Чаликов вошел в мою комнату в каком–то расстроенном виде, поникший и даже несколько побледневший.

— Ну что, Чаликов? Опять зарвался? Опять не знаешь, куда деться? — сказал я благодушно и вовсе не желая упрекнуть в чем–то Чали–кова.

— Да, я, конечно, зарвался. Но все горе в том, что я не сам виной этого, а само оно. Понимаете ли? Само оно.

—То есть как это «оно само»? Мысль, что ли?

— Да, да. Конечно, мысль. Ведь нашему брату только от мышления и приходится зарываться. Больше не от чего.

— Ну и что же? — спросил я как бы рассеянно и как бы безразлично, хотя и догадывался, что у Чаликова что–то произошло.

— А то! Сегодня ночью я вдруг проснулся в состоянии какого–то волнения и даже болезни, взволновал меня не более и не менее как вопрос о том, что кругом меня творятся какие–то чудеса.

— Ну почему же это вдруг чудеса? А полегче разве ты не мог бы выбрать выражение?

— Не мог, именно не мог. И это не вопрос, а какая–то дубина, которой ударили меня по затылку. Дубина эта есть сведение всякого нашего чувственного восприятия на какое–то чудо.

— Чаликов, говори полегче. Говоришь ты сильно, но невразумительно.

— Да что там говорить! Ведь водород же не вода?

— И такие пустяки тебя взволновали?

— Нет, не пустяки. А в кислороде есть вода? Тоже нет. Значит, в водороде — нуль воды и в кислороде — нуль воды. А когда соединили два атома водорода и один атом кислорода, то вдруг появилась вода. Разве это не чудо?

— Знаешь, что я тебе скажу, Чаликов? Ты говоришь пустяки. И взволновался ты ночью тоже от какого–то пустяка.

— Ну какие же это пустяки? Ведь вы же утверждаете, что сумма нулей равняется единице или какому–нибудь другому числу, и говорите, что это не чудо, а только пустяки. Если из ничего появилось нечто, разве это не чудо? Ведь вся эта химия, которую мы долбили в школе, она же есть не что иное, как проповедь сплошного чуда. Скажите попросту, что всякая химическая формула всегда есть акт чуда, потому что она говорит о таком новом качестве, которое ни в какой степени не содержалось в составных частях этого предмета. Как же это вдруг у вас получается? Иван есть Иван, а не Петр; и Петр есть Петр, а не Иван. Но когда Иван и Петр сошлись вместе и стали пить чай, то оказалось, что нет ни Ивана, ни Петра, а есть еше какой–то Семен, то есть третий человек, который не похож ни на Ивана, ни на Петра. Да кроме того, Иван и Петр еше и исчезли при появлении Семена. И это вы не называете чудом?

— Чаликов, ты рассуждаешь очень механистически. Конечно, твой пример с Иваном и Петром говорит о самом настоящем чуде. Но этого же не существует на самом деле! А соединение водорода и кислорода — это явление вполне естественное.

— Вот, вот. Я тоже говорю о том, что чудо есть явление вполне естественное. И напрасно захаяли этот термин «чудо». Термип–то вы захаяли, а всю химию построили как науку о чуде.

— Ты слишком механицист и берешь вещи в слишком грубом и неподвижном виде. Ведь если ты рассуждаешь на основании учебников химии, то ты должен прекрасно знать, что водород существует не только в виде газа, но есть еще жидкий водород; и кислород вовсе не всегда только газообразен, а есть еше и жидкий кислород. Но если это действительно так, то в получении третьей жидкости из двух других жидкостей ты не имеешь никакого права находить что–нибудь чудесное. Это вполне естественное дело.

— Позвольте, позвольте. Я ведь вам говорю не о жидкостях, а говорю о превращении газа в жидкость. И не только это. Главное — то, что и водород и кислород, в каком бы виде вы их ни брали, в жидком или газообразном, все равно по своему качеству они ничего не имеют общего с водой, которая из них возникла и которая, между прочим, тоже вовсе не обязательно есть жидкость, но может легко превращаться и в твердый лед, и в газообразный пар.

