Съ 1905 г. старецъ iосифъ, преемникъ о. Амвроая, сталъ часто прихварывать и видимо ослабевать. Въ мае месяце, после серьезной болезни, онъ сложилъ съ себя должность скитоначальника, и св.Сунодъназначилъ о. Варсонофiя на эту должность, связанную, по Оптинскимъ обычаямъ, и со старчествомъ. О. Варсонофш, волевая, яркая личность, являлся также носителемъ особой благодати Божтей.

О. Нектарш, всегда стремившшся жить незаметно, уступилъ ему — своему въ действительности ученику — первенство.

Черезъ пять–шесть летъ старецъ Варсонофш, вследствiе интригъ и клеветъ, былъ переведенъ изъ Оптиной Пустыни настоятелемъ Голутвинскаго монастыря, находившагося въ полномъ упадке. Черезъ годъ схи–архимандритъ о. Варсонофш преставился (1912).

На немъ исполнились слова апостола Павла о томъ, что во все времена, какъ и въ древности, такъ и теперь, «рожденные по плоти» гонятъ «рожденныхъ по духу» (Галат. 5, 25).

Съ уходомъ изъ Оптиной о. Варсонофiя, о. Нектарш не могъ уклониться отъ старчества и, волей–неволей, долженъ былъ его принять. Онъ, надо думать, пытался достигнуть того, чтобы его освободили оть этого послушашя. Вотъ какъ объ этомъ повествуетъ, со словъ очевидцевъ, монахиня Нектарiя:

«Когда его назначили старцемъ, онъ такъ скоморошничалъ (юродствовалъ), что даже его хотѣли смѣстить, но одинъ высокой духовной жизни монахъ сказалъ: «Вы его оставьте, это онъ пророчествуетъ».

«Теперь все то сбывается, что онъ тогда прообразовывала Напримѣръ, одЬнетъ халатикъ на голое тѣло, и на ходу сверкаютъ у него голыя ноги: въ 20-22 гг. у насъ даже студенты, курсистки и служаице ходили на службу босые, безъ белья, или пальто на рваномъ белье. Насобиралъ разнаго хламу: камешковъ, стеклышекъ, глины и т. д., устроилъ крохотный шкафчикъ и всемъ показываетъ, говоря: это — мой музей. Теперь тамъ музей. Взялъ фонарикъ электрическш, спряталъ его подъ рясу, ходилъ по комнатѣ и отъ времени до времени сверкаетъ имъ: «Это я кусочекъ молши съ неба схватилъ и подъ рясу спряталъ». — «Да это же не молшя, а просто фонарь!», говорили ему. «А, догадались!». Вотъ и теперь, время отъ времени дѣлаетъ онъ намъ свои небесныя откровешя, но по великому своему смирешю весьма редко и по великой нужде.

О первыхъ шагахъ старчествовашя о. Нектарiя записала монахиня Таиая со словъ Елены Александровны Нилусъ, жившей несколько летъ въ Оптиной Пустыни и хорошо знавшей о. Нектарiя.

«Батюшка о. Нектарш былъ духовнымъ сыномъ старца о. iосифа, преемника батюшки о. Амвроая и его же, — о. iосифа, духовникомъ.

«Принималъ онъ въ хибарке покойныхъ своихъ старцевъ о.о. Амвроая и iосифа, где и сталъ жить самъ. Но по глубокому своему смирешю старцемъ себя не считалъ, а говорилъ, что посетители приходятъ собственно къ батюшке о. Амвроаю въ его келлiю, и пусть келлiя его сама говоритъ съ ними вместо него. Самъ же о. Нектарш говорилъ мало и редко, и при томъ часто иносказательно, какъ бы полу–юродствуя. Часто давалъ что–нибудь, а самъ уходилъ, оставляя посетителя одного со своими мыслями. Но этотъ молчаливый прiемъ въ обвеянной благодатью келлш величайшаго изъ Оптинскихъ старцевъ, где такъ живо ощущалось его личное прпсутсте, какъ живого, эти немнопя слова его смиреннаго заместителя, унаследовавшаго съ даромъ старчества и его даръ прозорливости и любви къ душе человеческой, это одинокое чтеше и размышлеше оставляли въ душе посетители неизгладимое впечатлѣше.

«Былъ случай, когда посетилъ о. Нектарiя одинъ протоiерей–академикъ. — «Что же я могъ ему сказать? Ведь онъ ученый» — разсказывалъ после самъ старецъ. — «Я и оставилъ его одного въ батюшкиной келлш. Пусть самъ батюшка его и научитъ». Протсперей же, въ свою очередь, горячо благодарилъ старца за его прiемъ. Онъ говорилъ, что оставшись одинъ, обдумалъ всю прошлую свою жизнь и многое понялъ и пережилъ по новому въ этой тихой старческой келлш.

«Но не всЬхъ принималъ старецъ такимъ образомъ. Съ некоторыми онъ много и очень оживленно говорилъ, поражая собеседника своими многими и всесторонними знатями. Въ этихъ случаяхъ онъ оставлялъ свою манеру немного юродствовать. После одной изъ такихъ бесЬдъ, его собеседникь, также протоiерей съ академическимъ образовашемъ, поинтересовался: «Какой батюшка Академш?» Еще въ другой разъ о. Нектарш имелъ разговоръ съ однимъ студентомъ объ астрономш. «Где же старецъ окончилъ Университетъ?» — полюбопытствовалъ этотъ последшй».

