***
Восемь пунктов(с. 311). – Журн. «Гостиница для путешествующих в прекрасном», М., 1924, № 1 (3).
Печатается по тексту первой публикации. Датируется февралем-мартом 1924 г. по времени выхода в свет журнала (см.: История русской советской литературы: В 4 т. М., 1967, т. 1, с. 768).
Декларация «Восемь пунктов» была в основном написана Шершеневичем. На это указывает то обстоятельство, что ее центральное ядро (пункт 3) составила опубликованная ранее статья Шершеневича «О терминологии и об идеологии. (Дискуссионно)» (газ. «Зрелища», М., <1923, сент.>, № 53, с. 4–5), полемически направленная против статьи А. В. Луначарского «Еще о Театре Красного быта» (газ. «Известия», М., 1923, 1 сент.). Если Луначарский защищал «красный», или «революционный» театр в отличие от экспериментаторского театра Мейерхольда, Шершеневич выступил оппонентом Луначарского, противопоставляя режиссерскую деятельность Мейерхольда «натурализму Художественного театра и модернизму Камерного» (подробнее см.: Gordon McVay. Vadim Shershenevich: New Texts and Information. – Russian Literature Triquarterly, Ann Arbor, 1989, № 22, р. 295–296). О том, что автором декларации явился Шершеневич, свидетельствует и тот факт, что основные ее пункты в идентичных выражениях излагаются в его же «Открытом письме Александру Кусикову». – Нак., Берлин, 1924, 10 февр., № 34 (551).
С Гост., на страницах которой напечатана декларация «Восемь пунктов», формально связан окончательный разрыв Есенина с имажинизмом.
Печатный орган имажинистов (издавался на протяжении 1922–1924 гг., вышло четыре номера) затевался основательно и на долгое время.
Первый номер открывался редакционной статьей, названной не без позы «Не передовица». В ней читатели нового журнала приглашались в путешествие по «прекрасному», т. е. искусству, и это «прекрасное» мыслилось авторами как нечто оторванное от жизни, существующее вне социальных потрясений и политических программ: «Не в строении однодневного быта, не в канонах политических программ <…> видим мы путь художника и егобольшую тему». В качестве основного требования к искусству выдвигалась аполитичность: «Поэт – это тот безумец, который сидит в пылающем небоскребе и спокойно чинит цветные карандаши для того, чтоб зарисовать пожар. Помогая тушить пожар, он становится гражданином и перестает быть поэтом» (Гост., 1922, № 1).
В первых двух номерах Есенин печатался охотно. Он писал Мариенгофу из Парижа (весна 1923 г.): «Стихи берегу только для твоей „Гостиницы“. Есть чудесные».
Возвратившись после зарубежного путешествия в Москву, Есенин, после некоторых колебаний, все же отдал в 3-й номер Гост. свою «Москву кабацкую» («Мне осталась одна забава…», «Я усталым таким еще не был…» и перепечатка «Да! Теперь решено. Без возврата…»). Этот номер Мариенгоф открыл подборкой собственных стихотворений, а есенинский цикл поместил после, что не могло не задеть Есенина: во всех предыдущих номерах журнала произведения располагались строго в алфавитном порядке фамилий авторов. 7 апреля 1924 г. в письме «В правление Ассоциации Вольнодумцев» Есенин напишет: «…в журнале же „Гостиница“ из эстетических чувств и чувств личной обиды отказываюсь участвовать окончательно, тем более что он мариенгофский.
Я капризно заявляю, почему Мариенгоф напечатал себя на первой странице, а не меня» (т. 7, кн. 2 наст. изд.).
Хотя создатели и подписали декларацию «Восемь пунктов» в числе других именем Есенина, поэт, конечно, не разделял отдельных ее положений (например, такого: «Имажинизм борется за отмену крепостного права сознания и чувства»). Кроме того, и здесь не могло не задеть Есенина то обстоятельство, что Мариенгоф расположил подписи под декларацией в алфавитном порядке… имен имажинистов. Таким образом, подпись Анатолия Мариенгофа оказалась на первом месте, открывая список, а Сергея Есенина – на последнем, завершая его.
В последнем, четвертом номере Гост. Есенин среди ее «постояльцев» уже не значился, хотя в опубликованном в предыдущем номере анонсе было заявлено и его произведение: «В № 4 „Гостиницы“ прочтете Мариенгофа: „Вавилонский адвокат“, фарс; Шершеневича: „Великолепные похождения“, роман; Есенина: „Страна негодяев“, поэма». – Гост., 1924, № 1 (3). Отсутствовал литературный портрет Есенина и в опубликованных в 4-м номере «Масках имажинизма» Бориса Глубоковского (Гост., 1924, № 4).
Участие Есенина в группе имажинистов закономерно завершилось его заявлением о роспуске группы (31 августа 1924 г.).