— Но ты прибавь к этому еще и то, — сказал я, — что и другие внешнефизические свойства веществ тоже играют весьма немалую роль в вопросе о превращении одного элемента в другой. Так, например, масса вещества тоже мало о чем говорит по вопросу о переходе одного элемента в другой. Массы тел вполне можно исчислить арифметически, но о чудесной значимости четырех действий арифметики еще никто не говорил.

— Не понимаю, — отвечал Чаликов. — Как же это я вдруг должен расставаться с таким очевиднейшим и простейшим понятием, как понятие массы. Если рухнет понятие «масса», тогда ведь все мое чув–стпенное восприятие превратится в какой–то непознаваемый туман. Массы тел, конечно, существуют. Но я не могу сводить их только на одни количества. Переход и превращение тел одного в другое вовсе не есть только количественное превращение. Это превращение — вполне качественное, вполне физическое и телесное.

Вот тут–то я и становлюсь в тупик И на мое соображение о невозможности получения единицы из суммы нулей я у вас еще не нашел ответа.

— Ну а тогда нам с тобой будет необходимо порассуждать уже по–серьезному и совсем отвлечься от слепых чувственных ощущений. Ведь из тех же учебников химии ты прекрасно знаешь, что в основе материальных вещей находятся атомы, что эти атомы отличаются один от другого, что эти атомы обладают планетарной структурой и что они отличаются друг от друга именно структурой каждый раз своей планетарной системы. Свойства химических элементов меняются в зависимости от увеличения или уменьшения зарядов их атомных ядер, в том числе и от количества электронов, вращающихся вокруг атомного ядра При соединении кислорода с водородом происходит соответствующее изменение как общего положительного заряда молекулы воды, так и количества входящих в состав этой молекулы электронов. Если бы ты не рассуждал механистически, то зависимость свойств химического элемента от определенной структуры его атома и точно так же — зависимость молекулы от составляющих ее атомов тебя нисколько не удивляли бы, и никакого чуда ты здесь не увидел бы.

— Но, — сказал Чаликов, — атомистическое объяснение качества химического элемента опять представляет собой ничем не обоснованный скачок. Конечно, в основе слышимой мной мелодии лежат определенного рода движения волнообразной воздушной среды, воздействие этих волн на нашу барабанную перепонку и соответствующее раздражение слухового нерва. Но тот, кто слушает музыку, удивительным образом не мыслит ни воздушных волн, ни барабанной перепонки, ни слухового нерва. А иначе музыку могли бы слушать только профессора физики и физиологии. Какая там атомная структура кислорода, я не знаю. А что такое кислород, знает всякий. Поэтому, как мне кажется, и атомное объяснение химического элемента или химических соотношений тоже основано на чуде. А иначе вы должны признать, что нознавать кислород, водород и воду и пользоваться ими могут только профессора физики, да еше и не всякой физики, а обязательно еще молекулярной, атомной.

— Ну, я вижу, ты уж очень упорно задолбил о своем чуде Я тогда тебе скажу так, что ты уже вовсе не сможешь мне возразить Всякое целое таково, что оно, хотя и состоит из частей, вовсе не сводится на эти части, а есть некоторое новое качество, которое осмысляет собою все свои части, и из отдельных, взаимоизолированных вещей превращает именно в такие–то части и именно такого–то целого. Другими словами, получение нового качества из двух других качеств, не имеющих ничего общего между собою, есть просто результат применения диалектического закона единства противоположностей. Ты не диалектик. Поэтому тебе везде и грезятся только одни чудеса.

— Простите меня, мне это непонятно. Ведь вы же сами говорите, что от двух противоположностей должен произойти скачок совсем в друіую сторону. Вот этот скачок я и называю чудом, потому что его ничем обосновать нельзя, а приходится его допускать как ничем не доказанный, но в то же самое время неопровержимый факт.

