Где–то, когда–то, давно–давно тому назад я прочел одно стихотворение. Оно скоро позабылось, но первый стих остался у меня в памяти. «Как хороши, как свежи были розы!» Теперь зима, мороз запушил стекла окон, в темной комнате горит одна свеча. Я сижу, забившись в угол; а в голове все звенит да звенит: «Как хороши, как свежи были розы…» И вижу я себя перед низким окном загородного русского дома. Летний вечер тихо тает и переходит в ночь, в теплом воздухе пахнет резедой и липой, — а на окне, опершись на выпрямленную руку и склонив голову к плечу, сидит девушка — и безмолвно, и пристально смотрит на небо, как бы выжидая появления первых звезд. Как простодушно вдохновенны задумчивые глаза, как трогательно невинны раскрытые, вопрошающие губы, как ровно дышит еще не вполне расцветшая, еще ничем не взволнованная грудь, как чист и нежен облик юного лица! Я не дерзну заговорить с нею, но как она мне дорога, как бьется мое сердце! «Как хороши, как свежи были розы…» А в комнате все темней да темней. Нагоревшая свеча трещит, беглые тени колеблются на низком потолке, мороз скрипит и злится за стеною, — и чудится скучный, старческий шепот… «Как хороши, как свежи были розы…» Встают предо мною другие образы… Слышится веселый шум семейной деревенской жизни. Две русые головки прислонились друг к дружке, бойко смотрят на меня своими светлыми глазками, алые губки трепещут сдержанным смехом, руки ласково сплелись, в перебивку звучат молодые, добрые голоса; а немного подальше, в глубине уютной комнаты другие, тоже молодые руки, бегают, путаясь пальцами, по клавишам старого пианино, и Ланнеров–ский вальс не может заглушить воркотню патриархального самовара… «Как хороши, как свежи были розы…» Свет меркнет и гаснет… Кто это кашляет там так хрипло и глухо? Свернувшись в калачик, жмется и вздрагивает у ног моих старый пес, мой единственный товарищ… Мне холодно… Я зябну., и все они умерли… умерли.

«Как хороши, как свежи были розы…»[161]

Я просила бы вас не обращать особенного внимания на мои шутки. Ведь я только шучу. Я вовсе не хочу уколоть вас, вы говорите, что вам неприятно, а мне разве приятно повторять вам одно и то же. Ведь вы знаете хорошо, что я хочу иметь пашу карточку, а не ходить каждый раз к Моте, да и при том ведь она Мотана, а не моя. Поймите это. Неужели вы не можете понять… Иметь вашу карточку от вас… Но бросимте это, я верю вам вполне и думаю, что вы исполните мое желание Я сомневалась, не знаю почему, вчера, а сегодня псе сомнение испарилось и осталась вера в нас. Да, вера, которая, мне кажется, никогда не пропадет… После нашей сегодняшней встречи у меня па душе стало легко Ваш, как бы печальный, взгляд высказал очень много, я теперь ни капли не сомневаюсь в вашем хорошем отношении ко мне. Да, Алеша, знаете ли вы, зачем я приобрела эту книжку? Вероятно, догадываетесь Мне очень лолго приходится ждать от вас ваших слов .. Вот эта книга у меня, а та у вас и т. д., так что мы ждать не будем. Может быть, вам этого вовсе не хочется, тогда другое дело. Но мне кажется, что вы со мной согласны. Да? Если бы вы только знали, сколько вы мне доставляете счастья своими словами… Я любима… И притом серьезно .. Какое–то высокое чувство овладевает мной… И верю, и не верю… Но вас, Алеша, мне мама прямо примером ставит. Господи, как она вас прямо–таки, если это выражение подходит, полюбила. Вы произвели на нее большое впечатление. Ведь вы, Алеша, просто немного не понимаете меня. Знаете, в чем я очень часто и даже постоянно шучу, дурю, люблю предаваться детским играм (в лошадки, жмурки, гуси и т. д.), но всс–таки это же не всегда и притом, мне кажется, я люблю вас, чего же вам надо. Ваш друг. Визави.

Так как сегодня очень холодно, то гулять сегодня не придется. В церковь я приду, ведь только через дорогу. Если хотите, то приходите с братом к нам. Вчера я смотрела на вас из окна, а вы — хоть бы взгляд… Эта приписка сегодня утром, а остальные вчера. Вот–то прямо как нарочно сегодня такой мороз, а вчера . Может быть, погода разойдется, не знаю, но сейчас я смотрю из окна залы, то все закутаны, перекутаны, да притом все замерзло Остается только одно — прийти к нам Усиленно просить не буду, потому что вы дали слово, а ваше слово должно быть крепко. Если вы это читаете дома, то ведь день длинен и можно было бы выбрать время. Ну, пока всего наилучшего, все самые лучшие пожелания посылаю вам. Желаю вам исполнения всех ваших желаний. Да будьте капельку посмелей… Помните изречение очень хорошее для вас «Вперед без страха и сомнения…»[162]Да еще прошу вас не принимать близко к сердцу моих шуток, ведь я вовсе не хочу доставить вам что–нибудь неприятное. И думаю, что вы послушаете меня…

Чудачка Оль–Оль.

Да! Поистине вы чудачка. Сказали: «После греческого тепло», а сами… Я поверил, пробыл на Московской 3 часа и все попусту. Со мной был Долипский. Когда он не захотел больше оставаться, то и я ушел. Чего там интересного? — Почему же вы не пришли? Или вы тоже опять «шутили»? Хорошие шутки! Нечего сказать! — «Стихотворения в прозе» замечательны по красоте языка. Одно из них, «Как хороши…», есть, кажется, самое прекрасное. Неужели и вы заметили его отменную красоту и изящество? Да! Эго замечательное произведение, несмотря на свою краткость. Благодарю, что вы дали возможность мне опять прочесть его и вспомнить Муромцева и его декламацию.

Относительно своей карточки я сказал, что нужно, в той книжке. Знаете, что? Чтобы не путаться, будем называть мою первую книжку «Notes» номером первым, вторую (большую) — № 2, а последнюю, т. е. вот эту вот — № 3. Хорошо? Итак в № 2 я сказал, что если вы желаете иметь мою карточку, то дайте сначала свою. Если вы действительно желаете, то, конечно, не остановитесь и свою дать мне.

Зачем вы завели сразу две книжки? Письма будут путаться: на то письмо, которое помещено в № 2, — ответ будет в № 3, и наоборот. Ведь неудобно же. Мне–το, впрочем, все равно, где написать. Еще лучше, каждый день будешь получать письма от Оли. Отлично! Я согласен писать хоть на 10 книжках сразу.

«Ваш нечаянный взгляд» в церкви. Когда? Я увидел вас в первый раз, обернувшись случайно, когда еще шла служба, а потом — когда подходили к иконе. Да когда же именно? Когда к иконе? Вероятно. Вы так быстро появились на моих глазах и так быстро исчезли, что я даже не успел поклониться. Хотел было подождать, когда вы пойдете одеваться, да товарищи задержали! Уже было поздно! — вы ушли. А тут Матвей книжку забыл — пришлось подойти к вашему дому. Я и не знал, что на меня смотрят глазки Оль–Оль, а то бы поздоровался, хоть в окошко. Ну, пока будьте здоровы. До завтра. Ведь вы теперь ходите в класс? Искренне любящий вас А. Л.