С. 313…не напоминают ли пролетарствующий «Леф» и литературные октябристы из «На посту» – потемкинские деревни. – Леф (Левый фронт искусств) – литературно-художественное объединение. Создано в Москве в конце 1922 г. Возглавил ЛЕФ В. Маяковский, в группу вошли поэты (Н. Асеев, В. Каменский, С. Кирсанов, до 1927 г. – Б. Пастернак), художники (А. Родченко, В. Татлин), критики и теоретики искусства (О. Брик, Б. Арватов, С. Третьяков, Н. Чужак) и др. Лефовцы выдвигали идею искусства как «жизнестроения», теорию «социального заказа», призывали к созданию произведений, имеющих определенную утилитарную функцию (программа «производственного» искусства).
Объединение издавало журналы «ЛЕФ» (1923–1925) и «Новый ЛЕФ» (1927–1929). В 1929 г. по инициативе Маяковского объединение преобразовано в РЕФ (Революционный фронт искусств).
Литературно-критический журнал «На посту» (1923–1925, вышло 6 номеров, редакторы Б. Волин, Г. Лелевич, С. Родов), затем переименованный в «На литературном посту» (1926–1932, редакторы Л. Авербах, Ю. Либединский, А. Фадеев и др.), издавался Российской Ассоциацией пролетарских писателей (РАПП) и пропагандировал идеи группы «Октябрь». Выступая за «новое», «пролетарское» искусство, журнал провозглашал нигилистический подход к классическому наследию и, выдвинув лозунг «союзник или враг», к непролетарским писателям, так называемым «попутчикам» (подробнее см.: Шешуков С. Неистовые ревнители: Из истории литературной борьбы 20-х годов. Изд. 2-е, М., 1984. См. также коммент. к статье «Россияне»: т. 5, с. 540–547 наст. изд.).
«Октябристы» – игра слов: «октябристами» назывались члены одной из реакционных партий русской буржуазии; авторы имеют в виду консервативность эстетических позиций теоретиков РАПП.
«Потемкинские деревни». – В 1787 г. при осмотре Екатериной II южных губерний по приказу ее фаворита и ближайшего помощника Г. А. Потемкина (1739–1791) сгоняли народ в якобы строящиеся деревни, получившие затем название «потемкинских». Здесь: в значении фальшивые, искусственные.
С. 314.Творческое сознание еще не перешагнуло 61-й год. – Иными словами, не освободилось от устаревших догм, сковывающих творческое сознание; 1861 г. – год отмены в России крепостного права.
Приложения
В раздел «Приложения» включены фольклорные материалы: частушки и «Николины притчи». Частушки записаны Есениным, опубликованы в 1918 году. «Николины притчи» также записаны поэтом и переданы им А. М. Ремизову, который их обработал и напечатал.
В этом же разделе помещены выступления, заявления и высказывания Есенина, записанные другими лицами в виде стенограмм, интервью, бесед и т. п. Все материалы расположены в хронологической последовательности: это – неправленая стенограмма выступления Есенина на диспуте о пролетарской поэзии 26 января 1920 г.; записанная И. Н. Розановым 26 февраля 1921 г. автобиография поэта, «только что рассказанная перед этим»; беседа с Есениным корреспондента берлинской газеты «Накануне», подписанная инициалами «А. В.» (май 1922 г.); коллективное заявление для американской печати, опубликованное в газете New-York Times 2 октября 1922 г.
Отдельные краткие интервью были даны иностранным журналистам совместно Есениным и А. Дункан во время их заграничной поездки 1922–1923 гг. В газетах русского зарубежья нередко печатались пересказы фрагментов этих интервью, которые не дают целостного представления о высказываниях поэта.
В раздел не включаются также фрагментарные изложения в периодической печати России выступлений поэта, высказывания Есенина и беседы с ним, воспроизведенные мемуаристами, часто записанные через много лет после происшедших встреч и разговоров с поэтом. Такие материалы используются в комментариях.
Фольклорные материалы
Частушки
Частушки(с. 317). – Газ. «Голос трудового крестьянства», М., 1918, 19 мая (№ 127) – «Девичьи (полюбовные)»; 29 мая (№ 135) – «Прибаски»; 2 июня (№ 139) – «Страданья»; 8 июня (№ 144) – «Смешанные». В конце каждой подборки – помета: «Собрал С. Есенин».
В № 127 (19 мая) газеты перед подборкой «Девичьи (полюбовные)» помещены восемь частушек с подзаголовком: «(О поэтах)» и пометой: «Записал С. Есенин» (см. т. 4 наст. изд., с. 250–251, 460–462).
Печатаются по тексту газетной публикации с устранением в подзаголовке первой подборки союза «и» как явно лишнего, а также с исправлением в частушке «Я калоши не ношу…» (с. 319) последней строки (см. коммент.).
