– Вы небось в колхоз «Надежда» едете?

– Туда.

– Небось к Демьяну Афанасьевичу Кулугурову?

– Так точно.

– Зря едете.

– Почему зря?

– Раз я говорю зря – значит, это достоверно, – веско произнес человек и обернулся к нам с облучка экипажа.

– А вы кто будете?

– Я-то?.. Я буду Евстигнеевым, Иваном Даниловичем… Слыхали такого? Нету? А у Демьяна Афанасьевича я в сотрудниках работал…

Евстигнеев служил кучером в совхозе «Спартак» и согласился подвезти нас от станции до совхоза, всего верст двадцать, а уж от совхоза «Спартак» до колхоза оставалось три версты, их можно пройти пешком.

Кучеру на вид было лет, пожалуй, сорок, а вглядевшись, ему следовало дать и больше.

– Раз я говорю нельзя – значит, не надо! – повторил Евстигнеев и вдруг спросил: – На фронте бывали? И мне пришлось: два года, считай, что полностью на самом переднем провел, а уж потом в тылу служил: контужен был – поэтому.

– Сильно вас контузило?

– Как следует… И неизвестно куда: говорили, в нервы, дескать, в душу куда-то. А где душа?.. Да ничего: харчи будут, сон будет, а, гляди, и поправлюсь помаленьку!

– Поправитесь!

– Поправлюсь, чего нет! У нас степь, воздух чистый, директор – сам инвалид, в обиду не дает… А к Демьяну Афанасьевичу ездить нельзя! К нему неделю назад из района приезжали, а еще прежде из области были, тоже двое, да только враз обратно уехали: Демьян Афанасьевич отослал их прочь!

– Почему прочь?

– В них компетенции не было – они дела не понимали. А вам зачем к нему нужно-то?

– Мы людей описываем, которые работают хорошо.

– Для примера, значит, – произнескучер.– Дело правильное, пусть каждый знает, другой жить научится. Так и у нас в совхозе люди работают хорошо, вы к нам езжайте…

Оно и каждый может работать хорошо, когда его подробно опишут…

Мой спутник, художник-живописец, подумал-подумал и решил заехать в совхоз. Ему понравился наш кучер, он хотел запечатлеть его образ в своем альбоме, посвященном им труженикам советской земли. В альбоме должно быть не менее ста портретов, и каждый портрет должен изображать человека отдельной профессии – таково было желание художника. Кроме людей, занятых старым священным трудом, как-то: пахаря, сеятеля, кузнеца, лесоруба, пчеловода, – художник рисовал портреты людей и с более редкими профессиями: человека, борющегося с летучими песками, авиатора – истребителя вредителей сельского хозяйства, электромеханика гидравлической силовой установки, – и даже был некий Игнат Петрушевский, ихтиолог местных водоемов.

* * *

Суров был Кулугуров Демьян Афанасьевич. Он работал в застекленной, похожей на веранду пристройке к избе и встретил меня неприветливо. Склонившись над большим, прочно сделанным столом, который одновременно был и верстаком (к нему были привинчены тиски), Демьян Афанасьевич чертил какой-то план. Он кратко спросил:

– Что?

– Это я у вас хотел спросить, Демьян Афанасьевич: что? Я затем и приехал, – ответил я Кулугурову. – Вы открыли новый, простой способ увлажнения земли, за это вас уважают здешние люди, ваши земляки, мы хотим, чтобы вас уважали все…

Демьян Афанасьевич подозрительно посмотрел на меня.

– Не в том моя жизнь, – сказал он равнодушно.

– А в чем ваша жизнь?

Кулугуров оставил свое черчение и велел сесть на табуретку. Я рассмотрел своего хозяина, желая понять его: что он за человек? У него было простое лицо пожилого крестьянина с маленькими внимательными глазами, еще не выцветшими от возраста, полными мысли и жизненной силы. Я знал о Кулугурове немного: что он был колхозник-опытник, что в свое время он получил среднее агрономическое образование, что он ввел на полях своего колхоза и соседнего совхоза несколько агрикультурных улучшений, обеспечивших хороший урожай во время сильной засухи. А еще я слыхал, чтоКулугуров– человек замечательного ума, сурового нрава и большого трудолюбия.

