Королева, герцогиня Альбукеркская, дон Гуритан, Касильда, дуэньи.

Вот и уехал он. Должна я быть довольна.

Но даже мысль о нем гнетет меня невольно.

Как ненавидит он меня!

И осужден

За то оставить двор.

Как ненавидит он!

Но, государыня...

Касильда, нет сомнений

Он страшный человек. Он для меня злой гений!

Я не могу забыть — как будто тяжкий сон.

Наутро должен был Мадрид покинуть он,

А вечером ко мне явились гранды в залу

На целование руки, по ритуалу.

Передо мной они склонялись все подряд;

Спокойна и грустна, терпела я обряд,

И, машинально им протягивая руку,

Разглядывала я, чтобы рассеять скуку,

Картины на стене. Потом взглянула вниз —

И вижу, что ко мне приблизился маркиз.

Увидевши его, других я не видала.

Шел медленно, играл ножнами от кинжала,

Порой сверкала в них полоска лезвия.

Казалось, не идет — ползет он, как змея!

К моей руке прильнул холодными устами —

И ненависти взгляд обжег меня, как пламя!

Он исполнял свой долг, как все другие, — что ж?

Нет, поцелуй его с другими был не схож.

Последний раз тогда я здесь его видала.

Как странно! У меня других забот немало,

Но думаю о нем все время. Этот взгляд...

Поверь, душа его черна, как самый ад.

Ах, он, как демон, мне внушает содроганье!

Касильда! Перед ним я слабое созданье,

Я только женщина! И по ночам во сне

Зловещим призраком является он мне,

Целует руку мне... Очнуться я не в силах,

И точно черный яд в моих струится жилах,

Пронизывает дрожь, как от холодных струй,

И леденит меня зловещий поцелуй.

Пустые призраки!

Да, хуже есть печали...

О, надо все скрывать, чтобы они не знали!

Я нищих встретила сегодня на пути.

Они ко мне тогда не смели подойти.

Еще стоят они с протянутой рукою.

Брось им мой кошелек.

О, с легкостью какою

Вы помогаете несчастным беднякам!

Здесь тоже нищий есть. Что стоит бросить вам

Словечко доброе? Он этого достоин.

Душой так нежен он — на вид суровый воин.

Он скучен. Разговор его невыносим!

Согласна. Все-таки поговорите с ним.

Граф, здравствуйте!

Дон Гуритан приближается, сделав три поклона, и со вздохом целует руку королеве: королева принимает поцелуй с небрежным видом. Потом он возвращается на свое место, рядом с креслом обер-фрейлины.

О, как добра и как прекрасна!

О бедный старый граф, поклонник ваш безгласный!

Как аист у воды, он терпеливо ждет,

Покамест в клюв его добыча попадет.

«Прощайте», «здравствуйте», одна сухая фраза —

Он сыт на целый день и счастлив до экстаза.

Молчи!

Увидеть вас — смысл жизни для него,

И больше он уже не хочет ничего.

Ах, что за красота! Какой ларец! Откуда?

Вот ключ, возьми, открой.

Резьба какая, чудо!

Он для святых мощей: наполнивши ларец,

Пошлю его домой. Как будет рад отец!

Нет, думать не хочу... Прогнать бы мысли рада!

Ступай и принеси мне книгу... Нет, не надо:

Мне не дают читать на языке родном,

А по-испански ведь читаю я с трудом.

Король... он увлечен охотой лишь одною:

Он за полгода был лишь десять дней со мною.

Хоть вы монархиня — судьбы печальней нет.

Королева снова погружается в задумчивость, затем опять как бы с усилием отрывается от своих мыслей.

Я выйду погулять!

При этих словах, властно произнесенных королевой, герцогиня Альбукеркская, которая до тех пор сидела неподвижно в кресле, подымает голову, затем встает и делает королеве глубокий реверанс.

Простите: этикет

Ее величеству лишь выйти разрешает,

Когда испанский гранд ей двери открывает.

Из них же не успел еще никто прийти.

Так что ж это? Должна сидеть я взаперти?

Меня хотят убить? Рассудок я теряю!

Как обер-фрейлина, свой долг я исполняю.

Опять мечтать? Нет, нет!

Позвать моих всех дам!

Скорее карты! Стол!

Останьтесь по местам.

Простите, могут лишь, согласно этикету,

С ее величеством делить забаву эту

Родные короля.

Так позовите их!

Из рода короля нет никого в живых.

Старуха гадкая, несносная дуэнья!

Пусть завтрак подадут!

И это — развлеченье.

Касильда, завтракать со мной ты будешь. Да!

Касильда вопросительно смотрит на обер-фрейлину.

В отсутствие его величества всегда

Ее величество одна изволит кушать.