Къ началу старчествовашя относится запись инокини М., духовной дочери митрополита Макарiя, къ которому ее направили оптинсые старцы. Митрополитъ же переслалъ ея рукопись въ редакщю Троицкаго Слова.

(1917)( (Троицкое Слово» № 354 и 355, 22 и 29 янв. 1917 г).

Воспроизводимъ эту запись.

Судьба кидала меня изъ стороны въ сторону. Причинъ описывать не буду: но я вела веселую, разсеянную жизнь. Я не добилась того, чего хотела; душа моя болела всегда объ этомъ, и я, чтобы найти самозабвенье, искала шумную, веселую компашю, где бы можно было заглушить эту боль души. Наконецъ, это перешло въ привычку, и такъ осталось, пока, наконецъ, въ силу некоторыхъ обстоятельствъ, мне не пришлось вести жизнь въ семье, — съ годъ до того времени, какъ мне поехать въ Оптину пустынь. За этотъ годъ я отвыкла отъ кутежей и поездокъ въ увеселительныя места, но не могла свыкнуться съ семейной обстановкой, а надо было на что–нибудь решиться и окончательно повести жизнь по одному пути. Я была на распутье — не знала какой выбрать образъ жизни.

У меня была хорошая знакомая, религтозная барышня; и вотъ однажды она мне сказала, что ей попалась въ руки книга «Тихая пристань для отдыха страдающей души» Вл. П. Быкова. Въ ней говорится про Оптину пустынь, Калужской губ.; кагае прекрасные тамъ старцы, — духовные руководители, какъ они принимаютъ на советы къ себе всЬхъ, желающихъ о чемъ–либо поговорить съ ними, и какъ они сами собою представляютъ примеръ христiанской жизни.

Мы заинтересовались этой пустынью и решили обе туда съездить. Первой едетъ на масляной неделе моя знакомая и возвращается оттуда какаято особенная. — Она разсказываетъ мне, что ничего подобнаго, что она тамъ увидала и услыхала, и представить себе не могла. Она говоритъ мне о старцахъ. Первый, къ которому она попала, это о. Нектарш, жившш въ скиту. Онъ принимаетъ мало народу въ день, но подолгу держитъ у себя каждаго. Самъ говорить мало, а больше даетъ читать, хотя ответы часто не соответствуютъ вопросамъ; но читаюгцш, разобравшись хорошенько въ прочитанномъ, найдетъ въ себе то, о чемъ заставили его читать, и видитъ, что действительно это, пожалуй, важнее того, о чемъ онъ настойчиво спрашивалъ. Но бываютъ съ нимъ и таие случаи, когда долго сидятъ молча и старецъ, и посетитель, и, не сказавъ ни слова другъ другу, старецъ назначаетъ ему придти къ нему въ другое время.

Другой старецъ о. Анатолш съ иными прiемами. Этоть успеваетъ въ день принять иногда по несколько сотъ человекъ. Говорить очень быстро, долго у себя не держитъ, но въ несколько минуть говорить то, что особенно важно для вопрошаюгцаго. Также часто выходить на обгщя благословешя, и въ это время быстро отвечаетъ некоторымъ на вопросы, а иногда просто кому–нибудь дЬлаетъ замечашя. Она у него была не более 5 минутъ. Но онъ указалъ ей на главныя ея душевные недостатки, которыхъ, какъ она говорить, никто не зналъ, — она была поражена. Она бы хотела его еще разъ увидать, дольше поговорить съ нимъ, но не могла, такъ какъ у ней уже нанятъ былъ ямщикъ, и она должна была ехать домой. Вотъ какое впечатлЬше вынесла моя знакомая и разсказала мне. Мне, конечно, по разсказамъ ея более нравился о. Анатолш, съ нимъ мне казалось лучше можно было поговорить о своей жизни. Хотелось скорее, скорее ехать туда. Но постомъ ехать безполезно, такъ какъ въ это время въ Оптиной трудно новенькому человеку добиться беседы со старцемъ, потому я отложила до Пасхи. — Наконецъ, въ Страстную пятницу я выехала, а въ субботу рано утромъ прiехала въ Козельскъ. Наняла ямщика и черезъ часъ подъехала къ «благодатному уголку Россш». Остановилась я въ гостинице около святыхъ воротъ у о. Алексея. Привела себя въ порядокъ, выпила наскоро чашку чаю и скорее побежала къ о. Анатолiю. Дорогой мне ктото указалъ могилку почитаемаго батюшки о. Амвроая, я припала къ холодной мраморной плите и просила его устроить на пользу мне эту поездку. Вотъ вхожу на паперть храма. Мне указываютъ на дверь направо, — въ прiемную о. Анатолiя. Вхожу туда и вижу, что стоить кучка народу, окруживъ кого–то, но кто стоить въ центре ея — не видать. Только что я хотела перекреститься и не успела еще положить на себе крестное знамеше, какъ вдругъ толпу кто–то раздвигаетъ, и маленькш старичекъ съ милой улыбкой и добрыми, добрыми глазами вдругъ кричитъ мне: «Иди, иди скорей сюда, давно ли прiехала–то?» Я подбегаю къ нему подъ благословеше и отвечаю: «Только сейчасъ, батюшка, прiехала, да вотъ и тороплюсь сюда къ вамъ».