— Ты рассуждаешь неправильно, — ответил я. — Ты понимаешь элементы, из которых состоит диалектический переход, слишком изолированно и слишком статично. Конечно, если в водороде содержится только нуль воды и то же самое — в кислороде, то возникновение воды из кислорода и водорода окажется каким–то чудом. Однако все дело в том и заключается, что понятия, которыми оперирует диалектика, вовсе не являются какими–то мертвыми и неподвижными камешками. В каждом элементе целого уже заложено само целое, заложена его возможность И вообще, вовсе не существует таких сущностей, которые были бы целиком оторваны от своих проявлений и не содержали бы в себе ровно никакой подвижности. Те противоположности, которые путем скачка переходят в неделимое единство этих противоположностей, еще до скачка уже содержат в себе способность этого скачка, его возможность, его зерно или семя.

— Но если так, то и в химии каждый элемент тоже не берется в мертвом и застывшем виде. В химии существует даже такой фундаментальный термин, как «валентность». А валентность и есть способность атома вступать в разные связи с другими атомами.

— Но тогда я не знаю, против чего ты возражаешь, — ответил я. — Если хочешь, так можно и сказать, что каждое диалектическое понятие обладает определенного рода валентностью, которая обеспечивает для него его переход в другое понятие и, в частности, скачок от противоположностей к их диалектическому единству, по своему качеству не имеющему ничего общего с теми противоположностями, из которых оно произошло.

— Конечно, диалектикам волей–неволей приходится понимать свои диалектические понятия как в принципе потенциальные для других понятий, или как валентные. Но ведь одной валентности очень мало для получения скачков. Ведь в химии мы имеем дело не просто с валентностью вообще, но существуют только конкретные валентности, которые определяются каждый раз своим собственным содержанием. Валентность всегда определенным образом целенаправленна. А целенаправленность атома зависит от его структуры. Изомеры в химии — это такие химические соединения, которые, с одной стороны, имеют одинаковый состав и молекулярный вес, ас другой стороны — различаются по своей структуре, и вот это–то структурное различие и ведет к появлению у изомеров различающихся химических и физических свойств, то есть к появлению разных веществ за счет структурно разного строения единых по составу молекул. Так, например, существуют две принципиально различающиеся по своим физическим и химическим свойствам кислоты, малсиновая и фума–ровая, все различие которых, с точки зрения их молекулярного строения, состоит только в изменении структурного места одного из элементов молекулярной цепочки, в изменении геометрического положения этого элемента относительно центральной оси структуры молекулы. Значит, если вы хотите сохранить в целости свою теорию диалектики, вы должны признать, что диалектические понятия не только валентны, но и структурно–валентны.

— Но как же это может быть иначе? — сказал я. — Само собой разумеется, что диалектические понятия не только подвижны, но и целесообразно подвижны. Иначе ведь диалектическое развитие будет лишено всякой структурности и превратится в хаос противоборствующих противоположностей.

— Вот видите: свою диалектику вам волей–неволей приходится приближать к учению о чуде.

Но тут я стал горячиться, и вышло много разных мыслей, но все они свелись к одной.

— Это не чудо, но простой живой организм. Ведь во всяком организме целое не только существует в каждой своей части, но и определяет каждую свою часть. Живому организму необходимы мозг, сердце, легкие. Разве это не структура организма? И если мы говорим, что организм, взятый как целое, определяет собою каждую свою часть, разве мы в таком случае не говорим о структурной природе организма? Если хочешь, я могу только сказать, что диалектические понятия не только статичны, поскольку определяются всякий раз в смысловом отношении, и не только динамичны, поскольку каждый раз создают еше и нечто иное, кроме себя, но обязательно еще и органичны, поскольку именно из них появляется организм, цельный и неделимый по своему существу, по представленный в виде целесообразно расположенных органов, несущих на себе смысловую силу всего организма.

—Так, так. Все это очень хорошо. Все это значительно углубляет и утончает обывательское представление о диалектике. Но даже и с такими добавлениями я все же продолжаю считать, что подобного рода диалектика только искусственно старается избежать понятия чуда.

— Ну, ну. Говори, в чем дело.