Не отвечая на мой вопрос, он сам спросил меня:

– А в чем состоит горе жизни?

Я рассказал, что сам пережил и что знал по поводу горя.

– Нет, – сказал Демьян Афанасьевич. – Это все лишь печаль, что вы сказали, это естественные страдания жизни. А горе приходит, когда ты знаешь, как все нужно сделать и сообразовать, ты знаешь, как посеять и вырастить добро на свете, чтобы сразу всему твоему народу благо настало, а сделать того ты скоро не можешь, и сердце твое скорбит…

– В этом горе есть и радость, Демьян Афанасьевич, и радости даже больше, чем горя… Странно было бы, если бы без труда и без заботы, без противодействия всякое благо враз удавалось, – и пчела сколько бьется, чтобы наработать немного меду.

– Пчела – не пример, а насекомое… Не забота страшна и не труд, которые и по смыслу дела должны быть, а горестно противодействие от человека по его бессмысленности.

В пристройку вошла хозяйка, жена Демьяна Афанасьевича. Она указала рукой на стол-верстак:

– Ты бы днем-то делом занимался, а болтал вечером!.. Так и ходят, так и ездят: то один, то другой… Один работает, десятеро наблюдают, пятеро записывают, а трое на карточку снимают – откуда статься их всех тут накормить!

Хозяйка, сделав нам это нравоучение, ушла.

– Ассистентка! – сказал Демьян Афанасьевич. – Она мне помогает: без них нельзя. У вас тоже дома небось есть своя ассистентка?

– У меня нету: я сам при ней ассистентом.

* * *

Вечером Кулугуров повел меня на колхозное яровое поле. Яровая пшеница стояла добрая: тяжелый налитой колос обещал урожай того не менее, как сто пудов с гектара, – так считал Демьян Афанасьевич, да и каждому это было видно.

– А в прошлом году что здесь было?

– Обратно же яровые хлеба были, – ответил Демьян Афанасьевич. – Да, в прошлом лете худо было: ни одного дождя, поля одной весенней влагой питались, и собрали мы тут на круг со всего ярового поля – а в нем, считай, без малого семьдесят гектаров – колхоз у нас средний, даже малый, – собрали мы тут по шестьдесят пудов с гектара…

– Так это очень хорошо – ведь без капли дождя!

– Без дождя! Хлеб – он не только от дождя и солнца из земли растет: он растет от труда и мысли…

– А это что? – Я указал на шест с привязанным к нему наверху пучком старой соломы; шест стоял невдалеке посреди пшеницы, и высотой, считая от почвы, он был около трех метров; вглядевшись, я заметил далее еще такой же шест.

– Это вешки! – сказал Кулугуров. – Они сквозь стоят по всему нашему полю и переходят на совхозное угодье… Мы их поставили по горизонталям, значит, на одновысотных линиях, как раз поперек уклона почвы. Таких, стало быть, линий, или поясов, у нас всего шесть, одни выше, другие ниже.

– А почему шесть?

– Оно бы можно и чаще, да пока что шесть. Вешки нужны нам для направления в зимнее время: по ним мы ведем прокладку снеговых плотин…

– Снеговых плотин?

– Нуда! А что?

В лице Кулугурова более не было равнодушия ко мне: в нем пробудился учитель, живущий в каждом человеке. Лицо его изменилось, глаза стали добрыми, он сросся душою с любимым, прекрасным делом и чувствовал сейчас наслаждение. Было видно, что вся тайна успеха его деятельности состояла в этом кровном, прочном срастании его натуры с его делом. А дело его было – хлеб для народа, размышляющий, изобретательный труд ради увеличения урожайности земли.

– Все, что есть на свете, – сказал он мне, – рождается из хлебного зерна. А вы знаете или нет, кто самый первый, самый лучший родитель хлебного зерна? У них это там (он имел в виду заграницу) фермерство, у них земля считается, как сырье для производства, они хлеб делают наравне со швейными иголками, патефонами и кинокартинами, а у нас, у нашего народа, земля считается священной, она матерь нашего существования, с ней мы связаны плотью и сердцем, а не ремеслом. Наш крестьянин-колхозник есть самый наилучший воспитатель хлебного поля, и оттого питательней нашего хлеба нету нигде… Вот что важно.

