(Открытка, карандаш, из Куйбышева к В. М., 1938) Москва, 50–е Почтовое Отделение.

Валентине Михайловне Лосевой. До востребования.

№ 1 28/Х

Ехал очень хорошо. Прохладно (не лето) и без пыли. Соседка (помоложе) оказалась в моем духе (веселая, холодная, жизнерадостная, недоступная и общительная). Она же, как спортсменка, таскала и мои вещи. Погода теплая, ходят раздевши.

Начальство предлагает (почти требует) жить до 1 янв<аря>, ссылаясь на непедагогичность быстрого промелькивания курсов. Возражаю, но пока без успеха. Помещения у них ко времени моего приезда не хватило, так как пришлось кого–то экстренно вселить. В один день для меня отремонтировали комнату, в которую внесли кровать и стол. Удобства небольшие. Столовка тут же, в Институте. Сейчас читать не дали. Кажется, дадут только с будущей шестидневки.

Прости! Всегда с тобой.

А. Л.

(Открытка, чернила, из Куйбышева к В. М., 1938) Москва, 50–е Почтовое Отделение.

Валентине Михайловне Лосевой. До востребования.

№2

29/Х <1938>

Какая–то тут чертовая. Хотя я и написал в телеграмме «завтра читаю», но 28 и 29–го расписание оказалось забитым и читать не дали. До настоящего времени, т. е. до 2 часов дня 29–го, ничего не сообщают. Это — о литературе. Когда же я пошел насчет филос<офии> к декану истфака (согласно приглашению Сергеенкова), то этот декан премного удивился: откуда это такой курс и где для него часы? Сер–геенков в отпуску, заменяет его Мельниченко, который 27–го встречал меня любезно и даже дап машину для перевозки вещей. Сейчас выясняют у него. Декан Литфака говорит, что спешить мне нет никакого расчета, так как Вечерний Институт (для педагогов) будто бы тоже хочет взять меня на 60 часов. Чем все это кончится, не знаю.

А. Л.

(Без конверта, чернила) <В. М. из Куйбышева> №3 30.Х.38

Родная, вечная, глубокая, чистая, нежная, незаменимая, незабвенная, ясная, бедная, скорбная, бездонная, любимая, хорошая, дорогая, родная, родная, родная моя Ясочка! Разве можно все это выразить? Все эти дни хожу с мечтой сесть и написать тебе все, выразить тебе всю душу. Да ведь разве это возможно? Головушка моя, бедная моя, хорошая головушка! Ласка ты моя бездонная. Сколько ты мне открыла знания, чувства, сколько любви, ласки, нежности! Сколько мы с тобою познали тайн жизни, как нам открылась бездна и тайна личности, души, жизни!.. Доверчивая ты моя, простая ты моя, ничем не защищенная, наивная, благородная и печальная ты ясочка! Хожу–хожу, а в сердце все время тает и приливает, приливает и тает неизменная радость о тебе, о том, что мы с тобой существуем, что есть Бог, что жизнь наша осмысленная, что мы познали тайну и смысл жизни, что душа человеческая есть мысль Божия, что жизнь наша таинство и чудо, что в наших страданиях заложена глубокая мысль, что на глубине наших душ (пусть их поверхность волнуется) покоится сокровище любви, смысла, истины, живого ума, и царит ясная, простая, светлая улыбка, царит твой наивный девичий лик, бездонная и физичес–ки–ошутимая тайна вечно юной, вечно веселой, вечно неугомонной весны, сказки, какого–то вечно расцветающего и никогда не оскудевающего утра жизни, любви, бытия, божества. Ты моя утренняя, вечно юная утренняя, всегда молодая, всегда восходящая, всегда тихая и ясная, печальная и тайно радостная… Разве мы можем постареть? Разве ум, живой ум, душа, разве они стареют?

И сколько же хочется тебе тут начирикать, а — нельзя.

Представь себе, — ничего не делаю, а времени никак нет. Вот и сейчас надо спешить, чтобы день не прошел без письма к тебе.

Ну, с литфаком дела такие. Дают теперь уже, кроме 6 часов в неделю для 1 курса, еше столько же для II курса (который тоже еще не слушал античной литературы), так что 12 час. в шестидневку уже поставлено в расписание. Однако начинаю только 1 ноября и читаю 1, 3 и 5 дни, по 2 часа на обоих курсах, с 9 ч. до 1 часу дня. Истфак все еще перекраивает расписание и еще не дап часов. Вечерний институт тоже еще не дал часов. Таким образом, нагрузка будет порядочная, вроде той, которую я предполагал вначале; но она протянется, по–видимому, до декабря. До некоторой степени от меня зависит разбить всю эту массу часов на два приезда. Но начальство идет на это неохотно да, пожалуй, лучше и мне отделаться от этого нападения на меня часов сразу.

Живу я тут неуютно. Комнату, правда, побелили и вычистили, так что получилось нечто среднее между больничной палатой и одиночным заключением. Но обслуга совсем не положена, так что топить некому. А как раз завернули холода Хочу пойти к Мельниченке поговорить о твоем приезде, да заодно объяснить ему, что я не какой–нибудь мокрый петух, что мне нужна печь и нужна баба для обслуги. Баба–то тут есть рядом (конечно, с ребенком, и ребенок этот орет, как будто мухомору объелся). Но она служит уборщицей в другом корпусе и вечно отсутствует, а за ребенком смотрит ее родня. Я пробовал ей намекнуть, что–де печку бы не худо вытопить, но успеха этот намек не имел. Бабу, по–вицимому, бросил мужик, и ей самой до себя.

Не нравится мне и жратвенное дело. Столовка–то туг есть и неплохая. Там обедают и студенты, и профессора. Но, входя туда, я всегда думаю, что я иду кур воровать, а не обедать. Кроме того, сплошное мясо. С мясом у меня идет бой не на живот, а на смерть. Часто приходится комбинировать щи с чаем, яичницу с шоколадом, конфеты с хлебом. Ресторан довольно далеко и — тоже мясной. Институт — вообще на противоположной стороне города в сравнении с вокзалом. Улица Горького, где он помещается, это — набережная Волги, так что можно, в случае чего, питаться хорошим воздухом.

Отвратительно обстоит дело с светом. Я просил сделать мне настольную лампу. Сделали (не сразу). Но вот горе: электричество очень часто тухнет. Бывает, что света нет целый вечер. Как–то туг выпал вечер по Достоевскому целый вечер не было свету, шел проливной дождь, и было нечего есть. Особенно у меня плохо с питьем. Чай в столовке не всегда есть, да, кроме того, в 8 час. веч<ера> она закрывается (часы тут на час вперед в сравнении с московскими), так что с 7 час. по московскому тут уж нигде не найдешь ни капли. На ночь жую хлеб с шоколадом, а запить нечем.

И, наконец, что мне особенно не нравится, это — народ. Какой–то нелюдимый; необщительный туг народ. Никто меня не навестит, ни замдиректора, ни завкафедрой, ни декан; и никто не поинтересуется, как я живу. В одном коридоре со мною живет в общежитии ка–кая–то пара (он, кажется, преподаватель), но до сих пор я не только с ними не заговорил, но даже и не встретился нос с носом.

Но, конечно, все это пустяки, лишь бы удалось главное. Если удастся главное, то все это будет оправдано и осмысленно. Пока не начал читать, ничего не могу сказать, что будет. Ведь ты же знаешь, что жизнь моя и занятия мои — вроде пышного цветка в поле: пришел козел, и — нет цветка!

Насчет пекулиарных дел Проживаю я тут в день около 10 руб Но бывают разные неожиданности. Так, билет на Чеховского «Иванова» стоил 10 р. Потом вздумал розетки привинтить — 4 руб. Где туг баня, прачки, где туг почиститься, где взять постельное белье, — ничего не знаю и неоткуда узнавать. Христом–Богом выпросил у коменданта тюфячишко, одну простыню и одну маленькую подушку. Потом принесли и одеяло (летнее) Спрашиваю· «А 900 студентов вы чем–нибудь одеваете в общежитии» Ответ был лаконический: «Нет». — «Как, не одеваете?» — «Не одеваем. У них свое белье». Дескать, и тебе мы не обязаны давать. Но ты смотри, не вздумай еще привозить сюда чего–нибудь. Потом отсюда не увезешь. Да я все–таки думаю к твоему приезду что–нибудь тут выпросить.

Привези мне руб. 250 денег, потому что начинаю я читать поздно; и боюсь, как бы они не стали платить только по истечении месяца.

Был на «Иванове». Очень хорошая провинциальная игра. Сам Иванов был несколько бледнее, по зато его жена и его новая невеста были выполнены с большой искренностью и умением. Какие–то две провинциальные актрисы, не старые (фамилий их не знаю) с большим вкусом, прямо талантливо, с воодушевлением исполнили свои роли, так что я остался чрезвычайно доволен. Таких и в Москве не сразу отыщешь. Сидел во 2 ряду. На спектакле, конечно, не хватало самого главного. Знаешь, чего? Пожалуй, не нужно и говорить… Ясочка моя милая, хорошая, добрая, ласковая, родная, вечная! Тебя не хватало. Кого же еще? Тебя, родной, не хватало.

К 3. не ходил, да едва ли и пойду. Боюсь, хахаля спугнешь. Но адрес ее к твоему приезду узнаю.

Ясочка, нельзя ли будет тебе приехать еще разик, на шестидневку, так, эдак в конце ноября или в начале декабря? Ведь эти 12—14 часов, которые ты там даешь, я думаю, ты могла бы без особого труда возместить в дальнейшем, в течение года. Ведь и другие же могут и болеть, и отъезжать, и вообще нуждаться в замене. Ну, прости!