Пишу в классе. Только прочел ваше письмо. Да! Не будем ссориться. Ведь мы же любим друг друга, ну, чего там еще, право, мне никогда не было так скверно от наших писем, как теперь. Думаешь об Оле и в то же время… Нет. Не будем ругаться. Простите меня за то мое письмо, простите и за это (т. е. предыдущее). Оно сухое и не идет для того, чтобы понять его вам. Простите. Я вас люблю так, как только может быть любовь между братом и сестрой. Миленькая Олечка! Не буду больше употреблять этого слова: т…а — Не буду. <нрзб> оно. Славная моя девочка![163]Бросим ругаться. Но почему вы вчера не были на Московской? А? Ну, наверно, что–нибудь задержало? Я ничуть не обижаюсь. Только мой спутник, кажется, простудился, гуляя со мной по Московской. Ну, да это к делу не относится. Оставим все.

Ваш вечно друг А. Л.

Нет, нет и нет . Я, право, вас не узнаю, вы прочтите ваше последнее выражение. «Ну да это к делу не относится. Оставим все…» Господи! Неужели же вам нет дела до товарища, знаете ли, что мне его очень жалко. Ведь человек простудился благодаря мне… Какая я, значит, дрянь… Из–за меня человек заболел. Боже! Сделай так, чтобы его простѵда прошла поскорей. Вот и мало знакомый человек, а как мне его жаль, вы себе представить не можете… Бедный мальчик, я за него сегодня Богу помолюсь… Я не понимаю вашу приписку в классе, почему вам грустно или скверно теперь от наших писем? Неужели же ругня такое сильное впечатление на вас произвела? Да? Ну довольно… Вот ведь штука, мы опять не поняли друг друга. Как вы читали мое письмо, в котором написано, что я на Московскую не пойду, а если и бы захотела увидеться с вами, то я ведь писала, что на Ермаковском есть много места, можно пройти до собора. После греческого ровно через пять минут я гуляла с мамой около дома, т. е. прошли по Ермаковскому почти до собора, а ведь я хотела на вас обидеться, что вы ушли, а не остались на Ермаковском. Право, рассудите как следует и поймите, что я не виновата. Но причем же тут Долинский, зачем ему пришлось простудиться? Моя молитва дойдет скоро. Да? Сейчас только десять часов, а у меня до такой степени болит голова, как будто уже далеко за полночь. Вот ведь, и зачем мне Бог голову дал такую, что починять часто приходится. К лекарствам я теперь совершенно привыкла и пью их, как воду. Как я рада, что наши чувства совершенно одинаковы, я отношусь к вам именно как к родному брату… Знаете ли, я сегодня страшно расстроилась в гимназии. Господи! Зачем несчастие на свете. У нас в гимназии учатся две гимназистки Пухляковы, одна маленькая, а другая побольше. Сегодня на большой перемене пришел кто–то из их дома и говорит, что их отец скоропостижно скончался. Сказали большой, она потеряла сознание, а маленькой ничего не говорили. Если бы вы только знали, как грустно было смотреть на маленькую, которая ничего не знала, а бегала и хохотала, да, это страшное горе потерять близкого человека, да еше притом так внезапно. Я сегодня даже заплакала там. Верно, у нас с вами слез много, что мы их всех выплакать не можем. Никогда, никогда не выплачешь всех слез… Вот и теперь, кажется, все хорошо, все любят тебя, а на душе тяжело. Словно камень какой–то давит, и грустно делается, а между тем знаешь, что если будешь ей предаваться, то никогда не выздоровеешь. А напускная веселость еше хуже. Смеяться, когда в сердце кошки скребут не особенно приятно.. Думаю сейчас об вас, вы сейчас сидите в десятом ряду и слушаете музыку, может быть, вспоминаете тот спектакль и вместе с ним и Оль–Оль. Да, Оль–Оль мне очень нравится, но я ничего не имею против Лели. Понимайте как хотите. В этой книжке отвечайте на эти вопросы, а в той на те, что в той. Шлю искренний привет. Ваша чудачка сестра.

Так вот каким образом все разрешилось! Оказывается, вы меня ждали на Ермаковском, а я вас на Московской. Каких чудес не бывает на свете! В другой раз, я думаю, мы уже примем меры против такого недоразумения. Да? — Не употребляйте такого страшного слова: «нет». Вы его три раза повторили в начале предыдущего письма. Как оно нехорошо звучит. «Нет!» Да Нет же, неужели Оля говорит «нет». Ой, ой, ой, что это такое? Кажется, уже такие друзья, что никто из нас не может сказать другому: нет… Ой–ой–ой! Как нехорошо оно звучит!..

Неужели вы сразу стали думать, что я недоброжелательно отношусь к товарищам. А? Оля! Вы ли это! Если я сказал: «ну, да это к делу не относится», то значит ли это, что я равнодушен к несчастному другу? Эх, Оля, Оля! Ведь если я и сказал так, то ведь Долинский, в сущности, совершенно здоров, был болен когда–то, а теперь у него ничего нет или проходит, хоть спросите у него сами. В воскресенье, если вы пожелаете со мной видеться, то можете спросить у Крысы, который будет со мной. Он вам скажет, что от нашего гулянья в прошлое воскресенье он ничем положительно не пострадал. Да с чего это мы взялись «ругаться», в самом деле? Я вас люблю по–прежнему, вы на меня не обижаетесь, Крыса тоже ничем не проиграл — все удовлетворены — чего еше надо? Какая причина быть кому–нибудь недовольным? Ведь нет же никакой причины. А? Оля! Ооооля! Ну пишите мне так, как вы писали раньше, и дайте слово, что «ругаться» мы не будем никогда и не будем упоминать о настоящей нашей «ругне». Я даю свое слово на это и заочно подаю вам руку.

— Почему вы так мало пишете? Мало материала? Ну да впрочем и я не могу похвалиться большими размерами своих писем. Ведь мы же теперь пишем друг другу каждый день! — Слышите, Оля! Почему же вам грустно и скверно на душе? Сами же пишете, что вас любят все и все хорошо. Чего же вам не достает. Напишите мне, своему старому другу. Откройте, что вас беспокоит, быть может, я и помогу вам. А? Да ведь это же я — понимаете? — Я — Алексей Лосев, Алеша, слышите? Оля! Напишите мне, почему у вас скверно на сердце (вы даже пишите, что у вас «кошки скребут»). Знайте, что вы будете писать не к кому другому, как к своему Алеше… Ведь я же ни… Я же, кажется — Алексей Лосев. А? — Знаю, вы скажете, что и мне грустно бывает, а все же не объясняю вам как следует свою грусть. Да? Вы хотите знать причину моего грустного настроения? О, если бы, Оля, вы могли меня понять. Я человек пауки… да чего там писать, ведь вы же сами говорили, чтобы я вам не писал «ничего философского»… Но чтобы не заставить вас сомневаться, я скажу, что я держусь совершенно воззрений Жуковского Спросите у Моти, или лучше у вашего старшего брата, что такое романтизм… и вам скажут, откуда грусть у романтика… В самом деле, пусть вам брат объяснит подробней, что такое романтизм… Вы слыхали о стихотворении «Сельское кладбище» Жуковского? А? Прочтите последние 10—15 стихов (возьмите у Матвея хрестоматию).

Ну, на сегодня, я думаю, достаточно. Да! Еще одно дело. Вы говорите. что «напускная веселость» еще хуже и, видимо, намекаете на мой совет быть повеселей. Но я должен сказать, что ни о какой «напускной веселости» я и не писал вам. Я вам советовал только поменьше обращать внимание на то зло, которое хотят вам сделать другие, т. е. не принимать близко к сердцу, стараться не думать о «невеселом», и больше ничего. Никакой здесь «напускной веселости» нет. Так что я вам опять смею посоветовать быть веселой. Ведь это мне вовсе не нужно веселиться, я пока что не болен, а вы больны нервами — вам необходимо ухаживать за своими нервами, не поддаваться слишком большой печали. Ведь если вы не хотите ухаживать за собой ради себя, то ухаживайте ради меня. Ведь я не теряю и не буду терять надежды на вас… и не буду терять до тех пор, пока скажете: «уйди от меня, нахал»! Разве сами только оттолкнете меня, а я сам никогда от вас не уйду, от вас — целого для меня сокровища. Любящий А. Лосев.