– А где теперь снеговая плотина?

Демьян Афанасьевич взглянул на меня сердитыми глазами: эка, дескать, существо – стоит ли для таких и хлеб растить!..

– На небе сейчас, в облаках наши плотины…

Я посмотрел на него, Кулугуров тогда улыбнулся, нрав его смирился, он опять увидел ученика, а не противника. Он сел под стеной растущего хлеба и сказал:

– Я смолоду понял, где у нас слабость в сельском хозяйстве. Страна у нас большая, глубокая, континентальная, это великаясуша,только и всего. А значит, что? Значит, засуха в русской равнине – не случайное дело, а органическое свойство нашего климата, и хоть раз в пять лет, а целые области у нас бывали безродными. Что нам делать на первый случай? А вот что: нужно зиму заставить работать на лето, нужно весь снеговой запас влаги впитать в почву, нужно остановить поверхностный сток воды с полей – от этого и почва перестанет истощаться, а то ведь вода из нее все соли выгребает и сносит прочь в прорву оврагов… Не я это придумал: я только характером тверже оказался и добрую мысль до дела довел…

* * *

Вечером Кулугуров сказал своей жене:

– Сходи, Аграфена Максимовна, за Петром Павловичем, пускай чай приходит пить.

– Ты бы план водоспуска для плотины сперва начертил, а потом гостей созывал…

– Эх, диктатура! Самому, что ль, идти?

– Сиди уж… Чего на ужин-то сготовить? Лапшу молочную будете кушать?

– Годится! – согласился хозяин.

Петр Павлович Другачев оказался маленьким лысым человеком, похожим на старого деревенского плотника. С лица он был доверчив и кроток и говорил, лишь когда его спрашивали, однако говорил сразу складно и разумно, будто речь находилась в нем давно готовая.

– Как ты, Петр Павлович, снеговую плотину построить сообразил? – спросил у него Кулугуров. – Людям знать нужно…

– А я не соображал! – сказал Петр Павлович. – Это наш председатель Степан Дмитриевич говорит мне в зимнее время третьего года: «Петр Павлович, чего у нас каток тяжелый такой без дела лежит. Ведь ценность пропадает». А у нас, по описи, и правда лежит при складе деревянный каток, весь уже рассохся, а все тяжкий. Откуда такой инвентарь, неизвестно; помнится, будто из МТС, а МТС говорит: «Нам без надобности, пользуйся, колхоз». А тут мне Демьян Афанасьевич задает вопрос: «Петр, дескать, Павлович, что с засухой будем делать? Надо побеждать ее». – «Надо, говорю, все надо. Чего ее не победить?»

– А ты сам-то, Петр Павлович, неужели не беспокоился таким вопросом? – спросил хозяин. – Что у тебя за спокойствие такое?

– Нету, Демьян Афанасьевич. Я не беспокоился.

– А почему такое?

– А я на вопросы отвечаю, Демьян Афанасьевич, я себя не томлю. Ты вот дал свой вопрос, председатель тоже спросил, куда каток девать. А я правильно вам отвечаю: надобно тем катком умять снег на поле, да не один раз, а два-три раза в зиму. А для чего умять и как? А так вот, как следует: надо прессовать и трамбовать снег полосами аккурат поперек склонения земли. Тогда что получится? Снег в тех полосах слегнет, зачерствеет, а весной прочий мягкий снег, что в промежутке был, потает, и вода от него тронется. А куда она тронется? Ведь наш черствый снег талой воде поперек лежит, ровно плотина, а покуда наша плотина растает, полая вода в почву уйдет, в нашу пользу – только всего и дела! Решил я так вопрос в уме и вижу: а ведь ничего не выйдет!

– А вышло же, Петр Павлович! В малости, правда, а вышло; площадь мала: у нас да в совхозе – всего девяносто гектаров. А надо бы гектаров тысячу подготовить.