Ведь у тебя здесь родные, да, да? — спрашиваетъ о. Анатолш. — Нетъ, батюшка, у меня родныхъ нигде нетъ, не только здесь, — отвечаю я. — Что ты, что ты, ну пойдемъ–ка сюда ко мне, — и о. Анатолш, взявъ меня за руку, ввелъ къ себе въ келлiю. Келлiя его была необычайно свѣтла, солнце ее всю заливало своимъ яркимъ свѣтомъ. Здесь батюшка селъ на стулъ около иконъ, а я встала предъ нимъ на колени и стала разсказывать ему о своей жизни. Долго разсказывала я, а батюшка въ это время или держалъ меня руками за голову или вставалъ и ходилъ по комнате, или уходилъ въ другую комнату, какъ бы чего ища и все время тихонько напѣвалъ: «Пресвятая Богородице, спаси насъ». Когда я окончила свою повесть, батюшка ничего определеннаго не сказалъ, что надо делать мне дальние, а на вопросъ мой, когда онъ можетъ исповѣдывать меня, онъ сказалъ, что сейчасъ же. Тутъ же произошла и исповедь сначала по книге, а потомъ такъ. Но что это была за исповедь! Ничего подобнаго раньше я и представить себе не могла.

Ведь я не исповедывалась и не причащалась уже 8 летъ. Теперь я, по невѣдешю своему, не думала, что надо все такъ подробно говорить, я поражалась, когда самъ старецъ задавалъ мне вопросы, вынуждая меня отвечать на нихъ, и тѣмъ самымъ произносить грехи своими устами. — Исповедь окончилась. Молитву разрешительную онъ прочелъ, но велѣлъ пойти еще подумать, не забыла ли еще чего, и въ 2 часа опять придти къ нему на исповедь. При этомъ онъ далъ мне несколько книжечекъ и отпустилъ меня. Пришла я въ номеръ свой, какъ говорятъ, сама не своя, и стала все вспоминать съ самаго начала. И тутъ–только подумала я, какъ странно встрѣтилъ меня о. Анатолш, словно мы были давно знакомы.

Въ 12 час. была обедня. Отстоявъ ее, я опять пошла къ о. Анатолiю. Сказала ему кое–что изъ того, что припомнила; но онъ опять велѣлъ подумать и вечеромъ после вечерни еще придти на исповедь. Видно было, что онъ что–то зналъ, чего я не говорила, но и вечеромъ я не вспомнила и не сказала того, что было нужно. Отъ о. Анатолiя я отправилась въ скитъ къ о. Нектарiю, чтобы принять только благословеше. Но какъ только увидела я его, такъ сразу почувствовала, что онъ мне роднее, ближе. Тих ¡я движешя, кроткш голосъ при благословенш: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа» — все у него такъ священно. Келейникъ о. Стефанъ провелъ меня въ келью къ батюшке. Я не могла удержаться, чтобы не разсказать ему о своей жизни и о цели поездки. Батюшка все время сиделъ съ закрытыми глазами. Не успела еще я окончить свой разсказъ, какъ къ батюшке постучался его келейникъ и сказалъ, что пришла братая къ батюшке на исповедь. Батюшка всталъ и сказалъ мнѣ: «Вы придите завтра часовъ въ 6–ть, и я съ вами могу поговорить часа два. Завтра я буду посвободнее». — Я приняла благословеше и ушла.

Въ 12 час. ночи началась полунощница и утреня. Я все это простояла. После утрени говеющимъ читали правило. Обедня должна быть въ 5 часовъ.

После правила я пошла въ номеръ немного отдохнуть, такъ какъ сильно устала, во–первыхъ, отъ безсонной ночи въ поезде, а во–вторыхъ, отъ всехъ волненш, пережитыхъ за день. Ни звона къ обедне, ни стука въ дверь будилыцика — ничего не слыхала я и когда проснулась и побежала въ церковь, то тамъ въ это время только что причастились и Св. Дары уносили въ алтарь. Ахъ! какъ страшно мне стало въ эту минуту и я, стоя на паперти, горько заплакала. Тутъ только я вспомнила, что прiехала говеть безъ должнаго къ сему подготовлешя … Тутъ я почувствовала, что Господь Самъ показалъ на деле, что нельзя къ этому великому таинству приступать небрежно, не очистивъ себя и духовно, и телесно. Весь день плакала я, несмотря на то, что это былъ день Светлаго Христова Воскресешя. Днемъ я пошла къ о. Анатолiю съ своимъ горемъ и спрашивала, можно ли причаститься на второй или третш день праздника? Но о. Анатолш не позволилъ, а посоветовалъ поговеть въ Москве на Фоминой неделе. На мои вопросы о дальнейшей жизни, о. Анатолш отвечалъ уклончиво: то говорилъ, что хорошо сделаться доброю матерью чужимъ детямъ, то говорилъ, что лучше этого не делать и жить одной, такъ какъ въ противномъ случае будетъ очень трудно. Затемъ батюшка посоветовалъ мне со своими вопросами обратиться въ Москве къ указанному имъ старцу Макарiю и все, что онъ посоветуетъ, исполнить. Такъ на этомъ беседа была окончена. Вечеромъ я пошла къ о. Нектарiю. Тамъ три прiемныя были заняты народомъ. Ровно въ 6 часовъ батюшка вышелъ на благословеше. Я стояла въ переднемъ углу во второй комнате. Батюшка, по благословеши всехъ, возвращаясь изъ третьей прiемной, вторично благословилъ меня и тутъ же, обратясь къ прочимъ, сказалъ: «Простите, сегодня я не могу принять», и самъ пошелъ къ себе въ келлiю. Я за нимъ. Народъ сталъ расходиться. — Долго разговаривала я съ батюшкой. Батюшка сказалъ мне: «Если бы вы имели и весь мiръ въ своей власти, все же вамъ не было бы покоя и вы чувствовали бы себя несчастной. Ваша душа мечется, страдаетъ, а вы думаете, что ее можно удовлетворить внешними вещами, или наружнымъ самозабвешемъ. Нетъ! Все это не то, отъ этого она никогда не успокоится… Нужно оставить все …»

После этого батюшка долго сиделъ, склонивъ на грудь голову, потомъ говоритъ: — Я вижу около тебя благодать Божтю; ты будешь въ монастыре…

— Что вы, батюшка?! Я–то въ монастыре? Да я совсемъ не гожусь туда! Да я не въ сил ахъ тамъ жить.

