Мы идем полосою прорыва. Полосою, впрочем, она была мало времени, потому что под штурмующими ударами наших войск – авиации, артиллерии и пехоты – эта полоса вскоре резко раздалась в ширину по фронту и превратилась в вал полуовальной формы, катящийся вперед на запад.

Дымятся последние нижние венцы белорусских изб, сожженных врагом. Опалена огнем умершая теперь коричневая трава. Но еще чаще земля лишена всякой растительности – и живой и мертвой: огонь взрыл ее до глубины утробы, извлек наружу бесплодную глину, и земля лишилась всего, что было на ней живым, и лежит сейчас незнакомой и пустой.

Вот наш первый новый мост через реку Проню. По этой реке проходил огневой рубеж. Кто строил этот мост, чтобы живая сила наших войск могла вплотную подойти к противнику для последнего удара и оттеснить его прочь? Здесь работал старший сержант Дергачев, помощник командира взвода 2-й роты саперного батальона. Он работал почти на глазах противника, при его осветительных ракетах, под огнем его артиллерии, и к началу нашей артиллерийской подготовки мост был готов к приему атакующих войск и техники. Старший сержант Дергачев сумел тут же, невдалеке от места постройки, организовать заготовку и разделку лесного материала – в роще на нашей стороне. Товарищ Дергачев был известен как умелый хозяйственник и мастер мостового строительства. Однако этого еще мало, чтобы саперы спокойно, искусно и быстро работали под огнем противника. Для этого требуется, чтобы к Дергачеву его люди испытывали то особое преданное доверие, которое можно назвать властью над их сердцами. Товарищ Дергачев не первый день служит в своем батальоне, он является парторгом роты, и он уже давно расположил к себе людей, заслужив образом своей жизни и работой их уважение, воспитав в них солдатское терпение и стойкость, потому что он и сам мог стоять и работать возле самой смерти, под осколками мин и снарядов.

Всеми саперными работами для переправы наших наступающих войск через Проню руководил майор Алексеев – опытный дивизионный инженер. Он сумел построить черезводнуюпреграду, являвшуюся одновременно и огневым рубежом, три долговременных моста, двадцать один штурмовой мостик ипаромнуюпереправу. Этот офицер дал дорогу вперед нашим войскам, устремленным на прорыв всех линий обороны противника.

Далее, справа от дороги, наехав на немецкий дзот, стоит наш сгоревший танк. Сначала танк громил дзот из пушки, а затем наехал на него для окончательного сокрушения, пожертвовав собой. Чей подвиг скрыт в этой гибели? Здесь на фронте один старший офицер танковых войск рассказал нам историю одного танка. Этот танк последовательно раздавил восемь немецких пушек вместе с их расчетами, а на девятой пушке или на другом препятствии танк погиб. Возможно, что танк к этому моменту боя израсходовал свой боекомплект и командир его решил завалить телом машины уже полуразбитый, но еще не сдавшийся немецкий дзот. Положение погибшего танка, наехавшего на дзот, позволяло думать, что командир машины принял именно такое решение. Тогда мы здесь видим перед собой последний и наиболее возвышенный акт боевого подвига танкистов, коллективно, всем экипажем, повторивших подвиг вечного воина Александра Матросова. Старший офицер танковых войск еще не получил сведений о составе экипажа танка, давившего последовательно немецкие пушки. Немного позже имена героев станут известны и будут опубликованы.

Дорога вдет далее – военная дорога наступления. По ней мчатся тысячи машин. Создаются и расшиваются пробки. Войска спешат в сторону заката солнца, чтобы сбросить в пропасть вечного мрака и безмолвного забвения великих злодеев человечества, дотоле никогда не бывших на земле от самого начала времен. Войска воодушевлены своим нарастающим успехом – победа есть лучший источник мужества солдата. Поэтому на военных дорогах, упирающихся прямо в боевые поля, чувствуется сейчас праздничное настроение окончательно побеждающего народа. Вот деревня Сусловка. Здесь недавно, немного часов назад, отважно воевал пулеметчик ефрейтор Фролов. Он вел огонь из своего пулемета столь прицельно и губительно для неприятеля, что пробил дорогу в деревню для своей роты, и рота ворвалась в Суслов-ку вослед точным пулеметным очередям Фролова.

Опушка опаленного леса; перед опушкой поляна, покрытая фиолетовыми цветами – колокольчиками. Тут бился ефрейтор Аскерков из второго стрелкового батальона одного нашего пехотного полка. Наше подразделение долго задерживал и беспокоил огнем ручной пулемет противника. Ефрейтор Аскерков приказал рядовому Глебко прикрывать его из своего пулемета, а сам подобрался к немецкому пулеметчику и уничтожил его.