Твой вечно А.

(Открытка, чернила. Из Куйбышева к В. М., 1938) Москва, 50–е Почтовое Отделение.

Валентине Михайловне Лосевой. До востребования.

№4 ЗО.Х <І938>

С Литфаком решили так Чтение начинаю І–го ноября и читаю в I, 3 и 5 дни по 2 часа. Больше не дают. На истфаке декан, с кот<орым> я говорил, оказался плохим деканом. Потом нашелся другой, хороший, кот<орый> считает курс нужным и находит для него часы. Но расписание моих лекций на Истфаке еще не установили. Буду также читать ант<ичную> литер<атуру> на Вечернем; расписание составляют. Не сразу все это! Погода дрянь. 27–го было лето, 28–го — проливной дождь, 29–го — холод, почти мороз. «Оборудование» у меня дрянь: комната холодная и нет одеяла. С кормежкой тоже как–то не налажу. Ты все–таки приезжай. Что–нибудь сделаем. Завтра пищу подробнее.

(Письмо в конверте, чернила. Из Куйбышева к В. М., 1938) Москва, ул. Коминтерна, 13, кв. 12 Валентине Михайловне Лосевой

№5

31/Х <1938>

Милая, дорогая, незабвенная, хорошая!

На Литфаке начинаю читать завтра, с 9 утра. На Истфаке еще часы пока не установлены, боюсь, что чтение продолжили до двух месяцев. Обязательно жду тебя 7–го числа утром с № 74. Так как, может быть, не будет транспорта (ввиду праздников), то, в случае опоздания поезда, ты сама никуда не уезжай, а жди меня на вокзале. Поезда часто опаздывают. Мой поезд опоздал на 6 часов. Мы приедем сюда в Институт, где я надеюсь устроить тебе ночлег (если дадут кровать, то лучше всего было бы в моей же комнате; место есть). Если же в Институте не удастся, то что–нибудь вообще устроим. Приезжай, чтобы немного упорядочить мою жизнь здесь. А то как–то неуютно, одиноко, и некому помочь в хозяйственных делах. М<ожет> б<ыть>, наладишь тут с прачкой и пр.

Нет тут ни одного яблочка. Не привезешь ли? Или, лучше, пришли–ка по почте и побольше.

Вероятно, письма дойдут до меня, если будешь писать так: Ул. Горького, Педагогич<еский> Институт, 3–е общежитие (а может бьггь, и не дойдет, так как Институт занимает тут чуть не целый квартал). В случае твоего неприезда, телеграфируй. Отсутствие телеграммы буду считать как знак твоего приезда.

А Л.

(Открытка, чернила. Из Куйбышева к В. М., 1938) Москва, 50–е Почтовое Отделение.

Валентине Михайловне Лосевой. До востребования.

№6 1/ХІ <1938>

Родная, сейчас, наконец, читал. В первый раз. Кажется, «ничего». Кто его знает, как оно пойдет дальше. Только и надеюсь на тебя.

Сразу пошел в работу. Сегодня уже прочитал 4 часа (9 — 1 ч.) и еще предстоит 2 лекции (т. е. два часа) вечером. Выясняется такая нагрузка· на Литфаке I курс 6 часов в шестидневку, II курс — столько же и столько же в Вечернем Институте. Три раза одно и то же! Истфак все еще копается с расписанием. Но деканша уже все усвоила себе и даже сама хочет слушать античную философию. Но и без античной философии набирается 60x3 = 180 часов литературы. Привези «Критику платонизма» и «Диал<ектику> числа у Плот<ина>».

А. Л.

(Открытка, чернила. Из Куйбышева к В. М., 1938) Москва 19, ул. Коминтерна, 13, кв. 12 Лосевой Валентине Михайловне

№9

19/ХІ <1938>

В чем дело? Почему до сих пор нет писем? Ведь ты числа 13—14 должна была написать. Приехал уж Ник Тит. Я все время не писал, ожидая писем. Живу по–прежнему. Работы много. О приезде в конце ноября или в начале декабря нечего и думать. Вышла в Наркомпросе программа по античной литературе для педвузов, которую тут мне дали на 5 минут подержать, потом отобрали. Пожалуйста, сходи немедленно в Наркомпрос и спроси ее I) в киоске на первом этаже, 2) у т. Палинского в комн<ате> 329 или 3) где хочешь в пределах Уп–равл<ения> Высш<ей> Шк<олы>. Она мне очень нужна. Там же, кроме того, сказано, что выходит новое издание лекций Дератани по ант<ичной> лит<ературе>, стенограмма. По–видимому, тоже изд<ание> Наркомпроса. Узнай и пришли!

А. Л.

(Открытка, чернила, из Куйбышева к В. М., 1938) Москва 19, ул. Коминтерна, 13, кв. 12 Валентине Михайловне Лосевой

№ 10 20/ХІ <1938>

Сегодня, наконец, получил сразу два письма и одну открытку (открытка шла, значит, 8 дней). Тут пока все благополучно. Программы по ант<ичной> лит<ературе> мне не посылай, нашлась туг на вечное пользование. А насчет стенограммы Дератани спроси и последи, но сюда тоже не присылай. Работы не уменьшается, а все увеличивается. Ввиду наплыва на ант<ичную> фштос<офию> хотят дробить на два потока. Но, правда, пока соберутся, семестр кончится.

Был у меня на лекции Мельниченко. Очень хвалил. Декан тоже пришел было, но его вызвали. Нашелся также, наконец, один из преподавателей, который меня знает по Москве. Пока лойяльничаем. Ну, а там и конец. Сегодня большой мороз. В комнате сносно.

А. Л.

(Открытка, чернила, из Куйбышева к В. М., 1938) Москва 19, ул. Коминтерна, 13, кв. 12 Валентине Михайловне Лосевой

№ 11 29/Х1 <1938>

Родная, все время страшно хочется тебе написать большое письмо, но занят неимоверно. И, отчаявшись уже в этом, пишу пока открытку. Все пока хорошо. Дела идут ничего. В начале декабря приехать будет нельзя. Все время тут идет шуголомство с расписанием. Кроме того, к 1 янв<аря> я же на одном курсе не успею прочесть 60 часов, как требуется, даже при условии непрерывного чтения. Если же уехать на шестидневку, значит еще долой по 6—8 часов на курс (праздник 5–го дек<абря> компенсируют). Третьего дня получил обе посылки. Зачем так много? А вот соседям — совсем ничего, стьщно давать.

Ну, прости. А Л.

(Открытка, чернила, из Куйбышева к В. М., 1938) Москва 19, ул. Коминтерна, 13, кв. 12 Валентине Михайловне Лосевой

№ 13 13/X1I <1938>

Число 13–е и письмо 13–е! Наверно, не дойдет открытка! Все по–старому. Хотят переводить в другую комнату, в кв. 12 на втором этаже, в директорской половине. Якобы та комната лучше, а ее не хотят отдавать новому жильцу. Не настаивают, а предлагают. Но никак не найду коменданта, чтобы ее отпереть и посмотреть. Кажется, там не тухнет электричество. Но обо всем прочем не знаю. Туг же ты родными руками окно замазывала. 12–го на «Рус<алку>» не попал. В 5 час<ов> билетов не было, а дожидаться до 8 <часов> не захотелось. Муравейник мой бурлит, кипит, как паровоз, готовый к отбытию. С приближением зачетов возникают в этом стакане воды тысячи всяких космических проблем.

Упал и ушиб чашечку на левой ноге.

Получил письмо с дороги и открытку из Москвы.

(Письмо в конверте из Куйбышева к В. М.)

Москва, 50–ое почтовое отделение Валентине Михайловне Лосевой. До востребования.

№ 15

16/X1I–38 2 ч. дня

Милые вы мои, родные вы мои Ясочки! Ну, как же так? Ну, когда же мы встретимся? Ну, скоро ли услышу я родную речь и увижу вечное. родное, ясное лицо? Слава Богу, семестр подходит к концу; уже остается по каждому курсу по 3—4 лекции. Скоро, скоро увидимся. И поднявши такую работишу, какова моя сейчас, еще с большим рвением и любовью пообщаюсь с тобой и найду У тебя ласку и отдохновение. — А как же там с твоим приездом? А? Трудно? А как красиво было бы! А? Но только, родная, ты уж лучше не допускай неразумия. Если ты приедешь только в результате неразумных действий (надувательства начальства и прямого вреда для твоей работы), то приезд твой будет для меня омрачен и в значительной мере потеряет свою ценность. Если трудно, то уж как–нибудь дотерпим до 13—15 января (т. к. 11–го у меня последний зачет; и, кажется, больше ничто не должно меня здесь задерживать). Но если у тебя есть возможность, то это было бы новым счастьем. Ты бы меня тут собрала и привела бы в порядок и привезла бы в Москву.