— Я не знаю, когда это будетъ, можетъ быть скоро, а можетъ быть летъ черезъ десять, но вы обязательно будете въ монастыре.

Тутъ я сказала, что о. Анатолш посовѣтовалъ мне сходить въ Москвѣ къ сказанному старцу Митрополиту Макарпо за совѣтомъ. «Ну, что же сходите къ нему, и все, все исполните, что батюшка о. Анатолш вамъ сказалъ и что скажетъ старецъ», и тутъ батюшка опять началъ говорить о монастыре и какъ я должна буду тамъ себя вести. Въ девятомъ часу вечера я ушла отъ батюшки. Со мной происходило что–то необычайное. То, что казалось мне такимъ важнымъ до сего времени, то теперь я считала за пустяки. Я чувствовала, что–то должно совершиться помимо меня, и мне теперь не зачемъ спрашивать о своей дальнейшей жизни. Золото, которое было на мне, жгло мне и руки, и пальцы, и уши и, придя въ номеръ, я все поснимала съ себя. Мне было стыдно самой себя. Батюшка о. Нектарш произвелъ на меня такое впечатлѣше, что я готова была на всю жизнь остаться здесь около него и не возвращаться въ Москву, — готова терпеть все лишешя, но лишь бы быть здесь. Но сделать это сразу было невозможно. Городъ съ его шумомъ, семья, которая несколько часовъ тому назадъ для меня была дорога, — все это стало теперь далекимъ, чужимъ… На третш день праздника, во вторникъ, по благословешю о. Нектарiя я ездила смотреть Шамординскую женскую пустынь, находящуюся въ 12 верстахъ отъ Оптиной. Познакомилась съ матушкой игуменьей Валентиной. Посмотрела келлiю батюшки о. Амвроая. Здесь все стоитъ въ томъ виде, какъ было при батюшке. На столе лежитъ пачка листковъ для раздачи, издашя ихъ Шамординской пустыни. — Монахиня, которая все это мне показывала, сказала мне, что почитаюгще батюшку кладутъ иногда эту пачку листковъ къ нему подъ подушку, потомъ помолятся и, вынувъ одинъ листокъ изъ–подъ подушки, принимаютъ его какъ отъ батюшки. Я сделала тоже, и вынула листокъ: «О. Амвросш руковолитель монашествующихъ». Монахиня взглянула на листокъ и говоритъ мне: «Должно быть, вы будете въ монастыре?» — Я отвечаю: «Не знаю, едва ли?» — «а вотъ увидите, что будете, — такой листокъ вышелъ». Я не обратила на это внимашя, а листочекъ все–таки припрятала. — Все мне понравилось въ Шамординѣ. Вернувшись въ тотъ же день въ Оптину, — разсказала батюшке о своемъ впечатлѣши и сказала, что буду у старца Митрополита Макарiя просить благословешя поступить въ Шамординъ, чтобы и къ батюшке быть ближе. Въ четвергъ вечеромъ, совершенно изменившаяся, какъ бы воскресшая духовно, я поехала домой. Тутъ я вспомнила разъяснеше одной дамы — духовной дочери о. Анатолiя, что и въ святыхъ вратахъ Оптинойпри выходгьвиситъ икона Воскресешя Христова, — какъ бы знамеше того, что все, побывавипе въ Оптиной, выходятъ оттуда, какъ бы воскресипе.

Черезъ две недели по прiезде изъ Оптиной, я собралась идти къ указанному старцу. Передъ этимъ я молилась и говорила: «Господи, скажи мне волю Свою устами этого старца». И вотъ я услышала отъ него то, чего и предположить не могла. Онъ сказалъ, что въ Шамординской пустыни мне будетъ трудно, но чтобы я ехала лучше на Алтай и я тамъ буду нужна для миссш. Такъ какъ раньше я решила исполнить все, что онъ мне скажетъ, то я тутъ и ответила ему, что я согласна.

Я стала готовиться къ отъезду и ликвидировать свои дела. Черезъ две недели я была уже готова къ отъезду, но старецъ задержалъ поездку, хотелъ дать мне попутчицу. — Въ это время я еще разъ успела побывать въ дорогой Оптиной пустыни.

Батюшка о. Нектарш сильно обрадовался моему решешю и перемене, происшедшей во мне, а о. Анатолш сначала даже не узналъ: такъ переменилась я и въ лице, и одежде.

О. Анатолш на мои вопросы о дурныхъ помыслахъ, могущихъ приходитъ ко мне, живя въ монастыре, ответилъ: «Помыслы — это спасете для васъ, если будете сознавать, что они худы и бороться съ ними и не приводить ихъ въ исполнеше».

О. Нектарш говорилъ: «Во всякое время, что бы вы ни делали: сидите ли, идете ли, работаете ли, читайте сердцемъ: «Господи, помилуй». Живя въ монастыре, вы увидите и познаете весь смыслъ жизни. Въ отношеши ко всемъ наблюдать надо скромность и середину. Когда будутъ скорби и не въ силахъ перенести ихъ, тогда отъ всего сердца обратитесь къ Господу, Матери Божiей, святителю Николаю и своему Ангелу, имя которого носите отъ св. крещешя, и по времени, и терпеши скорбь облегчится».