Далее уходит дорога. Руины белорусской деревушки, имя ее существует только на карте. На ее околице дрались, все время двигаясь вперед, прорубая путь огнем через трупы врагов, пулеметчик Еременко, комсорг пятой роты, и его второй номер Померан. Теперь они уже не здесь, они на западе.

Вот растут молодые березы, их здесь целая роща. Они уцелели случайно и стоят при дороге, словно кроткие дети.

За березами – пустое поле, а далее – сосновый лес. На том пустом поле недавно окончился бой. В том бою уже не в первый раз принимал участие командир медсанвзвода лейтенант медицинской службы товарищ Дмитриенко. Он вместе со своими санитарами шел в боевых порядках пехоты и первым приходил на помощь павшему, занемогшему от ранения красноармейцу. Лейтенант Дмитриенко на месте, на поле боя, под сплошным огнем делал перевязки, чтобы не упустить ни одной минуты времени, потому что упущенное время может унести жизнь красноармейца. Оказав первую помощь, лейтенант сам выносил бойца из огня и затем опять возвращался в бой и снова склонялся к тому, кому он был нужен. Красноармеец, видя офицера, спасающего его, чувствовал облегчение от страдания; он чувствовал в этом офицере своего старшего брата, заместителя отца.

Дорога идет далее. Живые образы героев – наших солдат и офицеров – сопровождают нас. Дорога упирается в огневой рубеж, но этот рубеж непрерывно движется вперед, за ним можно идти пешком, – и фронтовая дорога, которая служит направлением для сражений, является материальной летописью войны. Правда, эта летопись недолговечна, но кто сумеет прочитать ее вовремя и правильно, тот сможет восстановить картину минувших битв и понять смысл текущих военных событий.

Дорога от Могилева на Минск является дорогой битв, происходящих в эти дни, и на ней чрезвычайно явственно напечатан образ войны, и более того, – всматриваясь в этот образ, можно угадать тайну близкого будущего и, может быть, скорую судьбу нашего противника.

Почти сразу за Могилевом по дороге длинной очередью стоят побитые, изувеченные, пожженные, скорченные в уродов немецкие машины – автомобили разного назначения и орудия на тягачах. Кроме этой погибшей техники, нами здесь было захвачено более тридцати автомашин и двадцать орудий в исправном состоянии, которые тотчас же были использованы и пущены в дело. Здесь гвардейская танковая бригада гвардии полковника Ершова обошла минское шоссе с севера, затем сразу устремилась на юг и перерезала шоссе, перекрыв, таким образом, выход врагу с востока. В это время немцы, теснимые нашими частями с юго-востока и востока, ринулись на шоссе, спасаясь от истребления в районе Могилева. Возле прижавшейся к шоссе деревушки противник напоролся на нашу гвардейскую танковую бригаду Ершова и был ею нацело уничтожен или полонен в живой силе и технике. Быстрый маневр, точное сочетание своего действия с действиями других наших частей, выпиравших немцев с востока, обеспечили танкистам-гвардейцам блестящий исход боя.

Несколько дальше, в сущности это замечается непрерывно по всей дороге, видны следы сокрушительной работы «Илов». Вот в стороне от шоссе стоят два развороченных немецких танка. Они разнесены бомбами, воронки от которых зияют рядом с этими трупами машин. Часто встречаются изрешеченные и сожженные бомбовыми осколками автомашины, орудия, штабные автобусы.

Временами Минское шоссе идет вблизи лесов. Немцы в таких местах обычно вырубают деревья, чтобы отдалить лес от дороги и обезопасить дорогу от нападения партизан. Там, где немцы не управились вырубить лес, они огородили дорогу колючей проволокой и на той проволоке повесили множество пустых банок из-под консервов и прочие жестяные погремушки. Немцы рассчитывали, что как только партизаны коснутся проволоки, так погремушки зазвенят и тем укажут, что партизаны здесь вблизи. Партизаны, конечно, нападали безмолвно, не трогая погремушек, а в погремушки эти они гремели тогда и там, когда им нужно было отвести внимание немцев и держать в пустом страхе целые километры дороги. Более наивную и дурацкую военную «технику», чем эти консервные банки на колючей проволоке, трудно изобрести.