– Пока что пустяк, – согласился Петр Павлович. – Три тысячи пудов добавки урожая взяли, да я не про то… А как, думаю, каток тянуть по сыпучему снегу: тяжко, как по песку. Тракторы у нас колесные – не возьмут! Лошадьми – они по брюхо поплывут: непрактично! Сказал я Ивану Даниловичу Евстигнееву, он кучером в совхозе служит, а главное – у него тоже свое движение мысли есть, сказал я ему: «Надо каток по снегу тянуть, как хочешь, нам надо». Он говорит: «Это неподъемно, лошадям мученье, я волов, говорит, советую поставить, десять голов; пускай они снег топчут и каток волокут, а яремную упряжку я вам сам соберу – дело специальное». Хорошо, а опять плохо: тут нивелировка нужна, и надо поле обмерить и сосчитать, где следует втугую мять; без счета, без плана толку быть не может. А я по счету слабый. И здесь Демьян Афанасьевич составил свое соображение, а потом он с женой своей, супругой, и еще с одним хорошим человеком направление всех плотин вешками разметили – без этого получилось бы одно безрассудство!

– Без плана нельзя! – сказала супруга хозяина; она собирала для нас ужин на стол и в этот момент вытирала запотевший графин с настойкой. – А и без кузнеца Василия Христофорыча вы тоже бы замучились! Кто ж, как не он, вам скребницы на каток сделал! Без скребниц-то снег горой каток накатывал, тут не то что волы, тут паровозы бы его не сволокли!

– И то так! – сказал Петр Павлович.

– А то как же! – согласился и хозяин. – Всем колхозом усилие делали, а дело, если без компетенции подумать, простое. Оно простое-то простое, да великое… А Григорий Матвеевич, а Василий Тихонович с женой, а комсомольское звено? Без них разве мы бы управились? Без народу никакое дело в руки не дается! – произнес Петр Павлович и, не стерпевши, попросил: – Наливай, хозяйка! Без вина, без счастья времени потеря.

– А вот я уберу графин-то, – сказала Аграфена Максимовна. – Времени ему потеря!

Мужики вздохнули, но смолчали. Не их была власть.

* * *

Наутро Демьян Афанасьевич сказал мне:

– Без зла плохо!

– Ну? А я думал без зла хорошо!

– Не понимаешь – вот идумаешь…Вот у нас, например, что вышло: ведь мы все по уговору, по доброй воле действовали, всего-то нас было десять человек, и то три тысячи пудов урожая набавили. А дали бы нам катки, да приспособили гусеничные тракторы под наше дело, да по всему району если снег обработать – мы бы и миллион пудов зерна добыли…

– Дело у вас новое, со временем все это будет…

– Со временем! Что со временем? Немедля надо! Ты сегодня пищу ешь, а не завтра, народ нынче желает в достатке жить – без отсрочки!.. А ты думаешь, легко нам было? Я здесь со многими организациями воевал: веры нам не было. Председатель волов жалел давать, директор совхоза обратно говорит: «Вы поля мне истопчете и землю твердым снегом настудите». Я сердце свое об людей ободрал! Спасибо парторгу в совхозе товарищу Студенцеву Евгению Захаровичу, тот прямо заявил: «Всякое здравое начинание надо поддержать, в том наш долг, а жизнь проверит на опыте: нужно оно народу или нет». И знаешь что? Евгений Захарович сам со мной да с Аграфеной Максимовной вехи по горизонтали ставил, с ним горя нету…

– А с другими есть?

– А с другими бывает великое горе… Мы бы могли взять добавочно миллион пудов, а взяли всего пустяк! Отчего? От людей!

– Значит, горе там же, где и радость, – в людях. Демьян Афанасьевич нахмурился.

– Лодырей у нас еще много… А есть еще и такие люди, которые вроде бы и заняты и хлопочут, а живут не в деле, а в суете…

Кулугуровзадумался, лицо его озаботилось, отражая неизвестную мне внутреннюю жизнь этого человека. Но, очевидно, мысль увлекла его в добрую сторону, потому что вскоре лицо его смягчилось.

– Надобно вот что… мне в кузницу к Василию Христофоровичу идти пора. А вы?

– В кузню и мне надо. Аграфена Максимовна говорила, кузнец у вас хороший.