На вопросъ: можно ли не пускать въ свою душу никого? батюшка ответилъ: «Чтобы никакихъ отношенш не иметь этого нельзя, — ибо тогда въ вашей душе будеть отсутсгае простоты, а сказано: миръ имейте и святыню со всеми, ихже кроме никтоже узритъ Господа. Святыня — это простота, разсудительно являемая предъ людьми. Разсуждеше выше всехъ добродетелей. Серьезность и приветливость можно совместить, за исключешемъ некоторыхъ обстоятельствъ, которыя сами въ свое время объявляются и заставляютъ быть или серьезнее, или приветливее.

Въ трудныя минуты, когда явно вспоминается легкая мiрская жизнь, лучше почаще вспоминать имя Божiе святое и просить помощи, а то, что грешно, то, следовательно, и опасно для души. Лучше, хотя и мысленно, стараться не возвращаться вспять.

Не всякому по неисповедимымъ судьбамъ Божшмъ полезно жить въ мiру. А кто побеждаешь свои наклонности, удалившись въ обитель, ибо тамъ легче спастись, тотъ слышитъ гласъ откровешя Божтя: «побеждающему дамъ сесть на престоле Моемъ».

Эта поездка въ Оптину еще более укрепила меня.

Черезъ несколько дней я уехала на Алтай и поступила въ монастырь, указанный мне старцемъ Митрополитомъ Макарiемъ.

Вотъ какъ дивно исполнились слова, сказанныя батюшкой о. Нектарiемъ: «Я вижу около васъ благодать Божпо, вы будете въ монастыре». — Я тогда удивилась и не поверила, а черезъ два месяца после этого разговора я действительно уже надела на себя иноческую одежду. Благодарю Господа, вразумившаго меня съездить въ этотъ благодатный уголокъ — Оптину пустынь.

Не поехала бы туда — и до сихъ поръ не была бы въ монастыре и до сихъ поръ носилась бы въ бурныхъ волнахъ житейскаго моря. Слава Богу за все.

Къ самому началу перюда старчествовашя о. Нектарiя относится и запись протоiерея о. Василiя Шустина, изданная въ бытность его въ Сербш въ 1929г. Это личная воспоминашя объ отце iоанне Кронштадтскомъ, о старцахъ Варсонофш и Нектарш, къ которымъ о. Василш, а тогда Василш Васильевичъ, студентъ технологическаго института, былъ необычайно близокъ.

О. Варсонофш познакомилъ его съ девушкой, собиравшейся въ монастырь, и велелъ ей выйти за него замужъ. Для Василiя Васильевича это тоже было полной неожиданностью. Вскоре после этого о. Варсонофш умеръ. Повенчавшись, молодые въ тотъ же день отправились въ Оптину, чтобы первый свадебный визитъ, по завещашю старца, сдЬлалъ ему, на его могилку. Приведемъ полностью разсказъ объ этой поездке.

Прiехавъ въ Оптину, мы отслужили панихиду, поплакали, погоревали и спрашиваемъ служившаго iеромонаха: кто теперь старчествуетъ? «О. Нектарш», отвечаетъ тотъ. Тутъ–то я и понялъ, почему о. Варсонофш, покидая скитъ, послалъ меня къ отцу Нектарiю: чтобы я съ нимъ познакомился поближе — онъ уже заранее указалъ мне, кто долженъ мною руководить после его смерти. Мы решили после обеда пойти къ нему. Все на насъ съ любопытствомъ смотрели, такъ какъ весть о нашей особенной свадьбе разнеслась по Оптиной. Это ведь было предсмертное благословеше батюшки. Итакъ, въ три часа мы пошли по знакомой дорожке въ скитъ. О. Нектарш занималъ помещеше отца iосифа, съ правой стороны отъ воротъ. Я съ женой разделился. Она пошла къ крылечку снаружи скитскихъ степь, а я прошелъ внутрь скита. Келейникъ, увидавъ меня, узналъ. Онъ былъ раньше келейникомъ у старца iосифа. Онъ тотчасъ же доложилъ батюшкѣ. Батюшка вышелъ минутъ черезъ 10, съ веселой улыбкой.