Слава тебе Господи, а я уж думала, что вы забрали обе книжки и скрылись. Почему так долго не было книги? Какое вы счастье приносите мне с каждым письмом…

Знаете ли вы, что я очень удивляюсь вам. Неужели же вы боитесь встретиться со мной один, а берете с собой Крысу? Ну, да это, конечно, ваше дело. Вот сегодня у меня тоже настроение четыре раза менялось. Утром было скверное, задачу не решила, а между тем занималась до 1 '/* и проснулась в четыре. Даже в классе и то чувствовала себя как–то странно… Потом пошла на Московскую с мамой и одной знакомой, настроение было хоть куда, прелесть, домой пришла грустная, но села за рояль — пришел Женя Фомин (а он на меня производит очень хорошее впечатление). И настроение грусти исчезло совсем. Я так хохотала прямо до упаду, не догадаетесь где? В кухне. У нас прислуга очень хорошая, а меня любит прямо до потери сознания, для меня она готова на все. И еще к нам ходит работать глухонемая. Они страшно рады, когда я загляну к ним. Я только вошла, мне уже стул подают, на кровать приглашают, там мягче. Я по обыкновению залезла на кровать с ногами и начала смеяться, сначала мы смеялись с прислугой. Смотрела, смотрела на нас глухонемая и давай сама хохотать, ведь сама не слышит, а хохочет… До того обхохотались, что я кубарем с кровати слетела, вот потеха–то. Но все–таки характер у меня очень веселый, пока не прихлопнет, а уж как прихлопнет, так не прогневайтесь, не только не могу смеяться, а говорить не могу. Вот ведь человек, — подумаете вы. Я — загадка. И больше ничего. Никто моего характера хорошо не знает, а кто и знает, так не разберет никогда. Да что это вы ни слова не говорите о концерте? Неужели же не понравилось? Значит, я хорошо сделала, что не пошла? Да? Алеша, мой дорогой, ведь вы были на концерте, видели маму, говорили с ней, но почему я вас не вижу? Как долго длятся наши долгие уроки, я выхожу, думаю встретить вас по дороге домой, а вас нет. Почему вы мне не встречаетесь? Алеша! Милый мой Леля, разве можно прогнать вас, нет, этого никогда не будет, да никогда в жизни. Да? Нет, это немыслимо, даже и понять этого не в состоянии. Пока вы со мной, у меня есть друг, близкий мне человек, которого у меня никогда не было, а теперь… Я уверена в вас больше, чем в себе, вам я верю безусловно во всем и всегда, будьте уверены, что у меня язык не повернется прогнать вас. Да что я говорю о такой глупости, я думаю, что вы сами это знаете очень хорошо. Итак, наша дружба скреплена на веки вечные. Простите, что иногда пишу свои детские развлечения (как летаю с кровати), но ведь вы сами сказали, что вам интересно знать обо мне все, да кроме того, вы сказали, чтобы я не предавалась грусти, да я не предаюсь ей. Думаю, как хорошо, меня любят, думаю и о вас, хороший дусенок. Не знаю, почему мне вас хочется назвать букой, вы говорите «бу–бу–бу–бу». Но мне это очень нравится, словом, не обижайтесь за «буку». Я ведь шучу, а на шутки? Помните, как надо смотреть? Вот вндите, как я вам много написала, почти столько же, сколько и вы… Но как ни приятно писать вам, все же надо кончать… До свидания, Леля… Так вы пойдете в воскресенье с Долинским или нет? Неужели же вы боитесь остаться со мной один на улице. Но… Почему вас должен сопровождать спутник? Никак не могу понять себя, не знаю, что мне хочется — смеяться или плакать. Вот ведь до свиданья, до свиданья, а никак не могу прервать письма. Ну, Adieu. Ваш друг Оль–Оль.

Дорогая сестрица Оленька! Вы удивляетесь, что я иду в воскресенье с греческого с Крысой. И думаете, что я боюсь остаться с вами наедине? Так не беспокойтесь же! Крыса живет на Комитетской и ходит из гимназии по Ермаковскому. Я после уроков почти всегда иду с ним до Комитетской, он поворачивает налево, а я направо. Точно так же я предполагаю идти и в воскресенье. Крыса, если и будет с нами, то будет не долго (он пройдет только до К улицы), а то я могу ему сказать и он с удовольствием уйдет домой один. Но вы же сами писали, что вышли в прошлый вечер с вашей мамой… Значит, все равно вы не были со мной téte–á–téte. Я даже удивился, когда прочел это… Вы с мамой. Какие же разговоры мы можем вести, кроме как о музыке, театре, артистах… Я ничуть не боюсь, когда мы двое. Если кроме нас еще хоть один, нет, два или три, как у вас дома, то, конечно, неловко тогда вести разговор на интимные темы… Нет, Оля, вас одной теперь я не боюсь и я не отказываюсь гулять с вами в будущее воскресенье после греческого по Ермаковскому до Собора. — Фу! Как гора с плеч!

Знаете, какая гора? Поздравьте меня, Оленька. Мой реферат о Руссо подходит к концу, и уже мысли, которые осталось высказать, все наперечет. Сегодня или завтра кончу, а в ту пятницу буду читать. Да только за час не успею, хочу просить преподавателя истории, чтобы он назначил собрание воспитанников для выслушания моего доклада когда–нибудь вечером. Λ то у меня, по крайней мере, написано листов 30 писчей бумаги, не четвертушек, как в тетрадях, а 30 настоящих листов, размером, как классный журнал. Страниц всего, следовательно, около 120. Немножко? Я из–за этого и в класс завтра не пойду; буду дописывать Руссо. Да! Я не пойду в класс, но я отошлю Моте в гимназию эту книжечку и скажу, чтобы он передал ту, № 2 В субботу же я приду сам в класс. Пропала сегодняшняя ночь! Вот сейчас, как только кончу письмо к вам, так примусь за работу и не встану, пока не окончу. Решено! Буду сидеть хоть до света, а своего добьюсь! Кончу–таки! Прочтите–ка, для разнообразия, хоть одно местечко из моего реферата, пу хоть такое: «Наука, в том смысле, как мы ее теперь понимаем, не предназначена для решения проблемы нашего существования. Эго видно из того, какой путь избрали современные естествоиспытатели. Ученые наших дней совершенно отказались от метафизики, потому что узнали всю ее бесполезность и даже вред в науке. И действительно, различные метафизические настроения только мешали свободному наблюдению и экспериментации, замедлили развитие науки и, следовательно, не приносили требуемой пользы для развития человеческого ума»… «Конечно, идеалистически настроенный человек всегда будет надеяться, что узнает когда–нибудь все эти “мировые загадки”, которые не решает наука, и такой идеализм, на мой взгляд, должен быть необратимой принадлежностью мировоззрения каждого из нас».

И т. д.

И т. д.

И т. д.

А? Каково? — Я вас затруднил? Ну ничего, немножечко–то можно пофилософствовать. Моя Оля — девочка умненькая, не будет смеяться над серьезными словами. Да? Я в этом более чем уверен.