Автографы неизвестны.
Частушки, опубликованные в газете, кроме «(О поэтах)», накапливались у Есенина, вероятно, с детских лет.
В 1940 г. С. А. Толстая-Есенина составила «Собрание произведений Сергея Есенина». Обращаясь к редакторам этого собрания, она предлагала в качестве «Приложения» к основному тексту произведений включить вместе с несколькими другими материалами «Частушки», собранные и записанные Есениным. «Есенин, – отмечала она, – несколько раз говорил и писал о том большом влиянии, которое оказали частушки на его творчество. Напечатанные в этом сборнике частушки явятся, с одной стороны, как материал, иллюстрирующий связь Есенина с народным творчеством, а с другой стороны, как бы дополнением к собранию его произведений, т. к., несомненно, что очень многие из них написаны самим Есениным (всего в частушках 428 строк <столько же строк в подборках, напечатанных в газ. „Голос трудового крестьянства“>)» – ГЛМ.
Издание «Собрания произведений Сергея Есенина», подготовленное С. А. Толстой-Есениной, осуществить не удалось. На его основе С. А. Толстая-Есенина составила сборник «Сергей Есенин. Избранное», который был выпущен Государственным издательством художественной литературы в 1946 г. Ни частушки, ни другие материалы, предлагавшиеся составительницей в 1940 г. в «Собрание произведений Сергея Есенина», в «Избранное» не вошли.
Впервые в собрании сочинений частушки (кроме подборки «(О поэтах)» и четверостишия «Я калоши не ношу…») были воспроизведены: Есенин С. Собр. соч. В 3-х т. Т. 2. М., 1970, с. 398–412. Б-ка «Огонек».
Около 20 лирических миниатюр цитировалось в статье С. Кошечкина «Есенин слушает частушку…», помещенной в сб. «День поэзии» (М., 1966, с. 267–270).
Полностью газетная публикация перепечатывалась (с неточностями) в сб. «Есенин и русская поэзия», Л., 1967, с. 342–354 (с вступит. заметкой В. В. Коржана «Забытые частушки Есенина»).
Частушки – этот самый массовый жанр песенного народного творчества – Есенин полюбил с детства, не забывал и ценил на протяжении всей своей жизни.
Так, к одному из вариантов частушки:
Спит пуховая подушка –
Мои глазки – никогда,
Темны ноченьки не спятся, –
Любовь мучает меня.
(Симаков В. Сборник деревенских частушек… Ярославль, 1913, стб. 90, № 562), – возможно, восходит начало раннего стихотворения Есенина «Темна ноченька, не спится…» (первая публикация 1915; см. т. 1 наст. изд., с. 20, 443).
Поэт мастерски использовал частушку и в зрелые годы (например, в «Песни о великом походе», 1924; см. т. 3 наст. изд.).
О том, что начал он «с частушек, затем перешел на стихи», сообщал молодой поэт критику Л. М. Клейнборту в 1913 или в 1914 г. (Восп., 1, 168). «Стихи начал писать, подражая частушкам», – признавался он в одной «Автобиографии» (1923), а в другой (20 июня 1924), вспоминая школьную пору, заметил: «Влияние на мое творчество в самом начале имели деревенские частушки».
В годы, когда Есенин впервые «схлестнулся» с рифмой, литераторы, ученые-фольклористы относились к частушкам по-разному. Одни из них рассматривали «коротушки» как признак упадка народного творчества, отзывались о них с откровенным пренебрежением. Так, литератор А. В. Круглов в книжке, посвященной Алексею Кольцову, писал, что «русло русской жизни уже загрязнилось частушками…» (Друзья-поэты. А. В. Кольцов. Биография и характеристика. Сост. А. В. Круглов. – Бесплатное приложение к «Газетке для детей и юношества» на 1913/14 г., с. 59). В журнале «Женская жизнь» (в № 4 этого издания за 1915 г. была напечатана есенинская статья «Ярославны плачут») автор одной из публикаций безапелляционно заявлял: «Частушка не может рассматриваться как художественное творчество деревни. Частушка слишком бездарна, ограничена, мимолетна» (Ноэми. Частушки северных крестьян. – Журн. «Женская жизнь», М., 1915, № 19, 7 окт., с. 21).