За лесом начались высокие хлеба. Из узкого проселка меж хлебов выехал «виллис», на котором ехало странное общество пассажиров: два советских офицера, немецкий майор и немецкий капитан. Оказалось, что два наших кинооператора углубились в сторону по полевой дороге, чтобы заснять там немецкую технику, накрытую нашим огнем. Из ржи к мирно работавшим операторам вышли немецкие офицеры – майор и капитан – и упросили киноработников взять их в плен и отвести в «гауптштаб». Кинооператорам было некогда, им нужно было работать еще до самого вечера, однако им пришлось исполнить настоятельную просьбу врагов и возить немцев до вечера. Немцы эти были опытными, закаленными в войне офицерами; каждый из них имел на рукаве алюминиевую бляху с надписью в одно слово: «Демянск». Это означало, что они состояли в отборных войсках, защищавших в свое время Демянскую крепость, которую, как известно, мы превратили в котел, где были выпарены огнем немецкие войска. Теперь эти немецкие офицеры командовали батальонами. Они ничего не могут сказать о своих солдатах: их батальоны уничтожены почти поголовно, а случайно оставшиеся в живых солдаты сдались в плен или бродят по кустарникам, ища какого-либо русского, чтобы поднять перед ним руки. Гитлеровские офицеры жадно пьют воду, они давно не ели, они на все согласны, лишь бы как-нибудь жить. Те, кто хотели стать господами мира, ныне согласны идти за жизнь в рабы. Как маньяки своего существования или как животные, они с жадностью глядят на белорусскую солнечную природу, боясь, что жизнь их может прекратиться…

Между деревнями Княжицы и Ермоловичи стоит новая громадная колонна омертвевших немецких машин. Здесь произошло быстрое и сокрушительное для противника побоище. Полк самоходных орудий майора Сегедина шел вперед севернее Минского шоссе, параллельно ему. По шоссе на больших предельных скоростях уходила на запад большая колонна противника. Тут были машины, полевые и зенитные орудия на тягачах, танкетки. Это была большая сила, которую нельзя было упустить живой. Майор Сегедин разделил свой полк пополам и мощным, точным огнем сразу одновременно накрыл голову и хвост немецкой колонны, придавив их намертво к земле с обоих концов, чтобы средняя часть колонны не могла двинуться ни вперед, ни назад. Немцы, оставшиеся на машинах посреди колонны, заметались меж двумя стенами артиллерийского огня. Тогда майор Сегедин направил огонь по центру колонны, затем по промежуткам меж центром и концами, все более сужая участок, обеспечивая тем надежное, сплошное уничтожение противника и его техники. Немцы не успели даже организовать отпора. Вся немецкая колонна осталась на месте, как металлический лом.

В этой быстро протекшей битве, совершённой, в сущности, на ходу, обозначилось наше искусство маневра, ставшее уже органическим искусством многих наших офицеров, наша способность владеть тайной современной войны, как войны движения, как сочетания скорости машин, мощности пушек и здравого решения командира при любой ситуации.

И снова идут рядом с дорогой ржаные нивы Белоруссии. Бредут старые крестьяне и крестьянки, возвращаясь в родные дворы. Старик с белой бородой несет по обочине дороги малое дитя, завернутое в одеяло. Мы беседуем с ним. История его обычная и страшная. Его внучку, двадцатилетнюю Марию, угнали немцы, а от нее осталась ему грудная правнучка, тоже Мария: чем ее теперь кормить, где найти женщину с грудным молоком? Прадед уже пробовал кормить девочку коровьим молоком, но оно не идет в пользу ее слабому тельцу, ребенок тает и, наверное, скоро умрет.

– А мне вот, скажи, никак смерти нету, – пожаловался нам старик. – Живу, и нет мне покоя на земле. Аль уж и этого последнего своего ангела я скоро потеряю? – указал он на томящегося ребенка. – Не живет от фашистов никакое дыхание!

Издали по дороге к нам медленно подвигалось что-то в облаке пыли. Мы рассмотрели приближающиеся предметы. Это брели четыре коровы – крестьяне их спасали от немцев где-нибудь в лесу и теперь гонят обратно в деревню. За коровами шел мальчик-пастушонок, лет восьми от роду, а рядом с ним шагал немецкий солдат и старательно подгонял коров хворостиной. Мы не сразу поняли, что это означает.

– Ишь он какой! – сказал про фашистского солдата старый прадед. – Только изо ржи вышел и уж к делу пристроился: я, дескать, и коров вам буду пасти, и угождать стану, только не трожьте меня…

Далее по пути нашего наступления также часто ведут навстречу нам пленных. Одна же небольшая группа пленных шла вовсе без сопровождающего красноармейца. Впереди нее шел рослый немец в очках и держал в руках, как охранную грамоту, бумажку; на той бумажке был по-русски написан адрес пункта, куда должны явиться эти военнопленные, и немцы аккуратно и быстро шли туда, боясь опоздать.