«Бу–бу–бу–бу»… Ха–ха! Я еще в прошлом письме хотел вам дать объяснение по поводу вашего замечания на… Фу ты. Господи, страницы–то у нас не проставлены. Сейчас проставлю и скажу, на какой… На 9–й! Вы написали там над двумя стихами. Но, очевидно, приняли во внимание только один, первый стих. Там действительно «сердце» стоит в единственном числе, но вы прочтите второй стих. Там есть словечко «взаимной». Понимаете вы его или нет? Взаимной, т. е. и с той, и с другой стороны… А если один другого любит, то, следовательно, и сердце согрето у каждого. Не так ли? Понятно все вам?

Да! Да, Оля! Да!

Пожалуйста не стесняйтесь писать о своем времяпровождении. Мне очень и очень интересно читать ваши письма, безразлично, о веселом ли они говорят, или о печальном.

Вот у меня, как нет таких веселых занятий, как у вас, так уж не напишешь. Целый день и ночь я сижу за письменным столом или путешествую по зале. Пишу, пишу и пишу.

Только одно.

Писать сочинения и думать — это моя жизнь, мое все дорогое на свете. А помните в «Сельском кладбище»:

Простите за длинное письмо, Олечка! Миленькая моя сестричка! Хорошенькая девочка! Ну отчего вас не видно. Вот вашу подругу Попову, так встречаю каждый день, а Олю, ту самую, какую надо, — нет. Вот, Господи. Но, до свидания. Да! У вас, кажется, бывает Микш? Интересно знать, каким он вам представляется. Ой, помните, что наружность обманчива… Примеры: Долинский и… Микш. Исключение: Оля. Фомин — правда хороший, кажется, человек. А М….

Но будьте счастливы! Поправляйтесь по математике и не забывайте, что где–то там, далеко–далеко живет А. Л., питающий к вам самые нежные чувства и живущий надеждою на вас.

Frére, qui vous chérit[165].

А. Лосев.

Что я читаю? То место, которое мне нравится. Оно нравится и вам? Вот чего я не ожидала. У вас и у меня в одно и то же время написано то же самое, и даже одно и то же слово подчеркнуто. Ну и совпадение. «Сельское кладбище» я знаю давно, и это место мне особенно нравится. Но… Вы опять не поняли меня. Когда же наконец, мой дорогой братец, вы будете понимать меня. Я опять–та–ки написала совсем не то. Я написала в таком смысле. «Неужели же вас одно только это заботит». «Было бы лишь». Прочтите все там. А вы снова не поняли меня. Алеша, Алеша, славный мой мальчик, что это вы перестали понимать меня? Эго значит то, что вы читаете мои письма, а думаете о другом… Нет, этого быть не может никогда–никогда. Неужели мой Алеша и вдруг… Да! Неужели же вам не довольно видеть Попову, ведь она гораздо лучше меня… И как, вы плохо помните, ведь я вам сказала, что подруг у меня нет, кроме Асхабада, а друзей, кроме милого Лелечки, нет никого. Вот, вероятно, доставила вам труда своим д–л–и–н–н–ы–м письмом, ведь вы его часа два читали. Ну простите, больше не буду вас мучить Знаете ли что, Володя производит впечатление не особенно приятное, но зато Фомин — прелесть. Ведь я писала вам про него, что он мне нравится, а Долинский очень странный, я его совершенно не понимаю, ведь он у нас был раза два, не больше. Я думаю, вы не обиделись на рисунок? Стр. 20. Но как ни приятно писать вам, а все–таки кончать когда–нибудь надо. Простите за все. Алеша! Мой дорогой бука, ну как вы говорите бу–бу–бу–бу–бу Милый мой. Решите насчет субботы? Ладно? Только поскорее Посмотрите на стр. 26 сверху. Вот вы там говорите что–то другое, прежде говорили: наука и еще… А теперь одна наука. Противная наука! До свидания, жму крепко вашу лапку.

Вся ваша Оль–Олы.

Знаете ли что. Вот ведь я долго думала над воскресеньем… ЭгШ свидание невозможно. Вы только подумайте как следует, как nocrjfl пили и вы и я, опрометчиво решившись на это. Как строго береглі? мы нашу тайну (переписку). И теперь… Как, Алеша, если вы любите меня по–настоящему, если, как вы говорите, я дорога вам, вы принимаете все, что касается меня, близко к сердцу, то, надеюсь, поймете меня. Я никогда не гуляла ни с кем… Что станут говорить, если увидят меня гуляющей с гимназистом, ведь вы знаете, что я, как только с мамой, да с прислугой, никогда ни с кем не хожу. А ведь языки у людей насчет сплетней очень длинны. Нет, это немыслимо. Если бы вы хотели видеть меня, то пошли бы в алектро–биограф. Да, еще одно, если вы так уже сильно хотите видеть меня, то переборите себя и идите к нам, когда хотите, или после греческого, или в половине пятого, когда у нас оркестр, т. е. квартет Я обыкновенно в это время сижу в своей комнате, Шура играет. Мотя тоже копается над чем–нибудь. Словом, вот время, когда вы бы могли смело прийти к нам и говорить обо всем. Моя комната к вашим услугам, примите к сведению,*™ все то, что будет говоре–но у нас, не будет знать никто, да еще меня не будут видеть гуляющей с гимназистом, что в доме, то тайна, а давать повод тешкам я не хочу. Вот если бы это предложили Поповой, она бы, разумеется, прискакала сейчас же, но я… Поймите, я не могу… Ради Бога, каЛ хотите, ведь вы знаете меня хорошо Я не могу. Не сердитесь, моШ славный Алеша и поймите меня Приходите в алекгробиограф. МЛ тяжело отказывать вам, но я думаю, вы поняли меня… Дорогом ведь если я вам дорога, то вы поймете. Поймите, что отношения нгЦ ши не те же, милый братец. Любящая вас ваша сестрица Оль–Оль.

Постойте! Дайте опомниться! Фу!.. Что?.. Фу… Фу… Как? Оля? Ой, дайте воды… Фу!.. Фу! Что? Ол…? О… Вы? Вы? Оля?

Вы?

Ну да чего там писать там отрывки? Все равно никому не нужны. Кто станет их читать? Оля? Ха–ха! Она–το прочтет, да мало толку с ее чтения.

Итак надежды рушились, иллюзия пропала!

Где ты, Оля? Куда ты скрылась? Нет у меня Оли…

Нет у меня Оли…

Нет… нет. Ха–ха!

Ха–ха–ха–ха–ха–ха–ха!

Нет?

Нет!!!

Ха–ха–ха–ха–ха–ха–ха–ха!

!!!!! ха–ха!!!!!

Постой, туг что–нибудь не так… А? Что это? Да кому я пишу? Оле? Ай–ай–ай, ведь я же пишу Оле? Оленька, миленькая, сестричка моя ненаглядная, зоренька ясная!..

Ха–ха–ха–ха–ха–ха!!!

Ангел мой храни… ха–ха!

Ха–ха!..

Да что это я в самом деле? А? Знаю! Я думал, что пишу себе в дневник, оказывается же это письмо к Оле…

Здравствуйте дорогая сестрица Оль–Оль! Я так и не исполнил вашего желания — не пришел в электробиограф. Ну, да вы простите меня, надеюсь. Ведь причина же у меня уважительная. Зато завтра… Да! Я и забыл! Ведь вы отказались от прогулки. Оля! Зачем понапрасну заставлять мучить меня? Так обнадеживать, столько обещать, а потом… Оленька! Дружочек мой миленький, зачем так? Вот была у меня Оля, а теперь нет. Позвольте, что я пишу? Как, нет у меня Оли? Она–то есть, да я ее не вижу. Ну как же так, не видеть человека, которого любишь больше всех на свете. Право, Оля, вы дождетесь того, что в конце концов возьму да приду к вам. Что же это на самом деле? Ведь у меня Оля–то одна, не десять же их, чтобы я мог к вам не ходить. Да! Ей–Богу ждите. Вот немножко подумаю, а там уж — как хотите! — приду, да и баста! Пускай не буду говорить с Олей, о чем бы я хотел (ведь в доме–то какие разговоры?), но все–таки хоть се–το увижу, ведь ее–то мне и надо. Да! Наделали вы, Оль–Оль, кавардаку у меня в душе! Ну как–таки так! То ничего, а то — вдруг! — на тебе, мол, не приду! Эго ужасно!..