Даже такой ценитель «певучих жемчугов», как «олонецкий ведун» Николай Клюев, и тот весьма критически воспринимал частушку. «…Приказная плеть, кабак Государев, проклятая цигарка вытравили, выжгли из народной души чувство красоты… – говорил он в 1919 г. – А тут еще немец за русское золото тальянку заместо гуслей подсунул… Народился богатей-жулик, мазурик-трактирщик, буржуй треокаянный. Сблазнили они мужика немецким спинджаком, галошами да фуранькой с лакировкой, заманили в города, закабалили обманом по фабрикам да по заводам… И взревел досюльный баян по-звериному:
(Клюев Н. Медвежья цифирь. Публ. А. К. Грунтова и С. И. Субботина. – Сб. «День поэзии», М., 1981, с. 192–193)
Другие авторы – таких было большинство – видели в частушке простую и мудрую словесную и музыкальную форму, отмечали способность этого жанра народной поэзии быстро отзываться на все многообразие действительности, восхищались естественностью четверостиший с их удалью и сердечной тоской, с их добротой и хлесткостью. Вслед за Г. И. Успенским, опубликовавшим в 1889 г. очерк «Новые народные стишки» (откуда и пошло слово «частушка»), многие литераторы ценили в бесхитростных четверостишиях и двустишиях точное художественное отражение нравственной жизни народа. Философ-богослов и искусствовед П. А. Флоренский (1882–1937) ставил частушки в ряд шедевров мировой поэзии малых форм (см. его сб. «Собрание частушек Костромской губернии Нерехтского уезда», Кострома, 1909). «…В настоящее время, – писал в 1913 г. собиратель сибирского фольклора Ив. Чеканинский, – нет такой деревни, нет такого населенного уголка, где бы не пелись частушки…» (Чеканинский Ив. О частушках Енисейской губернии. – Журн. «Сибирский архив», 1913, № 6–8, с. 286).
В рязанских селах короткие (в две или четыре строки) песенки называли еще припевками, побасками, канавушками, страданьями. Исполнялись они под аккомпанемент балалайки или гармошки (тальянки, ливенки).
«Помню, – рассказывал ровесник Есенина С. Н. Соколов, уроженец села Кузьминского, – как и у нас, и в соседнем Константинове молодежь увлекалась частушками. Бывало, в погожий летний вечер пристроится на какой-нибудь завалинке гармонист, соберутся вокруг парни с девчатами – и начнется! Взмахнет самая бедовая платочком, притопнет каблучком – посыпятся припевки одна другой задорнее. За день – наработались, устали, да куда там – до утра готовы гулять… И мы, мальчишки, конечно, возле крутимся, нам тоже интересно, особенно Есенину…
И позже, приезжая в Константиново, он любил слушать частушки. Спросит, бывало: «Знаешь, кто частушки поет?» На мой ответ скажет: «Пойдем, может, споют нам». Приходим, слушаем, а он нет-нет да что-то запишет в книжечку…» (Кошечкин С. «До Сергея Есенина относящееся. Из записей разных лет». – Журн. «Юность», М., 1985, № 10 (365), с. 93).
О живом интересе Есенина к припевкам, своеобразном их исполнении свидетельствовали многие его современники.
«…Частушки… – замечал, в частности, В. С. Чернявский, встречавшийся с поэтом в военном Петрограде, – были его гордостью не меньше, чем стихи; он говорил, что набрал их до 4000 и что Городецкий непременно обещал устроить их в печать» (Восп., 1, 202).
Одно из первых появлений Есенина с частушками произошло на квартире Мережковских в марте 1915 г. «…Молодой рязанский парень, новый поэт «из народа»… – вспоминала позже З. Н. Гиппиус, – во весь голос принялся нам распевать «ихние» деревенские частушки.
И надо сказать – это было хорошо. Удивительно шли – и распевность, и подчас нелепые, а то и нелепо-охальные слова – к этому парню в «спинжаке», что стоял перед нами, в углу, под целой стеной книг в темных переплетах. Книги-то, положим, оставались ему и частушкам – чужими; но частушки, со своей какой-то и безмерной – и короткой, грубой удалью, и орущий их парень в кубовой рубахе, решительно сливались в одно.
Странная гармония. Когда я говорю «удаль» – я не хочу сказать «сила». Русская удаль есть часто великое русскоебессилие» (РЗЕ, 1, 83–84).
Частушки Есенин исполнял охотно.
В октябре 1915 г. в концертном зале Тенишевского училища в Петрограде состоялся литературно-художественный вечер «Краса». На этом вечере, как писал С. М. Городецкий, «Есенин читал свои стихи, а кроме того, пел частушки под гармошку и вместе с Клюевым – страдания… В неосуществившемся же издательстве „Краса“ были объявлены первые книги Есенина: „Рязанские побаски, канавушки и страдания“ и „Радуница“» (Восп., 1, 181).
В том же году в одной из петроградских квартир, вспоминал А. П. Чапыгин, «Есенин сидел на низенькой табуретке, обитой какой-то тканью, и, играя на гармошке, пел частушки. Частушки тогда были очень модны» (Чапыгин А. По тропам и дорогам. М., 1931, с. 290). В мемуарном очерке «О Сергее Есенине» А. П. Чапыгин отметил: «Частушек С.А. <Есенин> знал множество, а пел их, как поют деревенские парни» (Воспоминания-95, с. 156).