— А дело вот в чем. Вы, небось, не станете отрицать, что существуют машины. А что такое машина? Говоря обьщенным и прозаическим языком, это есть приспособление или устройство, благодаря которому один виц энергии переходит в другой вид энергии. Подобного рода определение, конечно, звучит вполне обыденно и вполне прозаично. Но дело вот в чем. Простейшая машина — это рычаг. Говоря попросту, имеется неподвижный и тяжелый камень, который я не в силах приподнять. Но я беру в руки какой–нибудь длинный металлический кол, один конец этого кола я помещаю под камень, а на другой конец начинаю давить вниз. И оказывается, что неподвижный, тяжелейший камень, который не поддается никаким человеческим усилиям для его поднятия, вдруг поднялся. Что же случилось? Вы скажете, что и при пользовании рычагом я все равно должен затратить какое–нибудь усилие; да, усилие я затрачиваю, но благодаря действию рычага это мое усилие получило совсем другую структуру. Вот эта–то структура и оказалась той силой, которая фактически приподняла камень. Но в чем же тогда дело? А дело в том, что невещественная структура производит вещественное действие. Это я и называю чудом.

— Постой. Почему ты считаешь, что рычаг есть невещественная сила? В нем все решительно вещественно, с начала и до конца. Да и твое усилие, при помощи которого ты нажимаешь на один конец рычага, тоже вполне вещественно.

— Ну какая же это вещественность, если из суммы нулей опять получилась у вас единица? Если вам это непонятно на рычаге, возьмите ту машину, которая называется системой блоков. И туг опять–таки груз весит сто килограммов, поднять его на высоту человеческого роста никто не может: а если он будет подвешен на канат или цепь, проходящие через известное количество блоков, то я, стоящий на другом конце этого ряда блоков, и с небольшим усилием, направленным на канат или цепь, поднимаю этот груз при самой ничтожной затрате своей энергии. И почему? А потому, что затраченное в данном случае человеческое усилие получило своего рода структурное строение, то есть просто потому, что невещественная структура оказала огромное вещественное действие. И что же, это не чудо?

— Все–таки, если говорить о чуде, то я говорил бы иначе, — ответил я. — Ведь когда при помощи системы блоков ты поднял огромный груз на большую высоту, это же не значит, что туг действовала какая–нибудь новая сила, кроме той, которую ты затратил. Твоя энергия осталась той же самой, которую ты применял без системы блоков и при помощи которой не мог сдвинуть груз с места. И та новая структура, которую получила бы энергия при использовании блочной системы, оказалась неотделимой от блочной структуры, а действие блочной структуры оказалось неотделимым от твоего энергетического акта. Следовательно, источник чуда совершенно неотделим от оформления того естественного материала, на котором это чудо проявилось. И тогда ты будешь прав, если скажешь, что все на свете есть чудо, но что в то же самое время всс на свете вполне естественно. То, что люди называют чудом, есть просто неизвестное им структурное действие вполне естественной действительности.

— Но тогда и к вашему определению диалектики вы должны кое–что прибавить, — сказал Чаликов. — Вы должны говорить, что диалектическое развитие не только требует повсеместного (пусть и разпосте–пенного) органического развития, но что этот всеобщий организм еще пронизан вовсе не материальными, а чисто структурными излучениями силового поля, без которых вообще невозможно объяснить взаимодействие отдельных и взаимно изолированных неподвижных вещей.

— Пожалуй, я с этим мог бы согласиться. Но только тебе придется отказаться от всемогущества чудес.

— Л вам придется отказаться от диалектики как от чисто логической системы понятий Если вы согласитесь, что диалектические понятия пе статичны и не динамичны, но органичны, то это значит, что ваши диалектические понятия есть особого рода живые существа, которые не только излучают из себя определенную силу, но эта сила всегда еще и структурно оформлена, всегда целесообразна и всегда достигает того, что ей надо. Правда, такое употребление диалектических понятий мало чем отличается от фиксации их чудотворного действия. Но я согласен не говорить о чуде, если вы согласитесь признать, что диалектические понятия суть определенного рода живые существа.