Вскоре из леса вышел целый немецкий батальон, считая по фактическому его составу: в этой группе пленных было не менее полутораста человек, среди них находились и офицеры. Немцы покорно шли походным строем. Их сопровождали шесть наших командиров, которые случайно встретились с этими немцами; полтораста немцев вышли к нашим шестерым командирам, подняли руки и поскорее попросили плена.

Дорога продолжается на запад, к нашему Минску, и далее. Снова ведут остатки умерщвленных на белорусской земле немецких частей; повсюду валяется разгромленная горелая техника врага, и трупы лежат возле нее. Однако мы уже давно громим фашистов насмерть. Это уже не новость. Новостью является гитлеровец, павший духом, враг, согласный быть хоть подпаском, враг, согнутый, устрашенный и низведенный нашим оружием до положения «твари дрожащей», враг, согласный обменять воинскую честь на самое жалкое физическое существование. Но отсюда уже начинается гибель гитлеровской армии, разложение ее изнутри от внешних, нами созданных причин, ее смертная роковая судьба, исторически давно предопределенная.

Плененный нами командир 41-го танкового корпуса генерал-лейтенант Гофмайстер высказал, не скрывая ненависти к военному германскому руководству, свое умозаключение об операциях в Белоруссии:

– Это не стратегия германского генерального штаба, а ефрейторская стратегия…

Другой пленный генерал, командир 60-й мотодивизии, Штайнкеллер, узнав, сколько за последние дни пленено нами солдат и офицеров, услышав, что одних генералов взято в плен 12 человек, воскликнул:

– До комизма много нервных потрясений!..

Отчего же в сознании немецкого генерала трагизм событий превратился в комизм нервных потрясений? Очевидно, потому, что его сознание уже больше не вмещало трагических фактов, фактов последовательно слагающихся и нарастающих поражений, и генерал начал воспринимать действительность как какую-то фантасмагорию, как нереальную комедию.

Что же произошло на полях Белоруссии?

Войска 3-го и 1-го Белорусских фронтов, прорвав оборону противника на широком фронте, разбили фланги 4-й немецкой армии. Потоками наступающих были одновременно смяты фланги соседних немецких армий – 3-й танковой армии, расположенной севернее 4-й, и 9-й армии, расположенной южнее 4-й. Фланговые дивизии этих армий оказались отброшенными в полосу 4-й армии.

Тем временем войска 2-го Белорусского фронта начали фронтальный удар по центру 4-й армии, рассекли ее боевые порядки и выбросили ее за Днепр.

На правом берегу Днепра немцы, в исполнение приказа фюрера, пытались оказать отчаянное сопротивление нашим наступающим войскам.

Главным бастионом обороны немцев на этом рубеже являлся Могилев; по словам самих немцев, Могилев был ими заранее превращен в крепость – укрепление Могилева началось еще с того времени, когда мы прорвали фронт на западном направлении и овладели Смоленском.

Это упорство на Днепре стоило немцам трех дивизий, почти полностью уничтоженных в районе Могилева: 12-й, 31-й, 337-й пд.

В те же дни войска 1-го и 3-го Белорусских фронтов, как громадные клещи, на концах которых двигались танковые силы, стремительно надвигались на Минск, обходя с флангов 4-ю армию и прежде сброшенные сюда дивизии 3-й танковой и 9-й армий.

Окружение немецких сил пока еще не было завершено, но немцы оказались в своеобразном долгом мешке, из которого выбраться им уже не удалось.

После прорыва днепровского рубежа и взятия крепости Могилев вся 4-я немецкая армия, вместе с дивизиями из соседних армий, устремилась на шоссе Могилев – Минск, с расчетом на быстрый отход к западу. На десятки километров минская магистраль была заполнена сплошными потоками немецких войск и техники; машины шли колоннами в два-три ряда, вплотную одна к другой, сосредоточившись, как в безумии, равняя скорость своего движения по той машине, которая двигалась всего медленнее.

С этого момента и начался окончательный разгром 4-й немецкой армии и влившихся в нее частей из других армий. Наша штурмовая авиация непрерывным потоком нависла сверху над потоком живой силы и техники немцев, бредущей по земле. С низких высот, точным прицельным огнем штурмовики для начала своей работы создали пробки в головных частях немецких колонн. Далее авиация стала громить и жечь немецкие машины и орудия, боеприпасы по всей длине отступающих колонн. Кроме того, авиация следила и за боковыми руслами дорог, выходящих на минское шоссе; оттуда стремились к магистрали дополнительные колонны немецких войск и техники. Авиация упреждала эти боковые колонны врага и уничтожала их еще до выхода на главную дорогу.