В начале января 1916 г. в Петрограде же Есенина слушала М. И. Цветаева. «Есенин, – писала она в очерке «Нездешний вечер» (1936), – читает „Марфу Посадницу“… Потом частушки под гармонику точно из короба, точно из ее кузова сыплющимся горохом говорка…» (Цветаева М. Проза, М., 1989, с. 270, 271–272).
На одной из молодежных вечеринок, рассказывает В. С. Чернявский, после стихов Есенин «принялся за частушки… Многие частушки были уже на рекрутские темы, с ними чередовались рязанские „страдания“, показавшиеся слушателям менее красочными. Но Сергей убежденно защищал их, жалея только, что нет тальянки, без которой они не так хорошо звучат. Пел он по-простецки, с деревенским однообразием, как поет у околицы любой парень. Но иногда, дойдя до яркого образа, внезапно подчеркивал и выделял его с любовью, уже как поэт» (Восп., 1, 202).
В другой раз, по словам В. С. Чернявского, Есенина «попросили петь частушки, напоминая, что у него есть, как он сам признался, и „похабные“. Погасили для этой цели электричество. По обыкновению, Сергей согласился очень охотно, с легкой ухмылочкой. Но простая черноземная похабщина не показалась слушателям особенно интересной… Начав уверенно, Сергей скоро стал петь с перерывами, нескладно и невесело, ему, видимо, было не по себе. И когда голос футуриста, читавшего перед тем свою поэму об аэропланах, вдруг громко произнес непристойно-специфическую фразу, пение оборвалось на полуслове, словно распаялось… Зажгли свет, и некоторые гости, в том числе и Есенин, стали расходиться» (Восп., 1, 205).
Пианист Всеволод Пастухов рассказывал, как на вечере в квартире Рюрика Ивнева в присутствии поэтов Михаила Кузмина, Георгия Иванова, Георгия Адамовича, Осипа Мандельштама Есенин читал свои стихи. Одних слушателей стихи оставили холодными, другие «были в каком-то телячьем восторге». Потом Есенин начал петь нецензурные частушки, и тут «оставшиеся холодными» «пришли в восторг». «Кузмин сказал: „Стихи были лимонадцем, а частушки водкой“» (РЗЕ, 1, 88–89).
Представленье об «озорных» или «нецензурных» частушках, что пел Есенин, дают два четверостишия, приведенные Георгием Ивановым в письме к В. Ф. Маркову (Ivanov G., Odojevceva I. Briefe an Vladimir Markov. Köhln; Weimar; Wien; 1994):
(Тексты частушек цит. по рецензии Н. А. Богомолова на вышеназванную книгу писем Г. Иванова и И. Одоевцевой. – Журн. «Новое лит. обозр.», М., 1995, № 11, с. 363)
Как вспоминал Рюрик Ивнев, пел Есенин частушки и на модную тогда тему – «Гришка Распутин и царица»:
– Это пел Есенин от лица царицы, – говорил Рюрик Ивнев, – там еще был диалог от имени одной из дочерей, а потом слова самого царя» (Бишарев О. Рюрик Ивнев. – Журн. «Лик», Донецк, 1995, № 1, с. 5).
Есенин пел «озорные», другие частушки в дружеском кругу и позднее. В один из вечеров в кафе «Домино» (1919 г.) звучали есенинские четверостишия о поэтах. А. М. Сахаров вспоминал: «Следуют частушки о Блоке, Ахматовой, Кузмине, Василии Каменском и других. Он чередует их с деревенскими мотивами, ухарскими и подчас вульгарными:
В зале слышен сдерживаемый смех, и вдруг раздается хохот. Есенин смотрит, недоумевая. И начинает доказывать, что ничего дурного он не сказал, что это дурные мысли у слушавших, что слово это есть отглагольная форма имени существительного, происходит от слова «шепот». Хохот растет… Он бросает петь и уходит с эстрады» (Сахаров А. М. Обрывки памяти. Вступ. заметка, публ. и подготовка текста А. А. Козловского. – Журн. «Знамя». М., 1996, № 8, август, с. 173).
Н. К. Вержбицкий вспоминал о времени пребывания поэта в Тифлисе в 1924 г.: «Есенин сам любил петь и сочинять частушки. Но из этих бойких народных миниатюр его память сохраняла главным образом лирическое. Он часто напевал:
(Вержбицкий Н. Встречи с Есениным. Воспоминания. Тбилиси, 1961, с. 89).