Когда я прочел ваше письмо, гае вы пишете отказ от гуляния, я просто не знал, что делать. Отказаться от Оли? Но ведь это не в моих силах! Я связан с Олей такими цепями, что их, кажется, сам дьявол не разорвет. Как же быть? Ну, взял да и сделал в одной книжке приписку. Приписка — сердитая. Хотя конец не совсем правильный. Я хотел сказать:

«мне невыносимо противно на душе», а сказал только, что мне «скверно».

Но зачем я это объясняю? Слова… Слова… Слова! Позвольте у вас спросить, зачем это я хохотал в начале этого письма? Право, не знаю сам… Да! Видно не судьба мне показываться в общество девушек, т. е. в общество не тех умных и образованных девушек, с которыми я веду научную переписку. Да! Виано одно!

Что слава, счастие, не знал он в мире сем,

Но Музы от него лица не отвратили И меланхолии…[166]

Боже мой! Как давит грудь!

Как плачет гам, там…

Ах, вырвал бы из груди, что засело туда, что давит мне так. Ой, помогите… Боже, как грустно… как тяжело… Что это со мной? Один! Один во всем свете! И нет никого… А там оно так гложет, гложет…

И скучно, и грустно,

И некому руку подать!..[167]

Бедный я!

Нет! Одна наука! Только ты одна приносишь мне успокоение.

А на все прочее только грусть!., только тоска!..

Тоска!..

Как тяжело…

Видно, не найдешь здесь, на земле, истинного счастья… Все прах и суета…

Там, там будет хорошо! Всем там будет хорошо! Всем будет хорошо там. И мне.

Но как здесь скучно, как трудно!..

Грустно!..

Грустно!..

Прощайте, Оля! А. Л.

Нет, не могу! Я так не могу! Без вас?

Вот опять сел за письмо к вам. Подумал, подумал, да решил, что написанное мною не больше, как чепуха. Вы подумайте, Оль–Оль! Чего я вам не наговорил! Ну простите же! Простите, родная. Вы, правда, стоим отказом меня прямо убили. Но я прочел ваше предыдущее письмо опять, и меня двинула ваша усиленная просьба «понять вас» опять писать вам. Да! Будьте покойны, моя миленькая сестрица! Я вас понимаю. Дело в том, что я ведь тоже ни с кем не гулял никогда. Если же я хотел гулять с вами, то это по двум причинам. Во–первых, что вы — Олечка, а не Попова и прочая дрянь Во–вторых, гу–лять–то я собирался на (Ермаковском) проспекте, т. е. там, где меня никто не знает и где никто не гуляет. На Московскую, да еще вечером, я не пойду пи за какие миллионы. Если же хотел гулять с вами, то утром, когда все видят, что нам, паре, нечего бояться, т. е. что мы не из этих, «скверных». Понимаю! Вы стесняетесь и боитесь пересудов? Даю вам на это свою •адапку» (по вашему выражению). Только вы уже в другой раз так меня не убивайте! Уж если хотите, то подготовьте к этому, а не так сразу. Разумеется, я ваш по–прежнему. «Я вас люблю любовью брата и может быть, еще нежней»…[168]Своим отказом вы нагнали на меня облачко сомнения, мне так стало грустно и скучно, и я уже начал было думать, что вы не хотите гулять прямо, не желая со мной видеться. Конечно я не скрываю своего настроения, вот и написал вам. Боже мой! А посмотрите, как я подписался:

«Прощайте. А Л.».

А? Каково? Подумаешь черт знает что, а на самом деле…

А на самом деле я вас люблю, люблю так сильно, как я способен. Итак, не дуйте свои губочки, эти мои толстенькие, миленькие, славненькие губки. Если захотите раньше написать мне письмо такое же, как и я, то не надо. Ангел мой! Голубка моя! Олечка, душечка! Завтра увижу вас в церкви. Подойду непременно, и мы поговорим хоть одну минуту.

Да мне хоть бы только увидать, не то что говорить.

Ну будьте, Олечка, здоровы и счастливы. До свиданья! Слышите? Не «прощайте», до свиданья… Искренно любящий вас ваш друг А. Лосев.

P. S. Ой–ой! Целую вашу руку и ой–ой–ой! — вашу розовенькую щечку. Ай–ай! Вы, Олечка, не гневайтесь. Право, вы мне дороже даже, как вы говорите, «противной науки».

Фу! Ну и наделали же вы беспорядков в моем сердце своим отказом. Насилу опять вернулся в прежнее положение! Фу!

Пишите больше.

Я вам написал 9 страниц[169]

Тоже девять.

Пишите еше больше, а еще лучше приходите, но писать не забывайте никогда. Почему в воскресенье не было книжки? Ну! ваша Оля.

Экстраординарное свидание! Свидание без всякого приготовления, без всяких ожиданий! Да, Олечка! Вот уж ни вы и ни я не знали, что так увидимся. Вообще, у нас все необыкновенно И познакомились мы не так, как другие знакомятся, и пришел я к вам тоже не так, как другие. Милая Олечка! Но постойте, я вам расскажу, как к вам попал Последний урок у нас был латинский язык. Я пошел после уроков в учительскую, отпер там один шкаф (у меня есть ключ, дал учитель), положил туда книги некоторых учеников и хотел было уже идти одеваться, как вдруг ваш старший брат подошел ко мне и сказал, что внизу меня дожидается его мама. Боже, что со мной сделалось. Я так испугался, что прямо забыл все. Зачем я нужен? Да еше в такое время? Что по поводу Оли, уже это наверно. Но что же именно?.. Иду вниз, подхожу к парадному. Там стоит ваша мама. Крепко пожала она мне руку и голосом, прерывающимся от слез — бедная! — сказала, чтобы я как можно скорей шел к вам. Она так любит вас, так любит, что сказала мне: «Ведь вы знаете, как я ее люблю, ведь это моя жизнь, ну пойдите же, Алеша, к Оле, пойдите к ней, может, она успокоится, увидя вас». Что мне делать? Л ваша мама говорит, чтобы я шел сейчас же. Что делать? Надеваю шубу, выхожу и иду к вашему дому. Вошел. К Моте. А мама ваша пошла к вам, вероятно, чтобы укрыть вас и привести в порядок. Затем вошел к вам я…

Что я чувствовал, если бы вы только знали. Я увидел милую, родную для меня головку на белой подушке… Оля лежит и тихо стонет… Боже мой! А вы так прекрасны были, так сделались мне дороги, что я… я прямо стоял около вас, смотрел на вас и не мог промолвить ни слова. Меня оставили одного в надежде, что как–нибудь вы очнетесь. Но вы не приходили в себя. Ваша мама так нежно говорила слово «Олечка», таким голосом повторяла его: Олечка, Олечка, встань, милая, Олечка, что я едва сдерживал свои слезы. Боже! Как она говорила: «Олечка, Олечка, Олечка!» Таким голосом, таким голосом!..