Отецъ Нектарш въ противоположность отцу Варсонофiю былъ небольшого роста, согбенный, съ небольшой, клинообразной бородой, худой съ постоянно плачущими глазами. Поэтому у него всегда въ рукакъ былъ платокъ, который онъ, свернувъ уголкомъ прикладывалъ къ глазамъ. Батюшка благословилъ меня и пригласилъ за собой. Провелъ онъ меня въ исповѣдальную комнату, а тамъ я уже увидѣлъ мою супругу, она встала и подошла ко мнѣ, а батюшка поклонился намъ въ поясъ и сказалъ: — Вотъ радость, вотъ радость. Я былъ скорбенъ и унылъ, а теперь радостенъ, (и его лицо аяло дѣтской улыбкой). Ну, какъ же теперь мнѣ васъ принимать. Вотъ садитесь рядышкомъ на диванчикъ, и батюшка сЬлъ напротивъ … Вѣдь васъ благословилъ великш старецъ … Старецъ Варсонофш настолько великш, что я его и кончика ноготка на мизинцѣ не стою. Изъ блестящаго военнаго въ одну ночь, по благословешю Божпо, сделался онъ великимъ старцемъ. Теперь только, послѣ смерти, я могу разсказать это дивное его обрагцеше, которое онъ держалъ въ тайнѣ. И о. Нектарш разсказалъ исторiю обрагцешя о. Варсонофiя. Вотъ какъ великъ былъ старецъ Варсонофш! И удивительно былъ батюшка смиренный и послушный. Какъ–то онъ, будучи послушникомъ, шелъ мимо моего крылечка, я ему говорю въ шуточку: «жить тебе осталось ровно двадцать лѣтъ». Я ему говорилъ въ шуточку, а онъ и послушался, и ровно черезъ двадцать лѣтъ въ тотъ же день 4 апрѣля и скончался. Вотъ какого великаго послушашя онъ былъ. Передъ такой силой о. Нектарiя меня невольно передернула дрожь. А онъ продолжалъ. И въ своихъ молитвахъ поминайте «блаженнаго схи–архимандрита Варсонофiя». Но только три года поминайте его блаженнымъ, а потомъ прямо «схи–архимандрита Варсонофiя». Сейчасъ онъ среди блаженныхъ… Ищите во всемъ великаго смысла. Все собыття, которыя происходить вокругъ насъ и съ нами, имѣютъ свой смыслъ. Ничего безъ причины не бываетъ … Вотъ для меня великая радость — это ваше посещеше. Я былъ скорбенъ и унылъ. Все приходятъ люди съ горестями и страдашями, а вы имеете только радости. Это посещеше ангела… Сейчасъ у меня много посетителей, я не могу васъ какъ слѣдуетъ принять. Идите сейчасъ домой и приходите къ шести часамъ вечера, когда начнется всенощная, и все монахи уйдутъ въ церковь. Келейника я своего тоже ушлю, а вы и приходите, пускай друпе молятся, а мы здесь проведемъ время. Благословилъ насъ, и мы опять разошлись: я пошелъ черезъ скитъ, а жена черезъ наружное крылечко.

Когда отзвонили ко всенощной, я съ женой отправился въ скитъ. Дверь въ доме старца была заперта. Я постучалъ, и открылъ ее мне самъ о. Нектарш.

Потомъ онъ впустилъ жену и посадилъ насъ опять вместе въ исповедальной комнате. — Пришли ко мне молодые и я какъ хозяинъ долженъ васъ встретить по вашему обычаю. Посидите здесь немножко. — Сказавъ это, старецъ удалился. Черезъ некоторое время онъ несетъ на подносе два бокала съ темною жидкостью. Поднесъ, остановился и, поклонившись намъ, сказалъ: Поздравляю васъ съ бракосочеташемъ, предлагаю вамъ выпить во здравiе. Мы съ недоумешемъ смотрели на старца. Потомъ взяли бокалы, чокнулись и стали пить. Но пригубивъ я тотчасъ же остановился и моя жена такъ же. Оказалось, что въ бокалахъ была страшная горечь. Я говорю батюшке «горько», и моя жена также отвернулась. И вдругъ это самое, мною произнесенное слово горько, меня ошеломило и я представилъ, какъ на свадебныхъ обедахъ кричать«горько»и я разсмеялся. И батюшка прочиталъ мои мысли и смеется. Но, говорить, хотя и горько, а вы должны выпить. Все, что я делаю, вы замечайте, оно имеетъ скрытый смыслъ, который вы должны постигнуть, а теперь пейте. И мы съ гримасами, подталкивая другъ друга, выпили эту жидкость. А батюшка уже приносить раскрытую коробку сардинъ и велитъ всю ее опустошить. После горькаго мы вкусили сардины, и батюшка все унесъ. Приходить снова, садится противъ насъ и говорить: А я молшю поймалъ. Умудритесь–ка и вы ее поймать, хочешь покажу. Подходить къ шкафу, вынимаетъ электрическш фонарикъ, завернутый въ красную бумагу, и начинаетъ коротко зажигать, мелькая огнемъ. Вотъ это разве не молшя! и онъ, улыбаясь, положилъ фонарикъ въ шкафъ и вынулъ оттуда деревянный грибокъ, положилъ его на столъ, снялъ крышку, и высыпалъ оттуда золотыя пятирублевыя и говоритъ: Посмотри, какъ блестятъ! Я ихъ вычистилъ. Здесь ихъ 20 штукъ на 100 рублей. Ну, что? посмотрелъ, какъ золото блестить, ну, и довольно съ тебя.Поглядёлъи будетъ. Собралъ опять монеты и спряталъ. И еще батюшка кое–что говорилъ. Потомъ онъ опять вышелъ. Смотримъ, снова несетъ намъ два большихъ бокала, на этотъ разъ со светло–желтой жидкостью, и, съ той же церемошей и поклономъ, подносить намъ. Мы взяли бокалы, смотрели на нихъ и долго не решались пить. Старецъ улыбался, глядя на насъ. Мы попробовали. Къ нашей радости, это было питье прiятное, сладкое, ароматное, мы съ удовольствiемъ его выпили. Это питье было даже немного хмельное. На закуску онъ преподнесъ шоколаду миньонъ, очень жирнаго и очень много, и велелъ все съесть. Мы пришли прямо въ ужасъ. Но онъ самъ подселъ къ намъ и началъ есть. Я посмотрелъ на батюшку и думаю: какъ это онъ есть шоколадъ, а ведь по скитскому уставу молочное воспрещается. А онъ смотритъ на меня, есть и мне предлагаешь. Такъ я и остался въ недоумеши. Онъ велелъ намъ обязательно доесть этотъ шоколадъ, а самъ пошелъ ставить самоваръ… Въ И часовъ отецъ Нектарш проводилъ насъ до наружнаго крыльца и далъ намъ керосиновый фонарикь, чтобы мы не заблудились въ лесу, а шли бы по дорожке. При прощаши пригласилъ на следующей день въ 6 часовъ. Кругомъ, въ лесу стояла тишина, и охватывала жуть. Мы постарались скорее добраться до гостиницы. Богомольцы шли отъ всенощной, и мы вместе съ ними, незаметно, вошли въ гостиницу.