О любви Есенина к народным лирическим миниатюрам писал и Э. Я. Герман (Эмиль Кроткий; 1892–1913): «Певал он охотно частушки под гитару. Знал напевы нескольких губерний. Голос у него был, как говорится, „небольшой, но приятного тембра“. Ласковый, задушевный. Окинет слушателей улыбчивым взглядом и начнет своим характерным, немного в нос, говорком:
Посмотрит, точно спрашивая: хорошо ведь? – и дальше:
Эти частушки он пел у меня не раз. Любил их, а может, и потому пел, что любили их мы. Целый вечер, бывало, поет.
Хорош он был в такие тихие вечера» (Материалы, с. 157–158).
Первая попытка Есенина напечатать собранные частушки была связана, вероятно, с упомянутым выше Книгоиздательством «Краса». Весной 1915 г. Есенин писал из Петрограда М. П. Бальзамовой: «Извините, что я обращаюсь к Вам с странной просьбой. Голубушка, будьте добры написать мне побольше частушек. Только самых новых. Пожалуйста. Сообщите, можете ли Вы это сделать. Поскорей только» (см. т. 6 наст. изд.). Была ли выполнена просьба Есенина – неизвестно.
Летом того же 1915 года поэт сообщает из Константинова в Петроград Д. В. Философову: «Тут у меня очень много записано сказок и песен» (см. т. 6 наст. изд.). Вполне возможно, что под «песнями» скрываются и частушки.
Обещание С. М. Городецкого устроить печатание собранных Есениным частушек осталось невыполненным. Книгоиздательство «Краса», объявившее выпуск есенинского сборника, напечатало только книгу «А. С. Пушкину. Стихотворение С. Городецкого с примечаниями» и прекратило свое существование. Каких-либо конкретных данных о степени готовности к печати книги Есенина «Рязанские побаски, канавушки и страдания» не обнаружено.
Новая попытка напечатать собранные частушки была предпринята Есениным уже после его переезда из Петрограда в Москву. Опубликованные в газете «Голос трудового крестьянства» – пять подборок частушек, в том числе «(О поэтах)» – вобрали, надо полагать, только часть имевшихся у Есенина такого рода произведений. Были ли еще публикации – не установлено.
Готовя частушки к печати, Есенин провел определенную систематизацию материала, часть его сгруппировал тематически («Девичьи (полюбовные)», часть – по формальным признакам («Прибаски», «Страданья»).
Поэт собирал или, во всяком случае, подготовил для публикации в газете частушки наиболее выразительные, связанные с важными жизненными реалиями. Не случайно многие варианты этих четверостиший были широко распространены в России не только в годы их записи, но и раньше, и позже, бытуют они и в наше время.
Например, один из вариантов «есенинской» частушки «Пускай хают нас, ругают…» (с. 336) был записан в Тверской губернии еще в 1902 году:
(Симаков В. Сборник деревенских частушек… Ярославль, 1913, стб. 198; далее – Симаков).
Прошло почти столетие, но частушка не умерла. В несколько измененном виде она живет ныне в Московской области:
(Частушки от Светланы Калугиной. – Газ. «Вечерняя Москва», 1997, 12 февр., № 34, с. 8)
В Тверской губернии в 1911 г. пели такой вариант четверостишия «Наши дома работа́ют…» (с. 323):
(Симаков, стб. 549)
На Урале в 1913–1916 годах частушка «Милая сестрица…» (с. 321) звучала по-иному:
(Дореволюционный фольклор на Урале, Свердловск, 1936, с. 171)
К 1909–1913 годам относятся записи варианта частушки «Маменька ругается…» (с. 319) в Вологодской, Ярославской и Архангельской губерниях:
(Симаков, стб. 622)
Иной вариант той же частушки бытовал шесть десятилетий спустя, в 1973 году, в Ленинградской области:
(Молдавский Д. За песней, сказкой, одолень-травой. Л., 1975, с. 107)
Записанное Есениным четверостишие «Скоро, скоро Троица…» (с. 321) имело хождение в Северном крае в 1912–1913 годах в таком виде:
(Князев В. Избранные частушки Северного края. Л., 1936, с. 50)
По-иному звучала частушка в 1941–1945 годах на привалах среди воинов 3-го Белорусского фронта:
(Частушки в записях советского времени. М.-Л.; Наука, 1965 (Памятники русского фольклора), с. 364)
В 1927 году в московском издательстве «Современные проблемы» вышел сборник «Частушки родины Есенина – села Константинова. Собрали Е. и А. Есенины». Книга прибавила к есенинской публикации большое число бытовавших в Константинове частушек. Были среди них и лирические миниатюры, представлявшие собой варианты опубликованных поэтом. В частности, такие:
«С гор потоки, с гор потоки…» (с. 318) –
(Частушки родины Есенина…, с. 34)
«Милый пишет письмецо…» (с. 319) –
(Там же, с. 36)
«Милая подруженька…» (с. 319) –
(Там же, с. 32)
В газетной публикации частушки, входившие в раздел «Страданья», печатались в виде четверостиший. В сборнике «Частушки родины Есенина…» раздел «Страданье-любовь» состоял из двустиший. Здесь также были другие редакции записанных поэтом частушек:
«За страданье…» (с. 327) –
(Частушки родины Есенина…, с. 12)
«В небе звездам…» (с. 328) –
(Там же, с. 11)
«По заре…» (с. 330) –
(Там же, с. 13)
И в наши дни частушки, записанные Есениным, в разных вариантах бытуют в Рязанской области. Вот несколько четверостиший (сообщено Е. А. Самоделовой):
«Я плясала, топала…» (с. 321) –
(Запись 1985 г., с. Заборье, Рязанский р-н)
«Гуляй, милка…» (с. 331) –
(1985 г., пос. Солотча, Рязанский р-н)
«Страдатель мой…» (с. 327) –
(1982 г., с. Б. Озерки, Сараевский р-н)
Все варианты «есенинских» бытовавших и бытующих частушек учесть невозможно. Те или другие из них входят в разные сборники этого жанра, изданные в нынешнем столетии на русском языке. И потому многие собранные Есениным частушки можно с полным правом назвать классическими.