– Кузнец у нас знаменитый. Мы с ним фрезерный плуг-культиватор по воскресеньям делаем. Нынче воскресенье как раз.

Кузница в колхозе была хорошо оборудована. Кроме обычных кузнечных установок – горна, вентиляторного дутья, наковальни, станков для ковки лошадей и ошиновки колес, – в ней было много инструмента и приспособлений для разных поделок, необходимых в большом хозяйстве, а также стояли токарный и сверлильный станки.

Кузнец Василий Христофорович был широкоплечий, сильный человек с черной бородой и черными же блестящими непроницаемыми глазами. Ростом, однако, кузнец был ниже среднего, сила его в высоту не пошла. В обхождении с людьми, судя по его отношению ко мне, он был вежлив и деликатен, как человек, много переживший.

Смущаясь, он показал мне конструкцию машины, над которой работал. Машина стояла позади кузницы под деревянным навесом. Это была трехколесная повозка, причем колеса имели большой диаметр – метра в полтора; под осями передней пары колес были параллельно подвешены на мощных пружинах два бесконечных винта с острыми, режущими гранями, винты эти приводились во вращение от колесной оси, посредством червячно-шестереночной передачи; однако, видимо, не все детали были собраны в машине.

– Это что?

– Пробуем сделать такой плуг, – сказал кузнец. – Демьян Афанасьевич говорит: нужен такой. Да мы сами видим, что нужен. Не знаем, что получится, в работе еще не испытывали… Постепенно думаем достигнуть!

– С хлебом мы теперь будем постоянно, – произнес Демьян Афанасьевич. – А народу не один хлеб – ему и мясо нужно, и сливочное масло, и молоко. Скота мы можем развести сколько душе угодно, лишь бы корму хватило. Вся забота теперь о травах…

– А плуг этот что: он луга и пастбища будет культивировать?

– Понятно, – сказал кузнец. – Мы им залежь и дернину будем освежать.

– И травы подсевать будем, – добавил Кулугуров, – дикая трава – несытная пища.

– Так что же, это – дело великое! Кузнец посмотрел на меня и задумался.

– Как раз великое! – сказал он затем. – Такое великое, что не знаем, как его осилим. На такую работу десять тракторов надо бы, так это колхозу пока невозможно.

– И как же вы думаете?

– А Василий Христофорович иначе придумал, – объяснил Кулугуров. – Он вот этот специальный плужок собирает, чтоб его свободно могла тянуть одна пара волов, ну, может, две пары… Волы-то у нас есть в колхозе.

– А разве нету готовых плугов, какие вам нужны?

– Есть, как нету! – отозвался кузнец. – Да все тяжеловаты для тяги. Нам легче нужно, мы хотим сами достигнуть… Тут думать надо много, и потом, надо на деле испробовать – тогда видно будет. Да ведь тяжела культивация эта – все одно что целину подымать.

– А надо! – сказал Кулугуров. – Надо! Рабочие и колхозники работают много, без мяса им нельзя.

– Давай, Демьян Афанасьевич, колеса отымать, – сказал кузнец. – Бери ключ, отпускай гайки, нужно подшипники проверить; видишь, колеса перекос вправо дают, не годится.

Я попрощался с Кулугуровым и Василием Христофорови-чем, с людьми, с которыми мне уже не хотелось расставаться; однако стоять у них над душой и отвлекать их от дела было совестно.

– Убываешь от нас? – спросил кузнец.

– Убывай, – сказал Кулугуров.

Я пошел на дорогу и шел тихо, не желая уходить из этой деревни, где люди размышляют и работают, заботясь о своем колхозе и обо всем народе.

Отойдя версты две, я остановился, подумал и пошел обратно в оставленную деревню. Я там мог оказаться полезным: я бы мог рассчитать, спроектировать и начертить водоспуск для прудовой плотины; я работал когда-то гидротехником.

Я вспомнил, что Демьян Афанасьевич занимался этой работой, и решил освободить его от заботы о водоспуске, взяв ее на себя. Может быть, он доверит мне одно свое дело и жена его согласится приютить в своем доме вместо гостя работника.