Вчера перевели меня в другую квартиру (№ 12, под директором). Мотивы перевода, как я выяснил, те, что на эту освободившуюся большую плошадь не хотят пускать того ассистента по физике, который должен, в порядке очереди, получить казенную квартиру. Поэтому, поскольку я в январе уеду, моя теперешняя комната (она в 1'/2 раза больше прежней) все равно освободится; а если вселить сюда ассистента (у него, кстати, только что жена родила, еще в родильном доме), то после моего отъезда не надеялись переселить его в мою прежнюю комнату, так что решили уже прямо вселить его туда, в мою прежнюю комнату, а меня сюда, в кв. 12. Перед переселением со мной долго и вежливо разговаривали (вызывал замзав хозчасти) и говорили, что переезжать не обязательно, что, если я хочу, я могу остаться и на старом месте. Но я все–таки решил переехать: 1) я видел, что им все–таки хочется не упускать эту большую комнату; 2) Маруся топила все время безобразно и воровала мои дрова (а объясняться с ней я не считал возможным: она — несчастная, глупая, брошенная мужем, голодная, к тому же в последнее время малярийная, едва ходит, больше лежит, а бюллетень дают не за болезнь, а за температуру, которая у нее, как у малярийной, все время скачет, а поймать ее так, чтобы она совпала с посещением доктора, почти невозможно); 3) комендант клялся и божился, что в кв. 12 будет теплее и сушс, хотя комната и больше Так я и переехал. Туг вместо Маруси Нюра, такая же сопливая, но с одним достоинством, — нет, с двумя: не имеет ребенка и не служит в Институте, а работает домработницей у здешних жильцов. Ей, по крайней мере, будет хоть время топить. Морда у нее хмурая и неприветливая, но топить не отказалась. В первый же день (вчера) я заметил, что она выгребает жар из моей печки и куда–то уносит (куда — не знаю: на кухне — очень тепло, а спит она с хозяевами). Но, по–вицимому, комната, действительно, настолько теплая и сухая, что даже при 30° у меня тут гораздо теплее, чем там. Вчера в первый раз за все морозы лежал только под одеялом и твоим пледом и не накрывался пальто. Морозы стоят адовы. Везде отчаянный холод, в столовке, в аудиториях. В общежитиях, говорят, спят не раздеваясь, в валенках и шубах. Мороз стоит уже вторую шестидневку, и все время не меньше 28—30° по Цельзию, с перемежающимся ветром.

Перед переездом был у меня скандал с комендантом Кузнецовым. Когда Шилов стал манкировать (сейчас опять исправился) и Маруся начала — в виду холодов, — воровать дрова, я спросил Кузнецова при встрече: «Почему вы Марусе даете дрова, а мне нет?!» — «Как? Я не даю? А кому же это Маруся носит?» — «Маруся носит себе». — «Как себе? Давайте сюда Марусю!» Приволокли Марусю. Маруся говорит, что кубовщик отказал ей в дровах для меня, так как–де для меня носит Шилов. Ну, словом, началось судебное разбирательство, кто у кого и для чего берет дрова. Так как виноваты все, один глупостью, другой головотяпством, третий воровством, то я дискутировал не очень много и сказал, что если у меня не будет сейчас же дров, то я приму спои меры. Т<ак> к<ак> Шилов был пьян, а Маруся убежала на свою смену, то Кузнецов сам принес дрова и сам затопил. На другой день та же история: Шилов пьян, Маруся на смене, а на дворе 30° с ветром, печь не топлена. Я пишу письмо директору с просьбой прекратить безобразие. В эту самую минуту приходит Кузнецов: «Ну, как? Теперь у вас тепло?» Я вместо ответа прочитал свое письмо директору. Тогда он опять сам пошел за дровами и опять сам затопил. Добродушный головотяп, который запутался в своем пьянствующем аппарате дворников и истопников, запутался в дровах, от отсутствия которых волнуется все двухтысячное население Института, и запутался во всем. Ну, письма к директору я не послал, и в комнате стало немного теплее. Теперь же все сразу наладилось (надолго ли?): Шилов трезв, Нюра уныло топит, и в комнате вполне сносно. Сегодня приходила Маруся с предложением топить у меня здесь, в кв. 12 (чтобы и отсюда уносить дрова к себе). Но я ее отблагодарил и сказал, что уже договорился с Нюрой. — Дрова туг — на вес золота. Комендант дров Марусе не дает; говорит, что все порядочные сотрудники оплачивают отопление, но тоже, по–видимому, жалеет ее с ребенком и отворачивается, когда она исподтишка тащит дрова из кубовой к себе. Ребенок ее часто ходит голый и сильно кашляет; кроме того, и орет, как Бснцина в «Пиквике». Туг, в 12 кв., тоже есть, разумеется, ребенок, — постарше, Валя лет 6. Эта не орет, но очень живая, вьюном скачет по всей квартире. Иной раз оно, конечно, ничего: все–таки живая жизнь, а не эти мрачные, скрытные и зябнущие морды. Но живость ее часто бывает излишней.

И хочется скорее кончить чтение лекций, и не хочется. Работенка вышла дельная, жизненная. Народ — сырой, прямодушный, хочет учиться и любит знания. Слушают со вниманием, с любовью, даже с увлечением. Общаясь с ними, и сам становишься моложе, сильнее, больше чувствуешь красоту, поэзию, знание, культуру, жизнь живой души. Иной раз замечаю в себе загубленного оратора, даже загубленного актера, которому природа дала некоторые способности, но сама же и не дала ничему развиться. Иной раз вижу, как головы, склонившиеся над записью лекции, начинают подниматься от стола и бумаги, как глаза начинают впиваться в меня и вся аудитория в сто человек превращается в слух, в какое–то внутреннее горение, в ту замечательную тишину, которую знает только лектор в своей аудитории, когда вся она наполняется какими–то флюидами, трепетно проникающими от одной души к другой. Мне кажется, что я уже слышу, как у моих слушателей начинает биться сердце; и они уже не записывают (записи ведь ничто в сравнении с самой истиной и самой красотой!), но как–то впитывают, вдыхают то, что говоришь. А ведь в античности для этого столько материала!

Начали понемногу сдавать курс по частям. Я им сам это предложил под видом трудности усвоения такой массы имен и произведений, а на самом деле — ради последовательности усвоения курса. Отвечают большею частью весьма хорошо. Иной раз видишь, как студент сам с любовью проштудировал Гомера, Эсхила, Софокла, Эврипида, как с любовью шел на зачет, как рад и он, и ты сам, как ставишь ему «отлично», и все это — так просто, легко, улыбчиво, весело, мудро. Он ушел от меня зараженный на всю жизнь красотой и искусством, а я пошел от него в свою пустую комнату с сознанием, что и я для чего–то нужен людям, что и я человек, а не сволочь, не падаль подзаборная.

Поэтому смутное чувство у меня в конце семестра. Сразу бы и бросил все, уехал бы в Москву; и — жалко бросать этих людишек, жалко расставаться с этой детворой, которая — при всех се недостатках, — трогает и умиляет меня желанием учиться и любовью к знанию. Сидят голодные и холодные по 8 часов в день (представь себе: в сентябре отсутствовало несколько преподавателей, в октябре — тоже еще был кое–кто в отпуске; и теперь, значит, все нагоняют), и все время, все время записывают. Даже Мельниченко удивился, что они так подробно записывают. И вот эта молодая энергия, эта любовь к делу заставляет вспоминать, как и я в свое время проводил дни и ночи с лекциями, книгами, музыкой, театром, не знал никогда усталости и впитывал знание в себя как губка Невольно и сам молодеешь.

Так с тех пор в театр и не попал. Вечерами почти всегда занятия, а для выходного дня надо запасаться билетом задолго. Жду, чтобы пойти вместе с тобой.

Неужели ты еще не вставила стекла в окно и не замазала окон до сих пор? Ну, выбери выходной, сделай это. А то я уже достаточно и тут намерзся.

С утешением прочитал твое описание заседания в МАИ. Только в этих случаях я вспоминаю того мудреца Солона, о котором недавно рассказывал на лекции: «Никого не считай счастливым раньше его смерти…»

18/ХІІ читал в парткабинете публичный доклад на тему «Логика Гегеля» в серии «В помощь изучающим Кр<аткий> курс ВКП(б)». Объявление было сделано несвоевременно, меня самого об этом докладе известили только 16–го, был адов мороз в аудитории, так что пришло всего около 30 человек. Начальства никакого не было (директор — в Москве, Мельниченко — в отпуску).

Был только декан Литфака (диаматчик), да и тот, открывши доклад, ушел. Читал ничего, ясно. После лекции были шумные аплодисменты, переходящие в овацию. На этом все и кончилось. Прошло, в общем, глухо. Уж очень мороз!

Теперь на 6 янв<аря> поставили «Об отрицании отрицания». А 10–го кафедра литературы просит прочитать от эстетике Гегеля. Не знаю уж, хватит ли мочи. Если хватит, то, конечно, прочитаю с удовольствием. Недавно на лекции получил записку: «Спасибо за хорошие лекции. Они пластичны, как поэмы Гомера». Шутники!

11 ч. 45 м. веч.

Ясочка! Что же это такое? Сейчас только что получил твое письмо о твоей болезни. Ясочка, что же нам делать? Родная моя, ласковая моя, вечная моя! Просьбу твою тотчас же выполнил, не сходя с места, и буду все время выполнять, как смогу. Родная моя, хорошая моя! Что же нам делать? А я еще, дурак, хотел тебе о своих московских делах напомнить, о Литиздате, зубовраче и пр. Никуда теперь не ходи, а лучше свободное время употреби на докторов и лечение. <…> Ясочка моя, радость моя, помоги тебе, Господи, спаси тебя, Господи, сохрани тебя, Господи! Уже давно ты на эти изжоги жалуешься, — пожалуй, не меньше года. Надо радикально приняться за лечение. Радость моя печная, исцели тебя, Господи, избавь тебя, Господи, от болезни, радость ты моя, родина ты моя, вечность ты моя родная, светлая, улыбчивая, простая, чистая!