— Видишь ли, — сказал я, — ты заставляешь меня понять диалектическую структуру как–то фетишистски. Диалектические понятия суть действительно живые существа, но это не фетиши и не какие–то демоны.

— Но все–таки эта мысль нуждается в уточнении, — сказал Чаликов.

— Тогда слушай дальше· ведь мышление есть отражение действительности, а действительность бесконечна, следовательно, и мышление бесконечно. Действительность движется сама собой, самодвиж–на Но мышление есть отражение действительности. Следовательно, и мышление самодвижно Действительность создает всс то, что в ней есть, и на каждом шагу порождает все новое и новое. Следовательно, и мышление есть творческая сила, вечно порождающая собою все новое и новое. Поэтому, если мы говорим о том, что мысль порождает или переделывает действительность, то это мы говорим только потому, что хотим брать мышление в его полном объеме. Оно может порождать и переделывать действительность именно потому, что оно отражает собою саму действительность и подражает ее творческой силе. Но тогда избежать фетишизма или демонизма можно только в том единственном случае, если мы ни на одно мгновение не будем забывать, что мышление есть отражение действительности, то есть смысловая структура действительности, а не просто сама действительность в ее чисто субстанциальном или чисто вещественном состоянии. Если мышление возникает из вещей как их структура и смысл, то в этом случае никакая творческая сила мышления не будет страшной. Поэтому и смысловая структура действительности мне не страшна — она заложена уже в самой действительности и в мышлении только впервые проявляет себя. Другими словами, мышление есть тоже какой–то этап действительности, при помощи которого действительность только и может переделывать себя принципиально, то есть быть творческой. Другими словами, для объяснения смысловой структуры, действующей в вещах, вовсе не нужны демоны и фетиши, а значит, они не нужны и для толкования живой органичности диалектических понятий.

— А тогда, — сказал Чаликов, — если диалектические понятия не движут сами себя и не двигают ничего прочего, то кто же и что же двигает ими?

— А зачем тебе надо, чтобы кто–нибудь двигал или вообше что–нибудь было движущей силой? Мне кажется, ты слишком абсолютно разрываешь идею и материю. А вот Энгельс говорил, что идея, овладевшая народными массами, становится материальной силой.

— Но тогда дело для вас обстоит еще хуже, то есть хуже, чем в случае признания чуда. Ведь если идея, овладевшая народными массами, становится материальной силой, то уж тем более идея, овладевшая всей действительностью, тоже становится материальной силой. И тогда, во–первых, вся действительность только и состоит из чудес, а во–вторых, от такой действительности уже совершенно некуда будет деться ввиду ее абсолютности. Правда, отсюда вполне легко впасть в объятия абстрактного идеализма. Но вы, конечно, не впадаете. А всс–таки идею и материю в конечном счете придется признать только отдельными сторонами цельной и неделимой действительности. Фетишей и демонов не будет потому, что они в конечном счете тождественны с материальной действительностью. Поэтому, как мне кажется, мы можем согласиться на том, что чуда нет в смысле лет–ских сказок, но чудо есть в смысле самодвижной материальной действительности.

— Вероятно, я тоже так думаю, — ответил я. — Но только тогда я уже не буду абсолютизировать действительность до такой степени, чтобы с ней нельзя было бороться. В ней слишком много зла и слишком много всего отвратного, чтобы я мог оставаться спокойным при созерцании самодвижно развивающейся материальной действительности Никакая содержащаяся в ней идеальность не помешает мне бороться за лучшее будущее. Чудо есть действие невещественной структуры на вещь, которая обладает этой структурой. Но поскольку ничего невещественного не существует вне вещества либо существует в зависимости от него как его смысловое отражение, постольку никакими чудесами нас не испугаешь. И главное, не испугаешь нас в борьбе за общечеловеческое свободное и мирное благоденствие.

После этого мы еще долго говорили с Чаликовым, но, как мне кажется, ушел он от меня более спокойным, чем пришел.

— До скорого, — сказал он.