О боже! И нельзя мне этикет нарушить?

Ни выйти, ни играть, ни есть, когда хочу?

Год, как я царствую, — какую жизнь влачу!

Я умираю здесь. Дворец — моя могила!

Бедняжка! Жизнь ее действительно уныла!

Нелепый этот двор, монашеский устав!

Все развлечение — смотреть, как старый граф,

Почтительно влюблен, стоит и ждет чего-то,

Как аист сторожа стоячее болото!

Придумай что-нибудь!

Раз короля здесь нет,

Вам власть дана сзывать министров на совет.

Да! Восемь стариков, надуты и зловещи,

Мне будут толковать наскучившие вещи:

О дряхлом короле французском и о том,

Что замышляет Рим... Мы дальше не пойдем.

Нет, что-нибудь еще придумай!

Погодите;

Ведь кавалеров есть немало в вашей свите.

Что, если нам позвать кого-нибудь сюда,

Кто молод и красив?

Касильда!

В чем беда?

Мне хочется взглянуть на молодые лица.

О государыня, должны вы согласиться!

Зараза старости всегда опасна нам:

Смотря на стариков, состаришься и сам.

Да, смейся, милая. Жизнь сердце охлаждает:

Как пропадает сон, так радость пропадает.

Нет, только тех минут я с нетерпеньем жду,

Когда могу одна гулять в моем саду.

Да, чудный уголок, действительно! Засады

За каждой статуей, притом из-за ограды

Деревьев не видать, так высока она.

Зато я там могу бывать совсем одна.

Ах, как хотелось бы на волю мне порою!

На волю? Если так, я это вам устрою.

Да, государыня; чем хуже мрак тюрьмы,

Тем более искать имеем право мы

Тот ключик золотой, что отомкнет засовы.

Он у меня в руках, и если вы готовы,

Наперекор им всем, я вам могу помочь:

Под маской в город мы уйдем в любую ночь.

О боже! Замолчи!

Легко и безопасно...

Довольно, никогда!

Я всех боюсь ужасно!

Зачем, зачем я здесь, а не в родной стране?

Как у родителей жилось привольно мне!

Мы бегали с сестрой в лесу и на поляне

Свободно. Иногда встречались нам крестьяне —

Мы с ними весело вступали в разговор.

Как были счастливы мы с нею до тех пор,

Пока не прибыл к нам с посольством из Испаньи

Какой-то человек, весь в черном одеянье.

«Принцесса, — он сказал, — вас ждет испанский трон!»

Прижалась я к сестре; отец был восхищен,

А мать заплакала. Теперь уж плачут оба.

Касильда! Здесь кругом все только мрак и злоба!

Я птичек привезла — нет больше ни одной.

Касильда, искоса поглядывая на обер-фрейлину, делает движение, каким сворачивают шею птице.

Мне не дают цветов страны моей родной,

И слова нежного ждала бы я бесплодно...

Я королева здесь — там я была свободна,

Да, ты права, стена ужасно высока,

И мрачен вечером наш парк. Тоска, тоска!

Издали слышится пение.

Что это — там поют?

Окончив труд тяжелый,

Проходят прачки там с реки толпой веселой.

Пение приближается, можно разобрать слова. Королева жадно слушает.

К чему щебечут птицы

В густой тени ветвей?

Твой голос серебристый

Всех певчих птиц нежней.

К чему на небе звезды

Блестят во тьме ночей?

Твоих очей сиянье

Небесных звезд ясней.

К чему цветок душистый —

Весною красота?

Прекрасней алой розы

Цветут твои уста.

Ведь песни райской птицы,

Живой души цветы

И звезды в ясном небе —

Любовь, все это ты.

Голоса удаляются, затихая.

Ах, о любви поют, и радость в их напеве!..

Мне сладко слушать их и больно.

Королеве

Мешает пение. Прогнать их от ворот!

Прогнать немедленно!

О нет, наоборот!

Пусть с миром здесь они проходят по аллее.

Пойдем на них взглянуть, там будет нам виднее!

Ее величеству нельзя смотреть в окно.

И этого нельзя! Ну что же, все равно...

Оставь, не для меня закаты в небе чистом,

Ни вечер, гаснущий в сиянье золотистом,

Ни песня мирная, звучащая вдали.

Сказала я «прости» всем радостям земли.

И видеть мне нельзя божественной природы,

И даже видеть мне нельзя чужой свободы!

Святых апостолов мы память ныне чтим.

Идемте.

Касильда делает несколько шагов к двери. Королева ее останавливает.

Как! И ты?

Приказ неумолим:

Ослушаться нельзя.

К себе пройдите все вы.

Теперь молитвы час настал для королевы.

Все уходят с глубокими реверансами.