Насчет уха — не от напряженного ли чтения? Я у себя не раз замечал (раньше) некоторые звуки в ушах после продолжительного чтения мелкой, бледной и неразборчивой печати. Делается в голове какое–то напряжение, вызывается какое–то движение крови — действует на ухо. Не проверяла ли ты выше меры студенческие работы, в особенности, если они написаны карандашом. Эти приливы крови бывают и при нормальных глазах, смотря по обстоятельствам. А я не раз замечал, что и сама ты пишешь решения задач едва–едва видно, и рисунки у тебя паршивые, бледные, спутанные. Печать у Привалова, напр., в аналитической геометрии, тоже невозможно бледная, у Мещерского — тоже, отвратительная бумага, паршивые рисунки и мельчайшие знаки. Не от этого ли?

А я–то тебе распелся о своей работе! Прости меня, ясочка! Я ведь думал, что у тебя все нормально. Ясочка, прости меня, что я тут увлекся любимой работой и этими провинциальными людишками. Теперь знаешь: любовь зла, полюбишь и козла!

Ну, милый, родной человечек, прости же меня, слабого, скверного, прихотливого. Не забудь и ты меня в своих мыслях. Тоже ведь робко держусь. И то, что работенка туг еще тянется, искренно приписываю только тебе, твоей памяти, твоей мысли обо мне.

Прости, родная, хорошая, светлая, чистая, простая, глубокая, больная, заботливая… Только ты, да мать, — весь тут я на вас расту, как лист на дереве.

АЛ.

(Письмо в конверте) Москва 19, ул. Коминтерна 13, кв. 12.

Валентине Михайловне Лосевой.

Адрес: Чувашская Республика. Чебоксары, ул. К. Маркса, 82.

Пединститут. Факультет языка и литературы. Проф. А Ф. Л.

Чебоксары. 18 апреля 1939 г.

№1

Соседи по купэ были все лойяльны; видно, что все «стоят на платформе». Толстый грузин, отрекомендовавший себя как «строителя двух каналов», Беломорского и «Москва–Волга», только восторгался тифлисскими шашлыками, да силой советской власти. Прочие кисло молчали, так что заявление того же грузина, что в «советском обществе всегда найдутся общие темы для разговора», оказалось неосновательным: или неправилен самый этот тезис, или в купэ было несоветское общество. Спать не пришлось, так как до 12—1 кто же спит из «православных»; а в час ночи я стал, правда, засыпать, но зато приближался Канаш, и я смотрел на часы в 1, в 1 '/г, в 2, в2'/4, в2'Д в2У–іит. д. вплоть до тех 3 часов, когда должен был прибыть на место. Кроме меня, никто в Канате не сходил; все дрыхли как счастливые младенцы, а проводник (в смысле «бужения») показался мне неавантажным.

Выйдя на платформу Канаша, я нашел (не сразу) паршивейшую станцию, на которой все очувашено настолько, что никто толком не мог мне сказать, где автобус в Чебоксары и когда он идет. Одна баба сказала, что автобус идет в 5 ч<асов> утра. Носильщиков тут не было от сотворения мира и не будет вплоть до нового превращения нашей галактики в прежнюю математическую точку. Кое–как расспросивши об автостанции, я взвалил на себя свой потрох и покуролесил на автостанцию. В темноте заблудился, так как народ тут весь выжгло. Да и кто же из приличных людей бродит как Каин в темноте, в 3 ч<аса> ночи, с багажом и без знания места, куда он бредет? До автостанции оказалось не меньше километра, но я пробродил не меньше двух. Попалась какая–то завалящая баба, которая сказала, что автобус идет в 1 ч<ас> дня, с прибавлением: «А можа и совсем не пойдет».

Приковылявши на автостанцию, я нашел тут полную картину Ба–талпашинска и Нальчика: расписание для автобусов не существует; часто он даже и совсем не ходит, а бывают иногда грузовики; билеты продаются только по приезде автобуса из Чебоксар; машина часто ломается и чинится; шоссе из–за грязи и разлива закрыто; очередь к кассе стоит по десяти часов. Я занял 3–ю очередь к кассе, так как, хотя было 4 часа утра, но уже два чуваша заняли первые два места, да и куда же было вдти с вещами? Впрочем, идти было известно куца, потому что на кассе висело объявление: «В гостинице свободных мест нет». Оказывается, гостиница недалеко от автостанции, и ордера на занятие места в ней выдает кассирша автостанции (она же и принимает вещи на хранение, хотя камера хранения — в другом месте: одни та–шут ее в одну комнату: «Давай вещи!», а другие — в другую: «Давай билеты!» или «Давай место в гостинице!») Стояние у кассы, не умымши и не жрамши, продолжалось до 9'/г утра, когда было объявлено, что автобус пойдет вечером. Я уже хотел идти в буфет, как вдруг объявили: «Сейчас пойдет грузовик!» За 11 руб. (а автобус стоит 14 руб.) мне выдали билет на грузовик, и я едва успел выпить стакан какао в буфете (оказалось почему–то очень хорошее какао), как уже подали грузовик, и публика каким–то смерчем, каким–то водоворотом мгновенно окружила и наполнила автобус. Чуваши на автобус очереди не признают, а берут силой. Заверченный в этой воронке, я очутился на второй скамейке, вещи же были в разных углах грузовика.

Когда тронулись, тут–то я понял, что такое шуба. Был морозец небольшой, не больше 2°, но был огромный ветер (туг — всегда ветры), и, кроме того, грузовик оказался очень проворный, попер километров 35 в час. Чуваши сидели на автобусе в бараньих шубах, а колени закрывали еще другими баранами. Если бы не шуба, подох бы.

Шоссе — приличное, а последние 12 км перед Чебоксарами даже асфальтированное. Совсем не трясло. Грузовик оказался тоже хорошим. Только одно — «ветропросвист экспрессов, бег автомобилей»… Грузовик, конечно, открытый.

От Каната до Чебоксар 83 км Доехали часа в 2'/;, так что около 1 ч<аса> дня я уже оказался среди «города» опять все с теми же потрохами Где автостанция? Опять никто не знает. Я думал, что грузовик подъехал к автостанции. Оказалось, ничего подобного. Пока я приводил в порядок вещи, грузовик исчез и седоки испарились, и я опять оказался один. До автостанции оказалось около километра Взвалил потрох на ссбя и покуролесил на автостанцию Туг, правда, было светло, но зато прошел морозец, и произошли бездонные лужи и невылазная грязь, гак что некуда ни ступить, ни положить веши. На автостанции сдал веши на хранение. Туг же встретил одного московского знакомого, нейтрального, но не очень приятного, который пристал ко мне, так что я едва отделался от него.

Пединститут за городом, от автостанции — километра \'/і—2. Оказывается, мимо него ехали, когда въезжали в Чебоксары. Директор встретил любезно, отвел к декану литфака и указал комнату для жилья, здесь же. Декан — шустрая, молодая, толстая, маленькая, умная, хитрая, ласковая украинка (наверно, сексотка). Принимает тоже вежливо, даже запросто. Мне она дает все свободное время, но и то до 10 мая трудно будет закончить, гак как есть межфакультетские курсы, которые снимать никак нельзя.

Чебоксары, это тебе и не Каменская, и не Сергиево. Это — село Братовщина, если к нему прибавить 6—8 корпусов, выстроенных за последние 5 лет. Грязь, отсутствие водопровода и канализации, отсутствие всяких культурных учреждений, сплошь неинтеллигентная публика, — вот что такое Чебоксары. Водопровода нет, так что в Институт воду возят в бочках из бассейна в 2 километрах, возят на лошадях, так как единственная машина, находящаяся в распоряжении Института, вечно ломается, да в эту распутицу она и совсем не ходит. Канализации тоже нет. Идти какать из моего корпуса в деревянную будку на дворе — не меньше того, как если из нашей квартиры ходить на Арбатское метро. Во дворе — океан грязи, редкий раз не зачерпнешь в калоши. Вообрази, если приспичит ночью: дождь, гора, грязь, ночь, холод, тьма. Все это буквально, так как дождь идет сплошь в виду вскрытия Волги. Чебоксары сейчас, это — ледник Цей. Вспоминается Свирь. Еще вспоминается, по контрасту, Тарабукин. Его бы сюда! В клозете — ветропросвист, так как все сквозное, если будет тепло, в шубе будет жарко, если будет холодно, нечем одеваться ночью, так как шубу приходится класть под голову.

АЛ.

(Письмо в конверте, чернила) Москва. 50–е Почтовое Отделение.

Валентине Михайловне Лосевой До востребования.

Чув. респ. Чебоксары, ул. Маркса, 82.

Пединститут. Фак. яз. и литер. Проф. Л.