В то же время не менее мощно, чем авиация, действовали наши передовые подвижные отряды. Они обходили гигантские немецкие колонны с флангов и громили противника перпендикулярно и навстречу его движения, предварительно опередив его. А с немецкого тыла врага встречали многочисленные группы наших партизан, и противник вновь напарывался на огонь, на разрушенные мосты, останавливающие его движение.

Партизаны в эти часы и дни, решавшие судьбу Белоруссии, действовали во всю мощь своей боевой энергии. Нам довелось видеть место одного крупного побоища, где партизаны взаимодействовали с нашими войсками и авиацией. Севернее магистрали Могилев – Минск находится небольшая деревня Шепелевичи. Одна из немецких колонн хотела пробиться из Шепелевичей на шоссе, но вся без остатка погибла на лесных полянах западнее Шепелевичей. Тысячи машин разных назначений, сотни орудий, посев трупов – вот все, что осталось здесь от немецкого войска и оружия. Наша авиация накрыла тут немецкую колонну. Спасаясь от воздуха, немцы повернули в лес, но из лесу их встретили партизаны плотным, прицельным огнем; тогда немцы бросились назад, к востоку, – с востока же на них шла наша регулярная часть с задачей уничтожить противника. Немцы сразу же попали в котел: с запада их охватили партизаны, с востока наша наступающая часть, с воздуха их громила штурмовая авиация. Противник лег замертво: техника его лежит в руинах металлического лома, живая сила обращена втрупы.

Неизбежным следствием наших ударов по врагу явилась прежде всего потеря им взаимосвязи и управляемости своих отступающих частей. Немецкие войска превратились здесь, по словам пленного генерала, в «колоссаль стада людей и техники», то есть в толпу безрассудных людей, инстинктивно ищущую спасения от нашего огня.

Массы немецких солдат, используя леса и проселки, устремились к Березине, надеясь, что на этом водном рубеже они сумеют затормозить движение русских.

Но на Березине история повторилась, – правда, теперь мы имели дело с другим противником нашей Родины, однако более грозным и неистовым, чем противник 1812 года.

Наше командование, предвидя замысел противника относительно использования Березины для обороны, приняло меры, опережающие замысел врага. Наше командование заранее направило подвижные отряды в обход растянутого немецкого фланга, охватывая его с севера.

Передовые части немцев успели выйти на правый, западный, берег Березины и окопаться там. Наши подвижные отряды, нависнув с севера над флангом немцев, начали опускаться на юг, к шоссе, угрожая захватить все переправы через Березину. Одновременно часть наших сил начала при мощной артиллерийской подготовке форсирование Березины. На правом берегу реки были созданы наши плацдармы, слившиеся вскоре в один сплошной плацдарм, нависший с севера над городом Березине

Основные силы немцев, уже деморализованные, неуправляемые и плохо осведомленные, стали спешно переправляться на плотах, на лодках, на подручных средствах через Березину, не зная, что наши войска со встречного берега уже ожидают противника.

Особенно большая группа немцев сосредоточилась в лесах, вокруг удаленной от больших дорог лесной деревушки Жуковец, что за левым берегом Березины. Здесь, в глуши, немцы надеялись спокойно переправиться через реку. Наш огонь накрыл противника на воде, на левом берегу реки, и на подходах к берегу – ближних и дальних. Другие наши части, шедшие с востока, окружили одновременно район Жуковца – и началось побоище. Вся техника противника была оставлена им на месте, мы ее частью уничтожили, частью захватили исправной. Две с половиной тысячи немецких солдат и офицеров было убито, пятьсот уничтожено в момент переправы, и они все утонули.

Одновременно с правобережного плацдарма наши части ударили на юг, на город Березино, и в районе Березино произошла новая битва, ожесточенная в высокой степени, потому что немцы бились за то, чтобы удержать переправу, чтобы дать возможность своим войскам и технике, скученным в огромных количествах восточнее Березино, уйти на запад. Битва у Березино окончилась очередным поражением немцев: земля и в этом месте была покрыта трупами врага, и снова здесь возникло кладбище техники.

Но основные силы 4-й немецкой армии были в тот момент восточнее Березино – они двигались к реке и находились в районе деревни Погост.

Наша штурмовая авиация, продолжая свою работу, уничтожила переправу через Березину, отрезав таким образом путь отхода немцев. Затем, по одной команде, все наши силы – воздушные, наземные и партизанские – охватили основные силы 4-й немецкой армии, и началось сражение на полный разгром противника.

Наши бойцы и командиры хорошо понимали, что они участвуют в самом выгодном бою, который только существует: в бою на полное уничтожение противника, – им в случае успеха уже никогда и нигде более не придется встретиться с 4-й немецкой армией. Здесь можно сразу и лишь однажды совершить то, что при других условиях приходится делать два и три раза: снова и снова встречаться с битым, но еще не уничтоженным противником.