«Я калоши не ношу…» (с. 319). – В публ. газеты «Голос трудового крестьянства» (19 мая 1918, № 127) частушка дана явно с ошибочной последней строкой:
Это было отмечено В. В. Коржаном в примечании к частушке в сб. «Есенин и русская поэзия» (Л., 1967, с. 346): «По-видимому, опечатка в первой публикации. В записи М. В. Красножёновой (1913–1923) зафиксировано два варианта частушки:
(Институт русской литературы (Пушкинский дом), АН СССР, отд. рукоп., р. V, колл. 78, п. 5)»
В настоящем издании опечатка исправлена по тексту М. В. Красножёновой.
Известен также вариант, в 1911 году записанный в Архангельской губернии:
(Симаков, стб. 236).
«Проводила мужа…» (с. 326) – Эту частушку вспоминал Л. И. Каннегисер в письме из Петербурга к Есенину в Константинове (25 августа 1915 г.; Письма, с. 206.).
«Прокатился лимон…» (с. 327) – В газетной публикации дана сноска: «Лимон – образ солнца». В изд.: Есенин С. Собр. соч. В 3-х т. Т. 2., М., 1970, с. 405 в сноске же сказано: «Лимон – образ солнца (Прим. С. Есенина)». Возможно, это уточнение сделано по совету сестер поэта – Е. А. и А. А. Есениных – членов редакционной коллегии издания.
«Висожары высоко…» (с. 332). – Висожары (Стожары) – старинное русское название звездного скопления Плеяды, расположенного в созвездии Тельца.
Николины притчи
Записаны С. А. Есениным в селе Константинове.
Переданы А. М. Ремизову, в чьей обработке и опубликованы.
Имя святого Николая-чудотворца исстари почитаемо в христианском мире. Согласно «Житию святых», он родился около 260 г. в Мирах – главном городе Ликийской области (Малая Азия, IV в.), умер там же в глубокой старости. Рано посвятил себя служению Богу и, совершив паломничество в Палестину, обнаружил дар чудотворения: укротил на море бурю, уберег от разврата девиц, помог усмирить народное волнение, спас родной город от голода. У нас милостника Миколу, доброго странника, называли заместителем Бога на русской земле. Он почитался как защитник земледельцев от самых разных напастей, безотказный помощник в трудах крестьянских, как радетель морского дела, поборник бескорыстия и справедливости. В его честь на Руси воздвигались храмы, ежегодно отмечались два праздника: 9 (22) мая – Никола вешний, Никола травяной, теплый; 6 (19) декабря – Никола зимний, холодный. В эти дни по погоде судили о будущем урожае.
Образ Николы-угодника нашел поэтическое отражение в народных легендах, сказках, духовных стихах. «Часто собирались у нас дома слепцы, странствующие по селам, – вспоминал Есенин в «Автобиографии» (20 июня 1924), – пели духовные стихи о прекрасном рае, о Лазаре, о Миколе и о Женихе, светлом госте из града неведомого» (с. 14, наст. кн.).
«Очень рано узнал я стих о Миколе, – рассказывал Есенин И. Н. Розанову. – Потом я и сам захотел по-своему изобразить „Миколу“» (Восп., 1, 442). Так появилась есенинская поэма «Микола», впервые опубликованная в газете «Биржевые ведомости», Пг., 1915, 25 августа (см. текст и коммент. в т. 2 наст. изд., с. 12–16, 283–288).
Летом 1915 г. Есенин приезжал из Петрограда в Константиново. Из родного села он сообщал в город на Неве Д. В. Философову: «Тут у меня очень много записано сказок и песен» (июль-август 1915 г.). Возможно, в числе этих записанных сказок были и три притчи о Николе, которые позднее были переданы А. М. Ремизову.