Чебоксары. 20 апр. 1939 №2

Милым Ясочкам, родным, дорогим — привет, поклон, благословение! Все никак не напишу тебе все, что случилось. В прошлом письме я остановился на приезде в Чеб<оксары>. В этот же день уговорился, и 16–го начал читать. Аудитория состоит из 83 человек, и большая часть — чуваши. Никак не доберешься до их души. Какие–то мрачные, сухие, несмешливые. Главное же — слишком запуганные тем, что к ним приехал профессор. Здесь хотя и большой Пединститут, но профессоров насчитывают всего 2—3. Все прочие преподаватели, доценты, ассистенты и просто никто. Говорят, что все отсюда бегут. Да, оно и понятно: классическая дыра. Очень медленно удается ломать лед студенческого отношения ко мне. Когда шутишь или рассказываешь смешной миф, не смеются, а деловым образом записывают. Боятся подойти и спросить. А когда кто осмелится и подойдет, то сразу окружают несколько человек и слушают, разиня рот. При моем входе в аудиторию все встают и громко рявкают: «Здрас!». Потом моментально устанавливается тишина и стоит до конца лекции. Только сегодня (а читаю я уж четвертый день) я стал замечать улыбки, смешки и какое–то оживление в аудитории. Также, при всей тишине, не устанавливается той романтически–восторженной тишины в аудитории, о которой я писал тебе из Куйбышева. Студенты — очень старательные, внимательные, деловые. Но, по–видимому, они слишком удручены вообще учебой и вообще тем, что им приходится осваивать культуру. Поэтому в их восприятиях еще нет тонкости, ажура, а есть пока мрачная учеба и преодоление национальной косности и отсталости. Не знаю уж, удастся ли мне их приобщить к творческой игре в науке и в искусстве. Сегодня эти темные физиономии впервые заулыбались как–то по–новому. Может быть, и удастся что–нибудь сделать.

Читаю четыре часа каждый день, но на будущей шестидневке де–канша обещает только 12 часов, потому что с 25–го у студентов I курса — экзамен по старославянскому яз<ыку>.

Удручает погода. Дело в том, что идет Волга. А когда идет Волга, то дожди и туманы здесь не 1—2 дня, как во время ледохода на Моск–ве–реке, а минимум 6 дней. Сегодня впервые выглянуло солнце, да и то паршивое; и стало теплее. Невылазная грязь. Каждый день приношу галоши с грязью и водой. Очень плохая столовка. Даже многие студенты отказываются есть. Почти ничего, кроме вечных макарон. Когда будет суше и теплее, можно будет ходить в городскую столовую или в ресторан, до которых ходу — минут 20. Комната моя — светлая, высокая, новая, да и весь дом построен только осенью. Но — холодно, пусто и сыровато, клозета нет, и умывальников нет. Мне–το, впрочем, не привыкать жить в сарае и без умывальника. Вчера одна ассистентка–чувашка, живущая с мужем и ребенком в этом же доме, на 2 этаже, принесла мне свою подушку, узнавши об отсутствии таковой у меня. Я долго отказывался от такой интимности, но потом согласился. Теперь сразу два зайца убито: под головой — подушка, а пальто можно будет не класть под голову, а на себя, так что будет и тепло (тут же, конечно, на дворе становится теплее). Комендант, весьма услужливый, но очень малахольный чуваш, «прикрепил техничку» ко мне. Техничка — какая–то кволая Маруся. Ходит убирать, моет калоши, приносит воды; а завтра (пятница тут — базарный день) хочу даже послать ее за морковью. Чайку — и–и! — и не пахнет. Вода здесь — цвета нефритовой мочи, только еще гораздо мутнее. Заваривать в ней чай — перевод чаю только. Кипятку тоже достать нельзя. По вечерам Маруся приносит горячей воды, в которой, может бьггь, и можно было бы заварить чай, но которая совсем не годится для ингаляции. Думаю, и не начинать ее. Гомеопатию думаю начать завтра.

Для твоего приезда сюда существуют большие трудности. Не могу настаивать на твоем приезде, если будет времени в обрез. 1) Ты рискуешь не сразу попасть на автобус, или грузовик, и ты можешь попасть только к вечеру. Значит, день — набок. 2) Ехать отсюда — не менее сложно. Достать билет заблаговременно Канаш—Москва — невозможно, т. к. все поезда — дальние. 3) Есть поезд непосредственно из Чебоксар (мы с тобой забыли: Нейман определенно говорил, что тут есть местные поезда). Но — а) поезд этот — единственный в сутки и идет до Канаша — хочешь — верь, хочешь — не верь, больше 7 часов (в то время как на автобусе — 2 '/г часа). Я еще не узнал, согласован ли этот поезд хоть с одним по линии Казань—Москва; но, зная русскую культуру, заранее могу тебя уверить, что никакое согласование никому тут никогда в голову не приходило. Так, казалось бы, чего проще: взять отсюда билет прямо в Москву, с пересадкой в Кана–ше, и компостировать как транзитный в Канаше! Но думаю, что это недоступно русскому народу. А, впрочем, если ты решишься, то обо мне и говорить нечего. Туг тебя примут с охотой, и постель дадут, и макароны в столовке, и клозет за три версты. Перед тем, как решиться ехать, точно калькулируй время, чтобы не было истории с начальством. Рассчитывай провести день в Канаше на пути сюда и рассчитывай не попасть на первый поезд Казань—Москва при отъезде отсюда. Единственный поезд из Каната сюда отходит в 1 ч<ас> ночи (приходит сюда в 8 ч<асов> утра). На него я не мог попасть, т. к. прибыл в Канаш в 3 ч<аса> ночи. Но, может бьггь, ты выедешь из Москвы с каким–нибудь другим поездом, чтобы попасть на поезд Канаш—Чебоксары? Говорят, что здесь — хорошее путешествие по Волге, когда она вскроется окончательно и пройдет. Мне советуют, возвращаться в Москву пароходом (до Горького, до Рыбинска, до Калинина и даже до самой Москвы). Но для тебя это отпадает, т. к. из Чебоксар до Горького пароходы идут от 16 до 20 часов, т. е. почти сутки. В Горьком же опять канитель: очень трудно сесть на поезд, надо накануне нанимать носильщиков. Зато, говорят, в Москве (где–то в Замоскворечье) можно сразу взять билет по жел. дор. до Горького и на пароход от Горького до Казани (до Чебоксар не дают, но стоимость — почти та же, что и до Казани), причем о взятых билетах Москва сообщает в Горький, и там тебя место на пароходе ждет. Может бьггь, так приедешь? Словом, страшно мне тебя сюда зазывать, если только не расчистишь себе дней 6—7.

Выясняются некоторые местные тайны Мадридского двора. В начале апреля (по рассказу той же ассистентки, которая принесла мне подушку) сюда заявился инспектор из Наркомпроса, пробыл 2 дня, а через неделю в «Учительской газете» был напечатан приказ Тюркина об отчислении Неймана и деканши Литфака Руденко и о назначении директором местного военрука, не имеющего среднего образования. Нейман и Руденко подняли скандал и обратились в местный Обком, который произвел ревизию, после которой секретарь дал телеграмму Тюркину о неправильности снятия Неймана и Руденко. Нейман дел до сих пор не сдает, ссылаясь на то, что он не получил никакого приказа о своем отчислении, а Тюркин дал телеграмму, что не примет никаких шагов до постановления местного Обкома партии. Постановление это ожидается на днях. Думают, что приказ Тюркина будет отменен. Но — может оказаться любой результат. Значит, все это дело произошло между посылкой Нейманом ко мне его человека и моим приездом сюда. Я рисковал по приезде не найти здесь людей, приглашавших меня, что могло поставить меня в затруднительное положение. Все это тщательно скрывается, но все это знают.

Деканша Руденко ведет себя расположенно, запросто. Сама водит по аудиториям, «интересуется» мифологией, много цитирует из Пушкина и др. русских поэтов стихов, написанных в подражание античным авторам (она — доцент русской литературы); «жалеет», что она не проходила античную литературу в такой систематической форме; хохочет; говорит, что сегодня была в бане; наедине проклинает Чебоксары и говорит, что в этой дыре можно только погибнуть; не чает, когда только выберется отсюда (тут она 4 года); интимничает и вообще рубаха–девка (была, говорит, раз замужем, а другой раз «не заманишь»), Я ее угощаю шоколадом, рассказываю ей интересные мифы, зазываю на лекции, обедаю с ней в столовке (которую браню меньше, чем она) и т. д. и т. д. Словом, пока — полная противоположность Старосветскому. Что все это значит, выяснится, когда она мне даст вместе с Нейманом «характеристику». Маленькая, толстая, вертлявая бабенка. Я думаю, что на 99% она ведет себя искренно. Но какие я отсюда делаю для себя выводы, это уж мое дело.

Жду от тебя информации по исполнению оставленного мною тебе завещания. Еще я забыл прибавить одно: выкинь ты эту сволочь — радио с его бесконечными диктантами. Или почини так, чтобы слышно было идеально; или купи лучшую марку, не стесняясь ценой (пусть уйдет 500, 600, 800 руб., но только — чтобы была идеальная слышимость); или, наконец, если ничего этого нельзя сделать, то сделай хоть одно: выкинь эту сволочь вон из квартиры. Не сними и положи в шкаф, а именно выкинь из квартиры и сними все провода. Надоела эта пустая видимость и дурацкое барахло, занимающее место и раздражающее нервы. Обязательно! Или — чтобы я подошел и путем настройки в 2—3 секунды получил идеальную слышимость любой действующей станции, или — чтобы не было и духу этих несчастных оборвашек и сверлящих мозг диктантов. Надоело! Слышишь? К 10 мая!

Ну, а как распродажа книг, уничтожение макулатуры, Литиздат, рояль, дача, хрестоматия Кондратьева и пр.? Информируй меня — детально.

Соскучился по чайку. Боюсь, как бы без него совсем не очува–шиться. Ведь такая простая вещь, и — нет ее!

Чуваши — люди как люди: есть симпатичные, есть и противные. Только вот физически очень некрасивые (как и вообще северные народности): на вид все какие–то желтые, сморщенные, старые, даже уродливые, а ведь все — цветущая молодость. Чувашки удивительно некрасивые. Мужчины как–то лучше. Потом, кажется, какой–то невеселый народец. Угрюмость какая–то. Λ, может быть, это — в связи с разными «условиями».