Наконец вы наполовину открыли глаза, еще через минуту открыли в другой раз, потом стали смотреть. Вот они, глазки мои милые! Как хороши они были Вы заговорили… Нас оставили вдвоем. Мы немножечко поговорили. Кто знал, что мы так встретимся! Оля моя лежит, а я сижу около нее, тут же, и смотрю ей в глаза, а она держит в руках мою руку. Боже мой! Неужели это действительно было так? Да, Оля моя действительно добрая и сердечная девушка! Я теперь понял, как мы любим друг друга, как связаны наши сердца! На вас так подействовало мое то письмо, что вы… Я не прошу извинения. Я так виновен, так перед вами провинился, что мне не должно быть пощады. Я настолько недоволен сам собою, настолько считаю себя преступником, что даже не прошу извинения. Разве может просить извинения человек, который совершил убийство? Он не будет просить, потому что сознает всю важность своего поступка. А я? Ведь я же заставил Олю страдать? Разве я не убил ее своим письмом? Нет, я не знаю, что со мной случилось. Ведь только вспомнить, что я говорил? Боже, что я говорил? Ужас! Но, Оленька, я… я люблю вас, я приношу к вам свое сердце, свое свободное сердце, хотите растопчите его ногами, хотите берегите, вы вправе теперь делать со мной все. Я уже не могу противоречить. Олечка! Миленькая моя Олечка! Пожалейте же меня, не гоните, будьте другом. Я весь ваш, с головы до ног, весь ваш до гроба. Но вы сказали мне, что не сердитесь. Какая вы добрая! После такого оскорбления (да! я теперь только сознаю, что вы оскорблены были мною), оскорбления, вы так милостиво со мной обошлись, так были добры! Олечка! Жизнь ты моя! Любовь ты моя! Ах, что я сделал, что я сделал! Я так был недоверчив к тому человеку, который и любил меня — и писал мне так нежно и ласково… «Зачем вы так написали?» — вот ужасный вопрос, на который и теперь я не могу ответить. «Зачем вы так написали». Вот — она, вот перед глазами стоит Оля и спрашивает «Зачем вы так написали?» Ах! Что я наделал! Что я могу ответить? Да, милая Оля, я вас обидел. Но теперь уж я так уверился в нашей дружбе, что не буду никогда и помышлять, что между нами может быть что–либо не–общее. Теперь я убежден, что Оля меня любит. Милая Олечка! Простите меня! Я вас так люблю, так люблю. Особенно после сегодняшнего свидания. Вот как мы увидались. Вы, наверно, и не думали, что тот самый Алеша, который написал вам такое ужасное письмо, так скоро будет около вас. Забудьте же, Оля, то письмо. Вы видите, как я вас люблю, как ценю вас и уважаю. Забудьте же все эти неприятности, которые я доставил вам своим проклятым письмом. А скажите, почему это ваша мама ко мне обратилась. Разве она знает о нашей переписке, знает, что мы друзья? А? Почему она могла знать, что я вас могу успокоить? Напишите мне об этом.

Как она вас любит! Как близки ваши сердца! Она говорила, что она ваша единственная подруга, ваш единственный друг. Пусть же с этих пор среди этих двух чудных сердец поселится третье, и пусть эти три сердца будут биться в унисон, пока могила их не разлучит. Эти три сердца — Олино, вашей мамы и мое!

Вечно любящий вас, только вас одну уважающий и навеки преданный друг А Лосев.

Выздоравливайте же, Олечка, успокойте и маму, и меня. Бог да подаст вам сил для борьбы с болезнью. Я ваш вечный защитник пред Богом в своих грешных, недостойных молитвах.

Я опять прочел ваше сегодняшнее письмо (42—50 стр.), и я еще больше тронут вашими словами. О, если бы вы могли знать, как теперь я вас люблю!

Эту книжечку я вам не дам. Пусть она останется у меня навсегда. Я постоянно буду читать ваши милые, дышащие любовью и добротой, страницы и вспоминать свою дорогую, бесценную сестричку Оль–Оль.

Милый и дорогой мой Алеша! Как я вас люблю, как вы дороги мне. Вы знаете ведь, я сегодня ходила с мамой по делу па Платовский, меня несли какие–то крылья, что–то смеялось внутри. Ох, как я была счастлива! Если бы вы видели мое лицо, я не смеялась, нет, а между тем на моем лице была радость, радость без конца. Но ведь гулянье так не обойдется. Я шла, конечно, с мамой, шли два какие–то генерала, они видели меня издали, и сказал один из них. «Посмотри, какое дивное выражение лица», а другой прибавил. «Невинное детское выражение, но сколько в нем чувства радости и счастья». Это слышала и мама… Вы спрашивали, когда мама узнала, что я люблю вас. Я по обыкновению стояла в постели на коленях и молилась Богу. Мама вошла тихо, чтобы не мешать мне Я ее не слышала. По окончании обыкновенных молитв я говорю. «Господи, сохрани раба Божьего Алешу», и у меня скатилась слеза. Мама подошла и крепко, крепко поцеловала меня. Вот и все. Ах, Алеша, как вы дороги мне, я теперь живу и думаю жить только для вас. Мое сердце тоже, как и ваше, принадлежит вам, только одному. Боже! Как я была счастлива, когда увидела вас у себя в комнате, вас, моего дорогого, родного для меня Алешеньку. Милый, только теперь я узнала…

R S. Пишите побольше.

Жду вас и письма.

Те листики, которые вы просили, можете выдрать. Ваша Оля.

А и вы с примирением! Ну, слава тебе, Господи! Пойдете в воскресенье утром — «Коварство и любовь» Шиллера? Пойдете? Скажите искренно. Завтра, а то билеты скоро разберут. Если пойдет ваша maman, то скажите. Я возьму билеты и вам двум… Скажите в каком ряду. А Л.

Право, не знаю, что вам писать, о чем говорить? Я до такой степени чувствую себя нехорошо, что думаю, что скоро заболею как–нибудь серьезно. Как–то странно. Я чувствую себя настолько слабой, что когда иду по комнате, то пол уходит из–под ног, и я должна держаться за что–нибудь. Если бы вы могли заглянуть ко мне в душу, Господи, как там тяжело. Вчера и сегодня я совершенно ничего не ела и чувствую, что скоро слягу совсем… Боже, как мне нехорошо, вот сейчас пишу вам, а в голове звенит да стучит… Но, как ни чувствую себя плохо, все–таки не хочу пропускать уроков Занимаюсь, занимаюсь, а толку мало… Боже, как тяжело. Вот ведь штука, я вас люблю, да и вовсе не боюсь говорить открыто. Я вас люблю! Да! И удивляться здесь вовсе нечему, как никого и никогда, как вы мне дороги, как мне нравятся все ваши манеры, хотя они иногда бывают неуклюжи (не обижайтесь, мой дорогой). Я сама не знаю, что со мной делается, мне хочется поговорить с вами откровенно. Ну как вы не можете понять, что если сами придете к нам, то… Ах, как бы было хорошо.