Сражение у Березины завершилось разгромом основных сил 4-й немецкой армии. Вся техника ее осталась стоять на месте, сожженной и изуродованной на шоссе и других многочисленных дорогах, ведущих к Березине. Только в районе минского шоссе на восточном берегу реки взято 3000 пленных.

Мы наблюдали достаточно в эту долгую великую войну, но нам еще не приходилось видеть мертвой почти целую армию с ее техникой и оружием, – армию, улегшуюся на полях и дорогах Белоруссии между Днепром и Березиной.

В июльском зное неподвижно стоит смрад человеческих и лошадиных трупов. Металлический частокол погибших машин делает дорогу труднопроезжей. Сотни наших людей – бойцов и граждан из местного населения – работают над захоронением трупов немцев и их обозных лошадей. Когда мы были в районе березинского побоища, возле деревни Погост, что восточнее Березины, нам сообщили, что пока закопано 5 ООО с лишним трупов немцев, но еще очень много трупов осталось лежать на поверхности земли.

– А сколько же здесь погибло немецких машин? – спросили мы у нашего генерала.

– А кто их считал? – сказал генерал. – Попробуйте их сосчитать, их не сосчитаешь!..

Мы медленно шли по этой дороге, ставшей погостом с кладбищем для главных сил 4-й армии противника; в эту армию входили восемь пехотных, три моторизованные, одна охранная и одна зенитная дивизии.

Стаи хищных птиц вьются в жарком небе над местом побоища. Один ворон опустился невдалеке от нас. Старый крестьянин, рывший яму, чтобы свалить в нее распухшую немецкую лошадь, остановился работать и задумался. Он был старый человек, он видел больше нас и был разумнее, чем мы.

– Я малолетком был, а он уже давно жил на свете! – сказал старый крестьянин. – Он и тогда уж пожилым был и теперь не ветхий, а все говядину клюет – и падаль, и человечину, что в поле валяется. И отец еще мне говорил про него – вот, говорит, Митрий, птица – сама злая, дурной пищей кормится, а живет долго: оба века живет, двести годов всего…

– Вы про ворона того, что ли? – спросили мы у старика.

– Про него, – произнес крестьянин. – Он небось и француза здесь в двенадцатом году замертво клевал, а теперь на немца сел – одна и та же птица, в том же туловище живет… Шу тебя, подлая! – Старик размахнулся лопатой и бросил ее в сторону ворона. – Не дело мертвого клевать, хоть и немца, клюй его живого!..

История, рассказанная нам крестьянином, была возможна. Старые вороны, живущие ныне на Березине, могли в своем детстве питаться трупами предыдущих противников России. Враги приходят к нам и остаются у нас трупами, но одни и те же вороны питаются ими последовательно и не устают жить, ожидая очередных врагов.

Мы выходим на берег Березины. Через реку уже стоит восстановленный мост с проездом в обе стороны. Поток грузов вперед и пустые обратные машины идут без всякой задержки. Наш специальный офицер следит за порядком на мосту. Он нас торопит, но мы останавливаемся. Справа, считая вверх по течению, на реке Березине стоит плот. На плоту лежат распластанные беспомощные трупы немцев. Плот приплыл, видимо, сверху, и он наполнен теми, кто пытался переправиться на запад у деревни Жуковец и кто встречен был нашим непроходимым огнем.

* * *

К окончанию этого березинского сражения, то есть 3 июля, клещи 1-го и 3-го Белорусских фронтов сомкнулись за Минском, и таким образом все, что еще уцелело от 4-й армии, а также остатки двенадцати дивизий из состава 3-й танковой и 9-й армий оказались в большом, но намертво закрытом котле.

Однако немцам было еще неизвестно, что они уже заключены в пока что еще просторный, но в конце концов безвыходный каземат. Успевшие ранее переправиться через Березину остатки разгромленных дивизий немцев снова устремились вдоль шоссе к Минску, чтобы исчезнуть на западе и там влиться в свои войска.

Но там, где оставшиеся немцы искали спасения, их ожидало новое испытание, на этот раз смертное и окончательное. Партизаны стали рушить дорогу на их пути, контролировать огнем движение противника, нападать на его колонны; наша авиация почти непрерывно сопровождала бомбами, пушками и пулеметами эту гибельную исходную дорогу немцев.

Партизаны оказались на высоте своего партизанского долга и воинского достоинства. Изложим лишь один образец партизанской работы.