Деканша говорит, что «наши студенты хорошие, не бузливые». Но насчет бузливости, я думаю, она ошибается. По ее же собственным рассказам, студенты не раз поднимали скандал против диа–матчика за то, что тот на лекциях только цитирует «Кр<аткий> курс» и больше ничего не говорит. «Это мы и сами можем прочитать», — говорят. Значит, диаматерность даже их доняла.

18–го послал тебе телеграмму, так как писать удается мало, а будешь, небось, «беспокоиться». Вот и сейчас думаю, не послать ли тебе завтра или послезавтра телеграмму, т. к. это письмо дойдет, вероятно, не раньше 6—7 дней.

Фатову (Николай Николаевич) написала? Ахчиной написала? Статью написала? Доклад прочитала? Сама–το ты — Ясочка? Родная? Милая? Хорошая? Все болит? Ничего не простила?

…ах!

(Открытка, чернила) Москва 19. Ул. Коминтерна 13, кв. 12.

Валентине Михайловне Лосевой Чеб<оксары> 21/IV–39 №3

Сегодня послал тебе большое письмо № 2. Становится тепло после ужасающих дождей, так что в шубе будет жарко. Читаю нормально. В шубе лезут рукава с изнанки, так что пиджак покрывается тончайшими нитками ваты, которые ничем счистить нельзя. Так и хожу в аудиторию, извиняюсь перед студентами, что не могу вычистить. Кто–то говорит, что текстильщики пользуются в этих случаях мокрой тряпкой. Деканша говорит, что счищать надо корками хлеба. Да когда все это делать–то? Кроме того, как ни чисти, все равно как только снял шубу, опять все то же. Стало суше, и потому стал выходить в город обедать, т. к. тут обеды очень плохие. Сегодня начал гомеопатию.

А. Л.

(Открытка, чернила) Москва 19. Ул. Коминтерна, 13, кв. 12.

Валентине Михайловне Лосевой.

Чеб<оксары> 23/ГѴ–39 №4

Только один день и побыло солнышко. Сейчас опять водворился дождь, холод и ветер. В ботинки каждый день набираю воды и глины, т. к. нигде ни пройти, ни проехать. Волга ломается, но еще далеко не прошла. Вся она загромождена льдами, как море на сев<ерном> полюсе. Если будет такая температура, то она никогда не стает. Читаю нормально, по 4 часа в день. С сегодняшними лекциями всего прочитал 26. Увеличить число часов в день для литфака нет никакой возможности. Все отсюда стремятся уезжать. Деканша гов<орит>, что сидит в этой погибели только из–за разверстки и не чает, когда уедет. То же и зам. по уч<ебной> ч<асти>. То же и другие. Пора бы мне получить письмо от тебя: Чув. респ. Чеб. Ул. К. Маркса, 82. Госпедин–ститут. Фак<ультет> яз<ыка> и лит<ературы>. Пиши. Может бьггь, сегодня пошлю телеграмму, если дождь позволит.

(Письмо в конверте, чернила) Москва 19. Ул. Коминтерна, 13, кв. 12 Валентине Михайловне Лосевой Чебоксары. 24/1V–39 №5

Ясочки родные! Все меня занимают мысли, как ты сюда приедешь. Трудно тебе будет. Считаю нужным поставить тебя в известность, что есть еше два узких места для твоего приезда. Во–первых, на днях закрыто шоссе Чебоксары — Ка наш на том–де основании, что машины портят размягченное, размытое и превращенное в болото шоссе. Значит, остается поезд. Но тут во–вторых. Я долго не мог понять, где тут вокзал. Оказывается, вокзал находится в поле, в 3 километрах от Чебоксар. Подъехать к нему в эту распутицу невозможно (извозчиков тут не было от сотворения мира). Значит, остается двигаться пехом. С вещами, по грязи, экстренно, — смотри, стоит ли. Говорят, что жел. дорога Канат — Чебоксары проведена только в прошлом году, а автосообщение Канат — Чебоксары действует только 5 лет. До этого времени ездили только на лошадях по проселочным дорогам (вроде путей Арзамас — Саров или Нижний — Семенов — Светлое озеро), так что весною на месяц и осенью на полтора месяца всякие сношения Чебоксар с прочим миром вообще прекращались.

Все это было бы ничего, если бы не надо было тебе спешить. Мой совет — отменить поездку. Боюсь я.

Что за дыра! Еще нигде такой дыры не было. Все, — поверишь ли, — все хотят отсюда удрать. Деканша говорит, что если бы не партийная разверстка, ноги бы ее здесь не было. Зам. директора по учебной части (диаматчик из Москвы, — единственный представитель начальства, который мне что–то не нравится) уже несколько раз подавал прошение о переводе в другое место. Сам директор попал сюда не по своей воле. Деканша говорит, что трудно жить с местным Обкомом партии, который, напр., заставляет принимать чувашей на Литфак с «неудом» по русскому языку на приемных экзаменах. «А когда, — говорит, — начинаешь протестовать, то обвиняют в великорусском шовинизме». А в результате — приходится снижать программы и уродовать прохождение курса. «Потом, — говорит она, — вы ведь не знаете, что такое глухая провинция. Не только все все о вас знают, о ваших делах, но стоит вам только подумать что–нибудь, уже весь город знает. Стоит, чтобы вам только приснилось что–нибудь, как уже все знают об этом». Клянет, на чем свет стоит, и город, и институт, и обком, и Наркомпрос, который к ней тоже не очень расположен (о снятии ее с деканства я тебе писал). Вопрос об увольнении директора, декана Литфака, все еще не разрешен окончательно. По–моему, оба они хотят только, чтобы их не снимали сверху, а как только отменят решение о снятии, они, по–моему, тотчас же уйдут сами.

Плохих отзывов о своей работе я пока не слыхал. Кое–какие хорошие отзывы доходят до меня, и от студенчества, и от преподавателей, но — умеренно. Такого восторга, который я вызывал в Куйбышеве, туг не заметно. Очень матерой инструмент, на котором приходится играть. Чтобы вызвать восторг, игру, счастливую улыбку по поводу того, что на свете существует красота, истина, для этого надо сначала поднимать общий уровень культуры, заставлять много думать, чувствовать, читать. А это трудно сделать в две шестидневки. Пиши больше, подробнее. Не надо ехать. Боюсь за тебя.

А

(Открытка, чернила) Москва, ул. Коминтерна, 13, кв. 12.

Валентине Михайловне Лосевой.

Чеб<оксары> 6/V–39 №6

Сейчас только что получил телеграмму, извещающую о благополучном приезде в Москву. Информация «здорова» мало о чем говорит. Все думаю, что не надо бы тебе ездить. Заставляют сами читать средн<евековую> литКературуХ Когда я говорю, что надо в Москву, говорят: берите 6, 8, 10 часов в день, только читайте. Что туг делать? По новому плану среднев<ековая> лит<ература> обнимает и Возрождение и рассчитана не на 20, а на 60 часов. Читать все эти часы, значит оставаться до конца мая. Я требую, чтобы меня отпустили не позже 15—17 мая. На это говорят: «Ну, читайте до 17, что успеете, а остальное — осенью». На это пришлось согласиться. 8–го кончаю античную и 9–го начинаю средневековую, тоже по 4 часа. Буду читать дней 5—6, чтобы прочитать средние века в собственном смысле (т. е. часов 20—25). А осенью — посмотрим. Начал как–то уставать. Больше 4 часов трудновато.

(Открытка, чернила) Москва 19. Ул. Коминтерна, 13, кв. 12.

Валентине Михайловне Лосевой.

Чеб<оксары> 9/V–39 №8

Сейчас кончил чтение ант<ичной> лит<ературы> на I курсе, расколыхал аудиторию до того, что после окончания курса студенты произнесли благодарственную речь, в кот<орой> говорилось о «красоте колонн», о «живом мраморе» и пр. Речь была покрыта шумными аплодисментами. Я кратко отвечал. До подарка дело не дошло. Да и что туг дарить? Пуд лапши? Или чувашские боты от грязи? Выясняется теперь и картина дальнейших лекций. Завтра начинаю средневеков<ую> лит<ературу> на 11 курсе. Заказано 20 часов, значит, буду занят 10, 11, 13, 14 и 15 мая. Кроме того, на буд<ущей> шестидневке остается еще 8 часов консультаций на 1 курсе, которые, кажется, тоже уместятся до 15. В крайнем случае захвачу 16–е Значит, 17 могу выезжать. Точный выезд буду телеграфировать. Получил №№ 1—4 и из Куйбышева.

(Открытка, чернила) Москва 19. Ул. Коминтерна, 13, кв. 12.

Валентине Михайловне Лосевой.

Чеб<оксары> I2/V–39 № 10

Пишу, похоже, последнее письмо. 15 или 16–го жди телеграммы. Изнываю от холода. Все покрыто снегом, и — сплошной ветер, вьюга! Хочется Гагринской, Сухумской жары. Если будет то же в Москве, надо будет ехать в самое пекло. Только и постояла погода два дня для тебя (вернее, впрочем, для 1 и 2 мая). Сплю не раздеваясь и, кроме того, хожу в двух рубахах. Хорошо, что шапка осталась, а в кепке наверняка лысину простудил бы. Средневековая идет пока ничего. Твой чебоксарский попутчик брал тебя на арапа: никакого главврача женщины в здешней поликлинике никогда не было и нет. Получил пересланное тобой от студента Куйб<ышевского> института. Напиши Ахчиной, что это обращение пусть они направляют не ко мне (я это и так знаю), а к Старычеву или к СсрКеенко>. А иначе какая цена этим безответственным лирическим извинениям?