С Алексеем Михайловичем Ремизовым (1877–1957) Есенин познакомился в марте 1915 г., вскоре после первого приезда в Петроград. Как вспоминал о том времени писатель, в его квартиру на Таврической «забредет „по пророчеству“, „ведомый рукой Всевышнего“, Н. А. Клюев… За Клюевым придет в нескладном „спиджаке“ ковылевый С. Есенин и будет ласково читать о „серебряных лапоточках“…» (РЗЕ, 1, с. 101). К этому времени Ремизов, помимо других произведений, напечатал книги «Посолонь» и «Лимонарь» (обе – 1907), а также несколько притч о Николае-угоднике (газ. «Голос Москвы», 1907; сб. «Гриф», М., 1913 и др.). Все это было написано на основе народных сказок, легенд, преданий. Характер своей работы над фольклором писатель определял так:
«…При художественном пересказе, когда по сличении всех имеющихся налицо вариантов какой-нибудь народной сказки материалом является облюбованный, строго ограниченный текст, все сводится к самой широкой амплификации, т. е. к развитию в избранном тексте подробностей лишь к дополнению к тому тексту, чтобы в конце концов дать сказку в ее возможно идеальном виде. Что и как прибавить или развить и в какой мере дословно сохранить облюбованный текст, в этом вся хитрость и мастерство художника» (Ремизов А. Письмо в редакцию. 29 авг. 1909 г. – Журн. «Золотое руно». М., 1909, № 7–9, с. 147).
Никола-угодник был любимым русским святым Ремизова. Когда Александр Блок опубликовал поэму «Двенадцать», Ремизов вместо изображенного в ней Христа предлагал свою замену. «Уж если необходимо возглавить „революционный шаг“, – замечал Ремизов, – надо было – не Христос, а Никола. Никола ведет своих горемычных. В одной сказке Никола говорит святым о русском народе: „Пожалел их, уж очень мучаются“ – он мог бы идти впереди! Тогда музыка была бы пламенной, народной» (Кодрянская Н. В. Алексей Ремизов. Париж, 1959, с. 104).
В 1917 г. Алексей Ремизов выпустил книгу «Николины притчи». В «Примечаниях» указывалось: «„Николины притчи“ основаны на народных сказаниях, сказках, быличках о Николе Угоднике…» Далее уточнялось, что автор пользовался сказками и легендами из книг А. Н. Афанасьева («Русские народные сказки», М., 1914 и «Народные русские легенды», М., 1914), П. А. Бессонова («Калики перехожие», М., 1861), Д. Н. Садовникова («Сказки и предания Самарского края», СПб., 1884), Н. Е. Ончукова («Северные сказки», СПб., 1908), а также «рязанскими сказками с. Константинова, переданными мне поэтом С. А. Есениным» (Ремизов А. Николины притчи. Пг., 1917, с. 123). В «Примечаниях» же был помещен алфавитный список вошедших в книгу притч и указаны их источники. Против трех притч: «Каленые червонцы», «Николин умолот» и «Свеча воровка» (явная ошибка, надо: «воровская») помечено: «Рязанс. г.» и названы их первые публикации в газетах (с. 124). В других публикациях, в том числе в издании «Николиных притч» 1924 г. («Звенигород окликанный», Нью-Йорк; Париж; Рига; Харбин), эти примечания отсутствуют.
О своем любимом русском святом Ремизов не забывал и в последующие годы. Так, имя Николы не раз появляется в некоторых главах ремизовской лирико-философской хроники событий в России 1917-1922-х годов «Взвихренная Русь» (полное изд. – 1927).
Что касается Есенина, то в варианте автобиографии (14 мая 1922, Берлин), вспоминая о Москве 1919 г., он писал: «Тогда мы зиму прожили в 5 градусах комнатного холода. Дров у нас не было ни полена. Однажды, чтоб растопить самовар, мы на лучины разбили две иконы» (см. наст. кн., с. 10 и 352). А. Мариенгоф, рассказывая о том же эпизоде, уточнил: «…пили чай из самовара, вскипевшего на Николае Угоднике…» (Восп., 1, 316).
Есенин последний раз печатно вспомнил о Миколе в 1924 г. – в «Предисловии» к неосуществленному изданию своих произведений. Поэт писал: «Я просил бы читателей относиться ко всем моим Исусам, Божьим Матерям и Миколам, как к сказочному в поэзии» (см. т. 5, с. 223 наст. изд.).
Три притчи, написанные А. М. Ремизовым на основе переданных Есениным сказок, печатаются по тексту издания: Ремизов А. Николины притчи. Пг., 1917, с. 28–29, 91–92, 93–95.
Автографы неизвестны.
Датируются 1915 г. (по пометам в «Примечаниях» в изд. 1917: «Год написания 1915»).