На следуюгцш день мы опять, въ 6 часовъ вечера, пришли къ батюшке. На этотъ разъ келейникъ былъ дома, но батюшка не велелъ ему выходить изъ своей келлш. Батюшка опять пригласилъ насъ вместе въ исповедальню, посадилъ и сталъ давать моей жене на память различные искусственные цветочки, и говорить при этомъ: когда будешь идти по жизненному полю, то собирай цветочки, и соберешь целый букетъ, а плоды получишь потомъ. Мы не поняли на что батюшка здесь намекаетъ, ибо онъ ничего празднаго не делалъ и не говорилъ. Потомъ, онъ мне объяснилъ. Цветочки, это печали и горести. И вотъ ихъ нужно собирать и получится чудный букетъ, съ которымъ предстанешь въ день судный, и тогда получишь плоды — радости. Въ супружеской жизни, далее говорилъ онъ, всегда имеются два перюда: одинъ счастливый, а другой печальный, горыай. И лучше всегда, когда горыай перюдъ бываетъ раньше, въ начале супружеской жизни, но потомъ будетъ счастье.

Притомъ, батюшка обратился ко мне и говорить: А теперь пойдемъ, я тебя научу самоваръ ставить. Придетъ время, у тебя прислуги не будетъ, и ты будешь испытывать нужду, такъ что самоваръ придется самому тебе ставить. Я съ удивлешемъ посмотрелъ на батюшку и думаю: «что онъ говорить? Куда же наше состояше исчезнетъ?» А онъ взялъ меня за руку и провелъ въ кладовую. Тамъ были сложены дрова и разныя вещи. Тутъ же стоялъ самоваръ около вытяжной трубы. Батюшка говорить мне: вытряси прежде самоваръ, затемъ налей воды; а ведь часто воду забываютъ налить и начинаютъ разжигать самоваръ, а въ результате самоваръ испортятъ и безъ чаю остаются. Вода стоитъ вотъ тамъ, въ углу, въ медномъ кувшине, возьми его и налей. Я подошелъ къ кувшину, а тотъ былъ очень большой, ведра на два и самъ по себе массивный. Попробовалъ его подвинуть, нетъ — силы нету, — тогда я хотелъ поднести къ нему самоваръ и наточить воды. Батюшка заметилъ мое намереше и опять мне повторяете: «ты возьми кувшинъ и налей воду въ самоваръ». — «Да ведь, батюшка, онъ слишкомъ тяжелый для меня, я его съ места не могу сдвинуть». Тогда батюшка подошелъ къ кувшину, перекрестилъ его и говоритъ — «возьми» — и я поднялъ, и съ удивлешемъ смотрелъ на батюшку: кувшинъ мне почувствовался совершенно легкимъ, какъ бы ничего не весящимъ. Я налилъ воду въ самоваръ и поставилъ кувшинъ обратно съ выражешемъ удивлешя на лицѣ. А батюшка меня спрашиваетъ: «ну что, тяжелый кувшинъ?» Нѣтъ, батюшка, я удивляюсь, онъ совсЬмъ легкш. Такъ вотъ и возьми урокъ, что всякое послушаше, которое намъ кажется тяжелымъ, при исполненш бываетъ очень легко, потому что это дѣлается какъ послушаше. Но я былъ прямо пораженъ; какъ онъ уничтожилъ силу тяжести однимъ крестнымъ знамешемъ! А батюшка, дальше, какъ будто ничего не случилось, велитъ мнѣ наколоть лучинокъ, разжечь ихъ, и потомъ положилъ уголья. Пока самоваръ грѣлся, и я сидѣлъ возлѣ него, батюшка зажегъ керосинку и сталъ варить въ котелочкѣ кожуру отъ яблокъ. Указывая на нее, батюшка мнѣ сказалъ, вотъ это мое кушаше, я только этимъ и питаюсь. Когда мнѣ приносятъ добролюбцы фрукты, то я прошу ихъ съѣсть эти фрукты, а кожицы счистить, и вотъ я ихъ варю для себя… Чай батюшка заваривалъ самъ, причемъ чай былъ удивительно ароматный съ сильнымъ медовымъ запахомъ. Самъ онъ налилъ намъ чай въ чашки и ушелъ. Въ это время къ нему пришла, послѣ вечерней молитвы, скитская братiя, чтобы принять благословеше, передъ сномъ. Это совершалось каждый день, утромъ и вечеромъ. Монахи всЬ подходили подъ благословеше, кланялись, и при этомъ, некоторые изъ монаховъ открыто исповѣдывали свои помыслы, сомнѣшя. Батюшка, какъ старецъ, руководитель душъ, однихъ утѣшалъ, подбодрялъ, другимъ вслѣдъ за исповѣдашемъ отпускалъ ихъ прегрѣшешя, разр'Ьшалъ сомнѣшя, и всЬхъ, умиротворенныхъ, любовно отпускалъ. Это было умилительное зрелище и батюшка во время благословешя имѣлъ видъ чрезвычайно серьезный и сосредоточенный, и во всякомъ его словѣ сквозила забота и любовь къ каждой мятущейся душѣ. Послѣ благословешя, батюшка удалился въ свою келлт и молился около часу. Послѣ долгаго отсутсгая, батюшка вернулся къ намъ и молча убралъ все со стола.