Ах, Алеша! Если бы вы только знали, как мне нехорошо… Господи, спаси меня от греха .. Мне сейчас отчаянно хочется умереть, не знаю почему? Как скоро можно было бы покончить с собой, миг мучения, а потом… Ой, жугко .. Что это я? Нет! Я должна жить! для чего? Совершенно не понимаю смысла жизни, умные люди пусть живут, а я… Господи, что со мной, как тяжела жизнь! Отчего? Не знаю. Не смейтесь над моим письмом, но так тяжело, если бы не… Ой, Алеша! Милый мой мальчик, в театр, если пойду, то только для вас. Мне же интереса никакого. Почему–то в последнее время мне ничего не интересно. Конечно пойду, ведь там будете вы, а вы для меня все. Может быть, я слишком откровенна, но… вы — моя первая и последняя любовь. Вам я пишу все, и радость, и горе…

Не знаю, почему вы мне очень дороги, вас я люблю с каждым разом все сильней и сильней, вас я не могу забьггь ни на минуту. Алеша! Алеша, звенит у меня в голове. Какой у вас дивный цвет лииэ! Прелесть! Душка! Театр! Ах, как дорого мне это слово… Леля, дорогой, что я пишу… Вот уж никогда не думала, что буду такие письма писать, но ведь это вам, своему единственному другу. Вот вы писали, что у вас есть друг, помните, а у меня, кроме вас, никого. Как меня радуют ваши письма, а наши встречи? У вас такой равнодушный взгляд, или мне это кажется. Не знаю, в письмах одно, а на вид совсем другое. Неужели же вы решитесь прийти к нам? Ах! Как бы хорошо было, как провели бы мы время… Да и ваше присутствие, мне по крайней мере так кажется, успокоит меня, да не кажется, а на самом деле. Жду вас к себе в комнату, ведь говорить нам никто не будет мешать. Да не только поговорить, а побыть друг около друга в одной комнате, видеть вас вблизи. Решайтесь и приходите, для меня. Алеша дорогой, поймите меня, что у меня милая мамочка, а не maman. Какая она дусенька, добрая, милая, мы с ней живем как друзья. Ну, это ангел, а не человек, и не смейте ее больше называть так грубо, казенно «татап». Эго вовсе к ней не идет, ее прямо–таки только целовать. Если бы вы только знали, как она вас любит, за что. Всегда пас только хвалит, а особенно ей нравится, что вы «бука». Вот–то штука, ну почему вы ей так нравитесь? Но правда она — прелесть, я ее так сильно люблю, так сильно, что если начинаю целовать ее, то чуть–чуть не задушу, на что получаю такой же ответ. Милая мама. Вот человек, которого можно ставить только в пример, ею можно только гордиться, любить, да так любить, что бы всю жизнь за нее отдать, да мне кажется это вовсе не так трудно. Ах! Вы все–таки не знаете ее хорошо, какой это дивный человек! Мать! Ведь и вы, я думаю, так же любите свою маму? Люблю маму, вас, а потом всех остальных, даже папу после. Знаете ли вы, что я совсем нездорова, v меня горло болит и внизу шея распухла, как это называется, «гланды» что ли, сейчас мама растирать будет йодом. А вот в класс хочу идти Папа говорит, чтобы я шла, а мама не пускает, вот еше не знаю, как буду себя чувствовать, если хоть немного хорошо, то пойду, а уж если прихлопнет, то не просыпайтесь. Но вы? Вас я не могу уверить ни в чем! Но постараюсь уверить, что любвь не имеет препятствий, и если ваше желание видеть меня сильно, то вы безо всяких разговоров придете к нам. Да? Видите ли, что я придумала, ведь вам хочется, как вы говорите, иметь мою карточку, а не лучше ли будет мой локон, поиметь волосы вашей Оль–Оль. Ведь это дороже карточки. Приходите и приносите карточку, а я вам дам локон Конечно, если вы хотите… Ведь локон это те же волосы, которые были на головке вашей Оли. Ну, как хотите. Я предложила, а вы решайте. Вот и сейчас думаю насчет воскресенья, ведь до него дней много, ведь заболеть мне ничего не стоит, особенно теперь, когда уже больна и теперь. Ну как мне себя беречь? Только подумайте, Алеша, ведь это так трудно. Конечно, я никак не могла решить насчет театра, если я буду чувствовать себя настолько хорошо, что буду в состоянии идти, то пойду обязательно, ну а вдруг заболею, ну тогда все билеты пропадут. Нет, я решила окончательно, не могу, папа разрешает, мама советует, а вот решить не могу, только потому, что не знаю, как себя буду чувствовать. Для вас я всегда пошла бы… Вот и пишу, пишу, никак окончить не могу. Ведь я сама себе не верю, чтобы я такие письма писала. Я знаю только то, что вы мой верный друг, и для вас у меня, только для вас, имеются эти все нужные названия. Алеша, дорогой мой, ведь я вас люблю, от всего сердца, и не могу на вас сердиться. 36 стр. Помните, что вы не один, а у вас есть Оль–Оль. Ваша Оля, которая любит вас и думает об Вас постоянно. Пока, до свидания. Придите и убедитесь в искренности моих слов. Вся ваша Оль–Оль.

Пишите побольше. Ну! Господи, благослови! Начинайте с Богом. Милая и дорогая сестрица Оль–Оль. Хотите, я вам помогу. Ну, дальше А Лосев. А Лосев. А Лосев. А Лосев. О. Позднеева. О. Поздне–ева. О. Позднеева.

Вот сейчас шею натерли, рвет, щипет до безумия. Да еще и завязала платком, оно ведь еще больше помогает впитыванию, так прямо хоть умирай.

Не дай Бог быть больной.

Молитесь ли вы за меня Богу? Я каждый вечер перед сном вспоминаю вас на вечерней молитве, молиться за вас — вот это истинная любовь. Шею рвет отчаянно. За переписку не сержусь, только говорю, ручку можно, а щечку нельзя. Вся ваша Оля.

<…>[171]это высокое чувстоо, которое вы пробудили в моей, ни разу не любившей душе. Я люблю вашу душу, ваше сердце, ваши мысли, вы мне дороги. Как я благодарю Бога! Господи, неужели же я могу жить без вас? Нет! Моя жизнь в вас, я вас люблю так сильно, как никто не будет любить никогда, для вас я готова умереть, только для вас, все только для вас. Знаете ли, мне как–то легко, светло, радостно на сердце, когда я вижу вас, ваше милое лицо. Вот никак не думала, чтобы я могла полюбить, я думала, что это пустяки, уверяла себя, а ваше письмо открыло мне глаза, только тогда я поняла, как вы мне дороги, что жизнь без вас невозможна, η вас моя жизнь. Алеша! Теперь я поняла, что «любовь не картошка, не выкинешь за окошко». Ах! Алеша, дорогой мой мальчик. Теперь наши сердца бьются одно для другого. Сейчас была у меня та гимназисточка и прокусила мне губу. Никак не обойдется без горя. Милый мой мальчик, как я хочу вас видеть, смотреть в ваши дивные глаза, только смотреть и читать в них одно слово στεργω. Ах, вы мой ангел, Алеша. Теперь вы не выходите у меня из головы, как только закрою глаза, мне представляетесь вы. Вы в моей комнате, ах, какое счастье… Хочу поделиться с вами одной мыслью, которая мучит меня страшно. Дорогой мой, я все думаю о вас, знаете, какая у меня мысль, что вы уедете на две недели, вы только подумайте, на целых две недели, может быть, для вас это мало, а для меня целая вечность. Две недели без вас. Я прямо могу умереть за это время. Вы будете там веселиться, а я… Простите. Я забыла, что вы не веселитесь, но все–таки… Можно же было за такое короткое время так привыкнуть к вам. Меня теперь ничего не интересует, кроме вас. Сейчас пишу на том самом месте, где сидели, а то стуло, на котором вы сидели, стоит пустое. Как закрою глаза, мне кажется, что вы сидите на стуле… Новость есть, но она печальная, мне заложило уши, нос и горло совершенно, уши морским канатом заткнуло, а в них стреляет прямо страх. Нет, Алеша, верно, я не жилица на этом свете! Сейчас сюда на ваше место пришла мама и просит передать вам сердечный привет и лучшие пожелания. Карточку мою получите только из рук в руки, а передавать я не буду. Если вам не трудно, то пришлите свою. Теперь вы спокойны? Как только придете, так и получите. Однако, книжка приходит к концу, и надо заботиться о другой. Я так привыкла получать от вас каждый день и вдруг надо ждать целый день. Нет, Алеша, приобретайте еще одну, а то в одной неудобно. Милый мальчик, как я вас люблю. Мы пойдем с вами в театр. Ах! Как будет хорошо! Вот ведь штука, сейчас хотела писать в Асхабад и пишу «Милый и дорогой Алеша!» Потом смотрю, что я написала.