Через реку Уса есть мост, теперь он уже заново отстроен руками наших саперов. Дотоле же, покуда магистралью владели немцы, здесь на одном и том же месте, через малую речную протоку, немцы семь раз строили семь мостов, считая с начала нашего наступления, – и все семь мостов погибли, так сказать, в младенчестве. Первый мост наши партизаны сожгли. Второй мост немцы построили с учетом опыта – они обвалили землей все его деревянные части на подходах и снаружи, чтобы огонь не поел его. Но партизаны не повторили своего прежнего способа: они теперь не сожгли, а взорвали мост. Затем пошла в вариантах борьба двух методов: немецкого и партизанского. Один тип моста немцы построили такой, что его равно трудно и взорвать, и сжечь. Партизаны тогда сняли немецкую охрану, а мост растаскали живьем по частям. Около этого моста и днем и ночью, постоянно скапливались сотни немецких машин, и тогда немедленно здесь появлялась наша штурмовая авиация, а немцы терялись в борьбе на два фронта – и с воздуха, и с партизанами.

Немцы, как гибели, стали бояться магистральной дороги на Минск. Поэтому они главными остаточными силами ушли с дороги на север – в леса и на проселки, а несколько их групп ушли южнее. Задача у всех них была одна: пробиться на запад.

Войска 1-го и 3-го Белорусских фронтов, продолжая главными силами стремительно и мощно двигаться вперед, оставили на внутреннем полукольце – с севера, запада и юга – небольшие заслоны с тем, чтобы обезопасить тыл и фланги своих наступающих войск. Следовательно, задача по окончательному сжатию кольца и уничтожению войск противника была возложена на 2-й Белорусский фронт, который выделил для этого специальные соединения.

Подвижные части левофлангового соединения 2-го Белорусского фронта, вырвавшись вперед, обошли с юга окруженную группировку, затем повернули круто на север – и этим отрезали все пути отступления противника на запад. Тем временем другое наше соединение нависло над противником с севера. В результате остатки немецких войск оказались окаймленными нашими частями со всех сторон и зажатыми в тесном пространстве восточнее Минска.

Судьба окруженной немецкой группировки, состоявшей из остатков двадцати пяти дивизий, была предрешена. Однако немецкие генералы, находившиеся в окружении, желали найти выход из безвыходного положения. Командование всей окруженной группой войск принял на себя командир 12-го армейского корпуса генерал пехоты Форстер. Он снесся по радио с главной немецкой квартирой. Главная квартира передала приказ фюрера: пробиваться на юго-запад и указала пункты выброски на парашютах продовольствия и боеприпасов, которые к этому времени были у немцев на исходе. Две ночи подряд немецкие самолеты сбрасывали грузы своим обреченным солдатам, но большая часть этих грузов попадала в наше расположение, потому что конфигурация и положение немецкого мешка или котла непрерывно, ежечасно менялись под нашим давлением.

Техника немцев остановилась вследствие полного истощения запасов горючего. В тягловое пользование под орудия пошли обозные лошади.

Генерал Форстер попробовал пробиваться в юго-западном направлении мелкими группами. Эти группы быстро и бесследно уничтожались нашими частями. Тогда Форстер изменил тактику: со стороны немцев начались мощные контратаки вдоль дорог большими группами, до 3–5 тысяч штыков в группе.

Такая группа, двигаясь по направлению к нашим частям, вытягивалась и удлинялась, отходя от основной массы немецких войск. Тогда с нашей стороны следовали удары по основанию, под корень такого вытянувшегося немецкого языка, и он оказывался отсеченным от основной группировки войск и уничтожался. Отчасти таким способом, отчасти благодаря концентрическим ударам наших войск по окруженным немцам вся немецкая группировка оказалась расчлененной на отдельные части, изолированные одна от другой.

Центральное руководство всеми разрозненными частями немецкого войска стало невозможным. Каждая группа действовала, как могла. Немцы поняли свою обреченность. Они начали прятаться по лесам, лишь ночами выходя на дороги и совершая набеги на белорусские деревушки в поисках пищи. К этому времени они уже поели всех своих лошадей и перешли на питание травой и ягодами, если им не удавалось за ночь добыть чего-либо более питательного.

Гитлеровские солдаты к последним дням своего существования в котле дошли до крайнего одичания. Они вырезали холодным оружием все население – от грудных детей до ветхих старушек – деревни Каралишевичи лишь ради того, чтобы взять всю бульбу (картошку) из этой деревни и сократить хоть на малое количество душ героический, непреклонный белорусский народ.

Наши войска продолжали тысячами уничтожать в лесах окруженных одичавших немцев. Другие тысячи, остервеневшие, грязные, давно потерявшие подобие солдата, в ужасе выходили из лесов с поднятыми руками и сдавались в плен.