(Москва 19, ул. Коминтерна 13, кв. 12.

Валентине Михайловне Лосевой) Пиши на Ксению Петр<овну> Полтава. 8 февр. 1940 г.

№1

Милые, родные, хорошие мои Ясочки!

Ну, как же ты там, родная, поживаешь? Не болит ли голова? Как начала читать механику? Все время помню о тебе и благословляю тот час, когда впервые встретился с тобою. Единственная ты моя радость и утешение. С тобою я человек, а без тебя — что бы было?

Доехал в общем ничего. Никаких особенных преимуществ международного вагона не заметил. Правда, диваны чуть–чуть пошире, в клозете лампочка сильнее обыкновенного, чай проводник давал не раз, но раза три. Вот и все преимущества в сравнении с обычными мягкими Лазить на верхнюю лавку ничуть не легче, чем обыкновенно. Нужна лесенка, кроме того, двойные купэ имеют у тебя перед носом стену, от которой очень тесно; вдвоем разойтись нельзя. Словом, за что берут до Харькова 90 руб., не понимаю.

Сосед по купе был добродушный, но за все время произнес не больше 5—6 слов. Лег спать в 10 вечера, но несмотря на усталость, сразу не мог заснуть; несколько раз засыпал днем сидя. Поезд опоздал только на 2 часа, так что около 6 утра я был уже в Харькове. А так как проводник поднял меня и соседа (тоже ехавшего в Харьков) часа в 4 утра, то ночь эта, в общем, тоже была в значительной мере без сна. В Харькове вылез еще в темноте, пошел в знакомый четвертый зал, занял место и стал ждать рассвета. Просидел часов до 9 утра. Потом скушал яичко (соли не нашел) и всухую заел твоим пирожком. Потом сдал вещи на хранение и пошел бродить по городу.

В городе, как мне казалось, я взял направление то самое, в каком мы с тобой шли к центру. Но оказалось, что я пошел в диаметрально противоположную сторону, забрел в какие–то окраинные трущобы, где невылазный снег и почти нет никаких людей. Часов до 11 искал центр, устал и замучился; потом, согласно указаниям проходивших, наконец, выбрался к центру, нигде не находя никакого кафэ, чтобы промочить глотку. На этом пути случались разные курьезы. Напр., спрашиваю прохожего: «Где туг м–м–мост?» — «Какой мост? В Харькове много мостов». — «М–м–мост»… — «Да какой вам мост». А я–то разве знаю, какой мост. Не нашел ни одного из тех кафэ, которые мы с тобой видели; не нашел и нашей диетической столовой. Наконец, попался какой–то паршивый подвальчик, в котором я увидел желто–зелено–белый чай. Вошел, заказал. Дали какую–то фруктовую настойку, вроде грушевую, что ли. Выпил этого блевотного чаю и закусил пирожком (не твоим, но купленным здесь; твои долго было искать; а коробок твой, так как он весь развихлялся, я пересыпал в общий мешок, сданный на хранение).

Единственное, на что я набрел (случайно), это книжный магазин, где мы с тобой покупали Аристотеля. Но ничего определенного там не нашел, кроме лейбнеровского Гомера за 10 руб. Так как от бессонницы и четырехчасового хождения по сугробам уже подкашивались ноги, то я зашел в «перукарню» побриться. Побрился. Смотрю, уже около 2 часов. Стал искать ресторан. Еще раньше где–то промелькнул Интурист, но туг пропал. Забрел в первый попавшийся ресторан, где обеды, как гласило объявление, с 3–х. Думаю, времени еще много. Но так как сидела масса народу, дувшего пиво и, явно, дожидавшегося обеда, то засел и я, хотя было пока только еще начало третьего. До половины четвертого обеда не давали. И я, уже начиная трепетать насчет рабочего поезда (5 ч. 8 м.), собрался уходить, как вдруг стали подавать. Подавание было издевательством. «Давайте оладьи». «Хорошо». Уходит на 20 мин. Приходит: «Нет оладьев!» «Ну, давай морковные котлеты!» — Уходит на 20 мин. Приходит: «Нет морковных котлет». — «Ну, давай чего–нибудь». Удивляется. «Как это чего–нибудь». Словом, из ресторана (а он в центре) я вышел в 4 ч. 5 м. Ехать! Идти уже некогда. Но оказался выходной день, и сесть ни на что нельзя. Приходит один вагон трамвая: народ висит гроздьями. Приходит другой вагон: народ висит тучей. Приходит третий вагон: свистки милиционеров, силой отдираются прилипшие к подножке люди, отбираются штрафы, пишутся квитанции, ругань публики. Словом, туг кипела «жизнь», а я ни с места. Наконец, в 4 ч. 35 м вонзился я на какой–то троллейбус и через 10 мин. был на вокзале. Оставалось до отхода поезаа 23 мин. Камера хранения. Очередь душ в 30 (вместо трех окон, ради выходного дня, работало только одно окно). Становлюсь в очередь. Через 2 минуты выясняется, что надо платить деньги (выйти из камеры, в другой кассе, на улице). Замечаю очередь, иду в кассу. Там тоже очередь человек в 10. Плачу деньги, иду в камеру. Та дама со свертком, за которой я занял очередь, исчезла, а новые люди меня не знали. Пришлось опять стать последним. Кое–как получил вещи. Носильщика! Ничего подобного! Потащил сам. Где рабочий поезд? «Не знаю». Спрашиваю другого: где рабочий поезд? «Не знаю». Интеллигентная дама. «Где рабочий поезд?» «Не имею представления». Наконец, нашел одного знающего: «Со второй платформы». Тюлюпкаюсь среди тучи военных. «Где вторая платформа?» — «Не знаю». Прохожу военную тучу, — оборванные мещане. «Где вторая платформа?» — «Не знаю». В свирепой, безмозглой, темной толпе, наконец, нахожу знающего. Иду по его указанию. Ничего подобного! Это вчера тут пускали, а сегодня эта дверь закрыта, и нужно обойти кругом по коридору. Обхожу опять тучу военных, которых перекликают по списку и из которых, по–видимому, нет ни одного харьковца. Наконец, выбредаю на вторую платформу. Поезд еще не ушел. Пробую войти в первый вагон, — переполнено и заперто. Пробую во второй вагон, — переполнено и заперто. Пробую третий вагон, — проводник еще не успел запереть, и толпа осаждает вход, — пройти невозможно. Иду дальше, через несколько вагонов, наконец, втискиваюсь, через 2 минуты поезд трогается. Но, представь себе, измученный, запыхавшийся, с деревяшками вместо ног, в первые же 10 минут присел одной половинкой к какой–то бабе сбоку. А в те 2 мин., которые оставались до отъезда поезда, нахлынула еще туча народа в вагон, так что я был, вероятно, последний, который мог пробраться в вагон, остальные же набивали собою коридоры, уборную, плошадку и висели на подножке. Часа два сидел одной половинкой, но через два часа народ стал понемногу выходить, и я засел уже нормально. Даже закусил пирожком с конфеткой.

Поезд в Полтаву пришел без опоздания, — около 10 веч. Цокало не оказалось, да я его не очень и искал. Взял извозчика и за 10 р. доехал до Кременчугской, 5. На извозчике со мной ехал военный, который прибыл из Москвы с поездом № 45, опоздавши всего па 40 мин.! И ночь спал, и день по Харькову не бродил и прямо на рабочий поезд попал (а второй поезд Харьков—Полтава, херсонский, который должен отходить из Харькова в 6 ч. 23 м., опаздывал на час, гак что с ним в Полтаву можно было бы добраться только в 11'/г час., если бы не прибавилось нового опоздания). Постучал к Кс. Петр. Кс. Петр, приняла с обычной любезностью, но сообщила, что никакого общежития у них теперь нет, что те три преподавателя, которые жили в общежитии, теперь переселены в холодный коридор, куда четвертому невозможно и влезть. Но тут же она сообщила, что завхоз с ней договорился насчет меня и что я должен остаться у нее. «Ну, вот и отлично!» Вошел я опять в ту же комнату, в которой мы с тобой были в январе, — как будто бы я отсюда и не уезжал. Нашел записку от Ку–тейкина, что лекции у меня начинаются на другой день в 7.30 утра.

Не теряя времени, я пошел тотчас же к Тюбетейкину и застал дома. Он — как обычно. Рисовал переменившуюся обстановку в Полтаве и расспрашивал меня о Москве. Вечерних занятий, по его словам, у меня не может бьггь, так как последнюю смену занимает Вечерний институт. Могла бы идти речь только о том, чтобы не давать мне утром первых часов, а давать вторую или третью пару. «Цукают новичка», по его словам.

Вернулся от него в час ночи. А на следующий день в 7.30 утра лекции, т. е. вставать в 6. Спал хорошо, так что в 6 час., когда стукнули мне в дверь, я встал почти бодрым. За 3 минуты до начала лекций я был на месте, чем вызвал одобрительное замечание декана. Сначала был свет, потом среди лекции потух, так что первый час читал в темноте. Прочитал четыре часа.

