Страшно бывает жить солдату… В сражении не страшно. О сражении я ничего сейчас сказать не могу, – вот когда домой ко двору вернусь после войны, доживу свой срок, предстану пред тихой домашней смертью – тогда и скажу правду, как бывает солдату в бою и что он чувствует, когда помирает; я это знаю, я сам помирал два раза в наступлении и не умер только по случаю. Я смерть знаю без остатка жизни, и знаю, что без смерти жизнь неполная и неправедная: смерть обязательно хоть раз должна прикоснуться к человеку, прикоснуться не намертво, однако же всерьез, – тогда человек чувствует себя на свете по-истинному, он после живет целиком. А родиться от родителей – дело малое, так и скотина рожается. Нужно еще для пользы, чтоб тебя смерть понянчила, чтоб ты гибель испытал и спасся от нее – иначе ты недоносок. Это ничего; гибель испытать и спастись хоть и трудно, но стерпеть можно – зато потом полным человеком будешь.

Страшнее бывает солдату другое дело… Раз мы шли маршем на новое местоположение и остановились ночевать по графику в одной попутной деревне. От деревни осталась самая малость – всего две здоровые избы, а прочие умерли от немцев в сожжении. Бойцы разместились все больше наружи, а я и еще некоторые, те, кто был в пожилом возрасте, мы стали в избу: в избе ночевать все ж надежней, и в сентябре месяце в Смоленской области по ночам душно не бывает.

В избе жило не одно семейство, а много погорельцев, и нельзя было сразу различить, кто там из хозяйской семьи, кто родня, а кто соседи-односельцы. В той избе одних детей было душ десять, да стариков со старухами пятеро душ. Однако главного человека мы сразу приметили, он всем давал указания – и старому и малому.

Ему было на вид не более десяти лет, а звали его Петрушкой. Как мы только положили сумки и разместились, так сейчас же тот Петрушка дал свою команду одной девчонке:

– Настька, опорожни кружку от картошечной шкурки: ты видишь, солдаты пришли – они пить сейчас будут. Войско всегда воду пьет!

И правда, пить нам нужно было. Я поглядел на Петрушку – много людей на свете, но двух одинаковых не бывает. Вижу, малорослый этот мальчуган, собою он худощавый, но головастый, и лицо у него спокойное, морщинистое и словно бы уже уставшее от житейской заботы, а маленькие карие глаза его глядели на белый свет сумрачно и недовольно, как будто повсюду они видели один непорядок и осуждали человечество. Одет-обут Петрушка был аккуратно, лапти на нем были из свежего лыка, штаны и рубашка из самотканного давнего рядна, но без прорех – где нужно, там заштопано, где потребно, там положена латка: исправный мужик.

До вечера еще время нам было; мы маленько уже обжились в избе и привыкать стали; солдат обвыкается с местом скоро – медлить ему некогда.

Этот малый Петрушка сам не действовал, руками он не работал, но всей жизни в избе и во дворе он давал свой устав и дополнительные параграфы. Я заметил, что и старики при Петрушке больше молчали – может, от досады, что малолетний надо всем в хозяйстве волю взял, а может, от удивления, что такой человек явился на свет и командует над ними.

Петрушка все замечал, всех наставлял в правилах, каждому сообщал какое-либо поучение.

Когда начали варить картошку на ужин в большом чугуне, Петрушка по ошибке сделал указание огню в печи:

– Чего горишь по-лохматому – ишь, во все стороны ерзаешь, – гори ровно, грей под самую еду, даром, что ль, деревья на дрова в лесу росли – организуйся в порядок!.. А ты, Настька, – обратился он к девочке, у которой было веселое живое лицо и сердце, наверно, доброе, потому что она не обижалась на Петрушку и работала как умела, не слушая его, – а ты, Настька, чего ты щепу как попало суешь: суй ее поближе к чугуну. И картошку опять ты очистила по-толстому, а надо чистить тонко – зачем ты мясо с картошки стругаешь: от этого у нас питание пропадает, я один раз тебе говорил, теперь в другой раз тебе замечаю, а в третий по затылку получишь!

– Чего ты, Петруш, Настьку все теребишь, – сказал один старик, что подшивал себе валенки, – чего она тебе? Разве сноровишься столько картох очистить и чтоб тебе тонко было, как у парикмахера, нигде мяса не задеть!..

– А вот надо сноровиться, дядя Игнат, – сказал Петрушка. – У нас на деревне в кожуре от картох за целый год сколько пищи-то пропадало? Можно бы две свиноматки лишние откормить и на выставку их послать, а на выставке нам медаль бы дали!.. И ты, дядя Игнат, чего ты в сумерках без очков шилом ковыряешь! Очки же есть у тебя, надень их на нос, а за уши нитки намотай, а то ты без очков ослепнешь скорей, будешь иждивенец. Просить у колхоза, где на вас добра набраться, дядя Игнат, аль ты малолетний!

– И то! – согласился старый Игнат. – Нюшка, подай мне очки… Умен ты, Петрушка, а я-то уж, значит, дурей и моложе тебя стал! Аль уж свет белый потухать над нами стал!

Петрушка обнаружил далее и на небе упущение. Он глянул в окно и заметил, что поверху плывут не те облака, коим положено быть в сентябре.

– Чтой-то облака-то, – говорит он, – свинцовые плывут – из них, считай, снег пойдет! Аль наутро зима спозаранку станет! Ведь что ж тогда нам делать-то: картоха – в поле, заготовок в хозяйстве нету, тогда помирать надо! Чего люди на свет рожаются, беззаботные головушки! Раньше бабка Марфа у нас в деревне жила – она у девок ребят морила, а ее в тюрьму советская власть на заключение посадила. Пускай бы лучше бабка целой была, при ней бы людей рожалось поменее и едаков-дураков избытка не было. А то ишь положение какое – на небе непогода и на земле порядка нету!..

Я уж давно привык жить, и на войне я давно, и страх я знаю редко – только от внезапности могу испугаться, но тут же опомнюсь. А тут я как-то оробел перед этим Петрушкой, он сморил меня своим злостным разумом, и другие люди тоже сморились от него. Говорил он не по своим летам, а как старик, но не было в его речи стариковской доброй души.

На ночь Петрушка всем распланировал место и каждому велел укрываться теплее, но тепла он желал тоже не от доброго сердца, а опять-таки из соображения пользы – чтоб харчи из человека не выветривались напрасно холодом.

Старики и старухи ни в чем почти не перечили Петрушке: должно быть потому, что они жили в чужой избе, а Петрушка, видно, был хозяйский сын, или оттого, что они рады были хоть как-нибудь теперь жить на свете, раз обратно пришла Красная Армия.

Когда мы все улеглись в порядке по указанию Петрушки, то в избе покоя не настало. Сам Петрушка вовсе не лег спать, потому что не управился еще с делами и заботами. Уснувшие дети бормотали и вскрикивали от ужаса, а иные вскакивали с места, и, поплакав, снова ложились, часто дыша своими маленькими оробевшими сердцами.