Вместе со своими солдатами сдались в плен сломленные нашей силой, потрясенные духом немецкие генералы: Бам-лер, Эрдсмандорф, Штайкеллер, Траутт, Гофмайстер, Гиер, Тровитц, Клямт, Мюллер и другие.

Генерал-лейтенант Мюллер, командир 12-го корпуса, временно исполнявший обязанности командующего окруженными остатками 4-й армии, 9 июля признал дальнейшее сопротивление безнадежным, приказал подчиненным войскам сдаться в плен и сам вместе с группой солдат, находившихся в его соединении, числом в 3 500, штыков сдался на милость победителей.

Далее мы изложим еще одно событие. Оно имеет как бы частное значение, но в его частности выражается общая жалкая судьба гитлеровцев.

Старшина Куценко-Шелест возвращался со взводом на запад, в свою часть. Он только что отконвоировал в ближний тыл большую партию пленных немцев и теперь шел обратно воевать.

Старшина Шелест рассказал нам историю, что произошла на днях в здешних местах. Когда Шелест шел стороною дороги и наблюдал за колонной пленных немцев, ему пришлось проходить мимо многорядной колючей проволоки – наверное, здесь был прежде немецкий лагерь для русских военнопленных и для населения. На выходе из того лагеря на дорогу была построена, как обычно, целая деревоземляная крепостца: сооруженный из дерева и земли прочный бастион. Тут же, у входа в этот бастион и в лагерь, стоял на посту с автоматом в руках наш красноармеец, но какой-то слабый, изнемогший на вид. Этот красноармеец обратился тогда к старшине Шелесту с просьбой – забрать у него девяносто восемь душ сдавшихся немцев и отдельно получить их трофейное оружие.

Старшина приостановил свою общую колонну пленных и пошел с тем красноармейцем в глубь лагеря. Лагерь был велик. Тыльной дальней стороной он граничил с лесом. В лагере было пустое пространство, и только по земле были еще видны следы и жалкие предметы, что здесь находилось когда-то многочисленное население. Посреди опустевшего лагеря ныне остался лишь одинокий полуразрушенный барак. Вошедши в барак, куда повел старшину красноармеец, Куценко-Шелест увидел там около сотни немецких солдат, уже спокойно сидевших на полу и занимавшихся своим туалетом. Позади барака, на траве, было сложено отдельными аккуратными горками оружие немцев: автоматы, пистолеты и холодное оружие. Возле того оружия сидели четверо наших бойцов, больных и тощих на вид, однако они уже держали теперь в слабых руках по немецкому автомату. Постовой красноармеец доложил старшине повесть о последней участи этих немцев. Пять наших давних пленных красноармейцев, работавших прежде по дорожной части, брошены были немцами умирать в лагере, а прочие пленные, бойцы и гражданские люди, были угнаны на запад или умерли еще ранее. Оставшиеся больные красноармейцы не знали обстановки. А меж тем вокруг уже гибли и сдавались в плен целые немецкие дивизии. Эти девяносто восемь немцев бродили вблизи лагеря по лесам и решили сдаться. Но сдача в плен – это, как думают немцы, опасное дело: они боятся не только красноармейцев, но и жителей. Фашисты все же понимают, как они воевали и что они делали на советской земле; они боятся отмщения нашего народа. Тогда кто-то из этих девяноста восьми немцев вспомнил, что тут есть близко их же бывший немецкий концлагерь, и они все решили, что они сами залезут в тот лагерь и будут там находиться за колючей проволокой, как нормальные военнопленные, пока не явятся когда-нибудь за ними русские. Немцы подлезли со стороны леса под колючую проволоку и очутились в бывшем своем лагере. Теперь они почувствовали себя уже как бы под защитой закона. В бараке немцы увидели пятерых русских, которых они не ожидали здесь встретить; но немцы сообразили, что им нужно делать далее. Они молча, на глазах наших больных бойцов, сложили оружие, а один немец, говоривший хорошо по-русски, начал просить красноармейцев, чтобы они вооружились их оружием и вышли бы на посты для охраны заключенных в лагере немцев, как оно и быть должно. Красноармейцы сперва было подумали, что это какая-то немецкая хитрость, но потом, взяв оружие, поверили, и один красноармеец, что был покрепче, вышел к дороге и стал на пост. Так эти вояки организовали себе последнюю убогую судьбу.

Старшина Куценко-Шелест поднял этих хитроумных немцев и вывел их на дорогу к большой общей колонне, а красноармейцев посадил на попутную машину и отправил их в медсанбат на лечение и поправку здоровья.