Декан деловит и формален, но неприязни я не почувствовал. Насчет расписания он передал меня своему помощнику, с которым и выяснилась след, картина Во–первых, следующую лекцию они мне могут дать только 10–го. Значит, 7–го я, приезжий и неустроенный, должен был начинать в 7.30 утра, а потом — два дня безделия. Но это, впрочем, оказалось не худо. Я так устал, и с Левобережной, и с поездкой в Полтаву, что два дня отдохнуть и поспать — неплохо. Сегодня, с 7 на 8–е, впервые дней за 10—15 проспал всю ночь нормально; и если еще посплю с 8 на 9–е, то 10–го я буду как огурчик. Во–вторых, я поставил категорическое условие: до конца года еще только один приезд в Полтаву! Стали считать. У меня около 200 час. (лекц. + консульт.) на стационаре, т. е. 50 трудодней. До 11 марта деканат может мне дать около 75 час., т. е. 18—19 трудодней. Это значит, что для объединения остающейся части лекций с экзаменами (без чего нет возможности приехать только раз) необходимо во второй раз приступить к занятиям 15 апреля. Деканат предлагает мне читать тут до 11 марта, потом уехать в Москву, вернуться 15 апреля, к 5 июня кончить лекции и консультации, и к 10 июня кончить экзамены. Я принципиально согласился, оставивши за собой право варьирования несколькими днями.

Все горе в том, что я совершенно не знаю, какая работа ждет меня в Москве, и не знаю, на чем настаивать. Согласился я на вариант деканата потому, что пребывание больше месяца в Москве даст мне возможность провести и Левобережную, и значительную часть Гор–пед’а. Но ведь ничего почти неизвестно ни о том, ни о другом. Сейчас еще не поздно было бы изменить план своей работы здесь, но дальше будет, конечно, труднее.

Обязательно выясни мне все с Михальчи и напиши: 1) реально это или нереально, т. е. проведут они меня до тех пор приказом или нет? (сообщи мне твое мнение: если они не будут проводить приказом, стоит с ними связываться или нет?); 2) как тесно они могут дать мне эти 50 час., отводимые ими на античную л–ру, когда я должен их кончить, когда возможны экзамены, нельзя ли дочитать этот курс в июне, начавши в марте? Скажи Михальчи, что ненормальность сроков прочтения этого курса — только для данного семестра и только потому, что сами же они обратились ко мне за день до начала семестра, когда у каждого нормального преподавателя уже весь семестр распределен. Скажи ему, что на будущий год мы договоримся заранее и — так, чтобы обеим сторонам было выгоднее всего. Не предложить ли такую структуру: I) я у них читаю с 15 марта по 15 апр<еля> (м. б. до 1 мая), — хотя тут, в Полтаве, взвоют; но ведь есть же «объективные причины», благодаря которым, напр., они тут целый январь никому не платили денег и не платят сейчас и мне, что составит 30—35 трудодней; 2) 50 часов ант. л–ры я им прочитываю за это время целиком (м. б., без консультации); 3) 10—15—20 июня я провожу у них консультации и экзамены. Тогда все разместилось бы, кажется, удобно для меня. Или — не согласятся ли они, чтобы небольшую часть курса (часов 10—15) я и дочитал бы в июне, если теперь, от 15 марта до 15 апреля, у них не хватит для меня места в расписании. Пожалуйста, все это выясни и как можно скорее напиши.

Еше массу всего нужно тебе писать, но у меня уже устали пальцы, и потому я пишу тебе самое необходимое и самое неотложное. Самое необходимое и самое неотложное, это то, что ты — родная Ясочка; и это самое главное, что надо мне к тебе написать. Ну, а затем вот что. Необходимо что–нибудь прислать Кс. Петр. Она по–прежнему любезна, дала белоснежное постельное белье, всегда дает чай, убирает, открывает ночью дверь и пр. Я сказал, что ты ей кое–чего пришлешь, как только разрешат посылки. Если бы прислала ей кило 2—3 масла и кило 2—3 сахару, то больше ничего и не надо. Кроме того, насколько я заметил, нуждается и Кутюшкин. И так как он, по–видимому, окажет мне в одном деле (колоссальной для меня важности) существенную помощь, то необходимо быть нам благодарными. Я думаю, что он нуждается тоже в тех же продуктах. Что касается меня, то данных тобой мне продуктов хватит нааолго, — по крайней мере, на полмесяиа. Но т. к купить тут абсолютно ничего нельзя (и Кс. Петр., при всей ее услужливости, не может ничего покупать д ля меня), то числа с 20—25 февраля мне тут нужно будет что–нибудь для завтрака. Я думаю, что если ты пришлешь мне около того времени кусок сыру или кило икры (да еще конфеток), то мне больше ничего и не надо (хлеб беру в ресторане). Всю эту посылку можно сварганить сразу, на мое имя. А я туг сам раздам. Ну, прости меня, благослови меня и прими мое благословение.

А

(Письмо в конверте Москва 19, 50–е почтовое отделение Валентине Михайловне Лосевой До востребования) Полтава. 26 февр. 1940 г.

№7

Милая, родная Ясочка!

Хотя сегодня вечером мы с тобою разговариваем по телефону, но разговоры эти такие неудачные и так мало успеваешь сказать, что все равно без писем не обойдешься. — Скучно туг мне стало как–то. Надоело быть не в Москве. Хочется музыки, книг, хочется видеть Ясоч–ку. С трепетом жду 11–го марта, когда, надеюсь, удастся вырваться отсюда. А при одной мысли, что увижу тебя, начинает охватывать такая радость, что хочется танцовать, кувыркаться, валять дурака. Занятия мои здесь потеряли характер новизны и необычности и превратились в обыкновенную нормальную учебу. Отношения со студентами приличные, но интимности пока нет. Был на лекции завуч; очень хвалил. Был также и Кутьков; тоже очень хвалил. Да ведь этого мало!

Нравы тут все–таки непростые; приходится держать ушки на макушке. Так, видя однажды, как помдекапа бьется над расписанием, я сказал — для его же облегчения, — чтобы он ставил меня когда угодно, в любой час, так как не готовиться же мне отдельно к каждой лекции. Что ж ты думаешь? На другой день, — буквально па другой день, — Кутюшкин мне говорит: «А вот директор говорит, что вы к лекциям не готовитесь». Я стал думать, в чем дело. Оказывается, донес помдекана, которому я это сказал д ля его же облегчения. Кутьков, как будто, сказал при этом директору: «Да он уже 25 лет читает. Я, напр., тоже не готовлюсь». И директор, будто бы, ответил Кугько–ву: «Ну, зачем же об этом говорить?» Кутьков говорит, что это — пустяки и что будто бы директор сам на придал этому никакого значения. Вот нравы! Я Кугькову сказал: «А ваша администрация думала, что я приехал без готового курса?» и сам при этом подумал: «Ну, а если я вам не нравлюсь, то взял да уехал, — равнение направо, ать — два!»

Есть тут одна толстая еврейка, заведующая литературным кабинетом. Ее уволил за что–то декан, и она препиралась с ним месяш, подавая в разные инстанции. Перед моим приездом ее восстановили. Когда я пошел в кабинет и с ней познакомился, я сказал: «А, вы, это — та самая, которая так долго и так успешно воевала!» Ей понравилось, что это мне известно, и она сама рассказала несколько деталей. Дня через два–три Кутюшкин мне говорит: «А Оголевец (местный профессор русской литературы) убивался, что вы так приветствовали Розу Исаковну!» Смешно!

Было тут два концерта Моск<овской> филарм<онии>. Дирижировал Гаук, — как всегда, вяло, без темперамента, серо, прозаично, даже гораздо хуже, чем в Москве. В фойе я встретился с этим самым Оголевцом. Он имел когда–то некоторое отношение к музыке, читал в Киевск<ой> Консерв<атории> историю музыки и в молодости дирижировал любительским оркестром; напечатал в старину даже брошюрку о симфониях Бетховена. «Ну, как?» — спрашивал я его. Ответ: «Плохо, очень плохо» Я говорю: «Репертуар неподходящий». Он: «И репертуар никуда не годится, и исполнение дрянь. Смотрите, как немилосердно врали скрипки во второй части симфонии». Разговор этот был 17–го февр. На другой день, 18–го, был еще один концерт. И что ж ты думаешь? Перед вторым отделением смотрю — выходит на эстраду вместе с Гауком мой вчерашний собеседник и произносит речь: «От имени всей советской интеллигенции Полтавы позвольте выразить оркестру и его дирижеру горячий привет и благодарность… Полтава еще никогда не слыхала такого замечательного оркестра… Прекрасная программа… и т. д. Замечательное исполнение… и т. д. Приезжайте еще раз ..» и т. д. Вот тебе и все!

Живут тут все, как и вообще в провинции (да и в провинции ли только?), мелкими пересудами, сплетнями, грошовыми сенсациями. Даже Кутюшкин, который ведь и не глуп и, в общем, совсем не провинциал, и тот, захлебываясь, рассказывает жене всякие ничтожные новостишки, делишки, случайно оброненные кем–нибудь словечки и т. д. Главное, что человек при этом захлебывается от новизны, сенсации, небывалости.

Я живу замкнуто. Бываю только у Усенка, раз–два в шестидневку, да и то почти каждый раз по делам. Ни с кем не подружился, не сошелся, ни у кого не бываю, и никто не бывает у меня.

Единственное общество, кроме аудитории, это — лекторская, где обычные, вяло–импотентные разговоры на случайную тему (на 95% о погоде). В театр ходить мне трудновато сейчас: не высыпаюсь. 12—16 часов в шестидневку, что для меня, конечно, пустяк. Но я уже писал тебе о своем систематическом недосыпании. Приходится беречь сердце, а то ведь — непрерывная работа до 1 августа, по несколько часов в день.