Вот уж совсем помешалась на вашем имени. Алеша, Алеша, Алеша, Алеша. . Что это вы поделываете сейчас? Я почти все время о вас, да не почти, а все время. Думаете ли вы так? Скажите мне… Надо же было нам встретиться и стать такими близкими людьми. Как вы мне близки, ах, как я хочу видеть вас, засыпаю с одною мыслью в голове. Думаю только о вас, мой бесценный Алексей. Дорогой мой, я вас…

Любяшая вас Оля.

Как вы себя чувствуете? Ах! Алеша/ Мой!Милый![172]

Дорогая сестрица Олечка! Я был очень обрадован, когда вчера Мотя сказал, что вы себя чувствуете хорошо. Господи, хоть бы поскорей вы выздоровели, право, так скверно становится, когда вспоминаешь об этих противных обмороках. Я бы едва ли и зашел к вам, если бы Мотя не сообщил мне о двух обмороках, которые случились с вами после нашего первого свидания. Ах, не могу теперь равнодушно вспомнить ту минуту, когда я вошел к вам в комнату, а вы сидели и рисовали… Как вы были хороши! Как чудно светились ваши милые глазки! Так и видишь в них что–то близкое, родное… Милая Олечка! Ведь вы не понимаете, какое доставляете вы счастье. Уж я не говорю о нашей любви, мы так привязались друг к другу, что сама смерть, кажется, не в силах нас разъединить. Я хочу сказать о другом. Именно, к вам привязано не только мое сердце, но и разум. Я всегда хотел иметь девушку именно такую, как вы, чистую, скромную, умеющую любить и сохранившую детскую простоту и невинность. Мой ум только и допускал иметь такую девушку. Ведь плохих–то пропасть… целый город, выбирай любую, не откажется ни одна… Но, Олечка, не лежит к ним душа как–то. Вот, думаешь, и красивая, и все что угодно, а… а отлично понимаешь, что связь с этой принесет одни угрызения совести. Будешь страдать, думая о том, что вот и ты поступился своими убеждениями… А вы, Олечка! Я так вас люблю, и от этого чувства мне так легко и радостно становится на душе. Ведь наша связь не тайна. О ней знают наши родители, а это–то самое главное. Ведь если родители допускают нашу дружбу, то значит, эта дружба законна, и мы можем ею пользоваться сколько угодно. Да, Олечка! Вы не только предмет моей любви, но вы и та девушка, который ждал мой ум. Да вы можете судить сами. Вы же знаете, кто я, каковы мои убеждения; подумайте, что может подходить к ним так, как вы. Вы — сначала вникните в это и вы поймете, что Олечку свою я могу только любить, только любить и любить. Дорогая моя сестрица! Простите меня, что я не подберу другого слова и говорю только одно: люблю вас, люблю вас и люблю вас. Ну что может быть выше и священнее слова «любовь»? Ведь кто испытал эту любовь, для того уже одно произнесение слова «любовь» значит очень многое. Олечка! Вы не знаете, как я люблю вас. Вы пишете, что постоянно обо мне вспоминаете. А я–то, Олечка? Вы у меня не выходите из головы. Об этом я писал еще раньше получения того письма, где вы говорите о частом воспоминании обо мне. Я очень счастлив, так счастлив. Знаете, я прямо горжусь вами. Ведь я убежден, что ни у кого из наших товарищей не имеет<ся> такой высокой подруги, какую послала судьба мне. Ведь все они там говорят разные пошлости, намекают на разные «скверности» (это уже вне всякого сомнения), а мы… мы так просто объясняемся, знаете, без всяких намеков, прямо. А все потому, что наша любовь есть любовь, а не одно пустое увлечение. Я не кавалер, ухаживать не умею, вы тоже привыкли быть больше с своей мамой, ну вот так и ничуть не стыдно говорить друг другу все, что каждый из нас чувствует. Да. Я прямо горжусь вами. Редко встречаются два таких человека, таких похожих друг на друга и так любящих, как мы. Мы возвышаемся над всей мирской суетой, мы далеки от пошлости, мы с вами… Ах, Олечка, так я люблю вас! Звездочка моя ясная! Глазки мои родненькие! Олечка! Голубка моя! Как я люблю вас! Вот вы сейчас там дома… вы молитесь, наверно, Богу и ложитесь в постельку. Вы, наверно, вспоминаете меня… Вы такая добрая… Такая детская у вас чистота. И я вот скоро лягу, тоже вспомню вас, стоя на коленях перед образами, и я о вас помолюсь. Как возвышает любовь! Как безмятежно на душе!.. Помнится, у Фламмариона есть роман: «Стелла». Дивное произведение. Вы знаете, что Фламмарион есть один из тех великих людей, которых я высоко чту? Он, собственно, астроном, но в то же время и талантливейший писатель. У него есть много «звездных романов». Я их почти все читал и теперь люблю Фламмариона. Замечательно то, что он, будучи самым серьезным ученым, в то же время верующий в Бога, и вот это–то и приятно душе. Теперь сплошь и рядом встречаешь ученых, которые смеются над христианством, а Фламмарион с таким уважением к нему относится. Знаете что? Прочтите «Стеллу». Там вы, наверно, найдете что–нибудь такое, что похоже на нашу любовь. Прочтите непременно! У вас, наверно, есть этот роман? Если нет, то достаньте. Право, советую прочитать. Бедняжечка! Вы заранее горюете, что мы не будем видаться целых две недели! Ну, не горюйте же. Ведь я уеду очень поздно. Мы всегда выезжаем числа 23, а то и 24. Следовательно от 25 декабря до 5 января (да! я 5–го непременно вернусь), всего одиннадцать дней. Много, что и говорить! Но ведь мы же будем переписываться, будем так же писать, как пишем сейчас, только не в книжке, а на почтовой бумаге. — Ну что, ответили по физике? А видали Д. М. бритого? А? Вот выкинул номер! Вечно с странностями! — Что вы говорите? Я буду веселиться? Олечка! Вы же знаете меня, какой я гуляка. Я буду отдыхать и больше ничего. Т. е. отдыхать так, как я понимаю. И читать, и писать, но в то же время и отдыхать… Вы же знаете меня. Думаете, как не дома, так и веселье. Нет! Там, куда я еду, тот же дом. Такие же родные люди. Иначе бы мама и не ездила туда. Всегда привыкли мы праздник встречать в кругу родных, вот и теперь едем, а веселье здесь какое же? Я буду писать вам столько, на сколько хватит моих сил. Ей–право! Вы же ведь тоже будете писать? Мотя знает адрес, а если нет, то я вам его сообщу.

Вот и книжка кончается. Надо другую. Но вы так хорошо пишете, что я принужден опять обратиться к вам с просьбою. Дайте мне ваше предыдущее письмо (59—65 стр.). Оно так хорошо написано, столько в нем чувства. Дайте, Оля! Я выучу его наизусть и в минуты отдыха буду повторять его, как стихи.

Довольны билетами?

Ой, хоть бы скорее воскресенье!

Вечно преданный вам А. Л.

P. S. Вашей маме кланяюсь до земли. Какая она добрая женщина!

А. Лосев.