Въ одинъ изъ моихъ прiъздовъ въ Оптину Пустынь, я видѣлъ какъ о.Нектарш читалъ запечатанныя письма. Онъ вышелъ ко мнѣ съ полученными письмами, которыхъ было штукъ 50, и, не распечатывая, сталъ ихъ разбирать. Одни письма онъ откладывалъ со словами: сюда надо отвѣтъ дать, а эти письма, благодарственныя, можно безъ отвѣта оставить. Онъ ихъ не читалъ, но видѣлъ ихъ содержаше. Нѣкоторыя изъ нихъ онъ благословлялъ, а нѣкоторыя и цѣловалъ, а два письма, какъ бы случайно далъ моей женѣ, и говоритъ: вотъ, прочти ихъ вслухъ. Это будетъ полезно. Содержаше одного письма забылось мною, а другое письмо было отъ одной курсистки Высшихъ женскихъ курсовъ. Она просила батюшку помолиться, такъ какъ мучается и никакъ не можетъ совладать съ собой. Полюбила она одного священника, который увлекъ ее зажигательными своими проповедями, и вотъ бросила она свои занятая, и бегаешь къ нему за всякими пустяками, нарочно часто говеешь, только для того, чтобы прикоснуться къ нему. Ночи не спить. Батюшка на это письмо и говорить: вы этого священника знаете, и имели съ нимъ дело. Онъ впоследствш будетъ занимать очень большой постъ, о которомъ ему и въ голову не приходило. Онъ еще ничего не знаетъ объ этомъ, но получить онъ эту власть вследсттае того, что уклонится отъ истины. «Какой же это священникъ, думаю я, хорошо известный мне?» Тогда батюшка сказалъ, что это тотъ студентъ Духовной Академш, который прiезжалъ со мною въ Оптину, въ первый разъ, и который сватался за мою сестру. Но Господь сохранилъ мою сестру, черезъ старца Варсонофiя, ибо онъ разстроилъ этотъ бракъ … (Теперь онъ можетъ быть действительно находится въ обновленческой церкви и властвуетъ тамъ). Перебирая письма, о. Нектарш говорить: вотъ называютъ меня старцемъ. Какой я старецъ, когда буду получать каждый день больше 100 писемъ, какъ о. Варсонофш, тогда и можно называть старцемъ, имеющаго столько духовныхъ детей… Отобравъ письма, батюшка отнесъ ихъ секретарю.

О. Нектарш советовалъ моему отцу продать домъ въ Петербурге и дачу въ ФинляндДи, а то, говорилъ онъ, все это пропадетъ. Но мой отецъ не поверилъ и ничего не продалъ. Это было въ начале великой войны.

Въ 1914 году, мой старшш братъ поступилъ послушникомъ въ Оптинскш скитъ и исполнялъ иногда должность келейника у о. Нектарiя. Онъ часто присылалъ отцу письма съ просьбой высылать ему деньги, т. к. онъ покупалъ различныя книги духовнаго содержашя и составлялъ тамъ собственную бибютеку. Я всегда возмущался этимъ и говорилъ, что разъ ушелъ изъ мiра, по призванно, уже порви со свсими страстями. А у моего брата была такая страсть: покупать книги. Я написалъ батюшке о. Нектарiю письмо, и довольно резкое письмо, выражающее мое возмущеше и удивлеше. Батюшка не ответилъ. Братъ продолжалъ присылать свои просьбы, а иногда прямо требовашя. Тогда я написалъ батюшке еще более резкое письмо обвиняя его, что онъ не сдерживаетъ страсти брата, а потакаетъ ей. Батюшка опять ничего неответилъ. Но вотъ мне удалось, съ фронта, во время отпуска, съездить съ женой въ Оптину. Это было уже въ 1917 году, при Временномъ Правительстве. Прiезжаемъ въ обитель, батюшка встречаешь насъ низкимъ–низкимъ поклономъ и говорить: спасибо за искренность. Ты писалъ безъ всякихъ прикрась, а то, что у тебя есть на душе, что волнуешь. Я зналъ, что вследъ за этими письмами ты и самъ пожалуешь, а я всегда радъ видеть тебя. Пиши впредь таюя письма, а после нихъ являйся и самъ сюда за ответомъ. Вотъ, теперь я скажу, что скоро будетъ духовный книжный голодъ. Не достанешь духовной книги. Хорошо, что онъ собираетъ эту духовную библютеку — духовное сокровище. Она очень и очень пригодится. Тяжелое время наступаетъ теперь. Въ мiре, теперь, прошло число шесть, и наступаетъ число семь. Наступаетъ векь молчашя. Молчи, молчи, говоритъ батюшка, и слезы у него текутъ изъ глазъ… И вотъ Государь теперь самъ не свой, сколько унижешй онъ терпитъ за свои ошибки. 1918 годъ будетъ еще тяжелее. Государь и вся семья будутъ убиты, замучены. Одна благочестивая девушка видела сонъ: сидитъ iисусъ Христосъ на престоле, а около Него двенадцать апостоловъ, и раздаются съ земли ужасныя муки и стоны. И апостолъ Петръ спрашиваетъ Христа: когда же, Господи, прекратятся эти муки, и отвечаетъ ему iисусъ Христосъ : даю Я сроку до 1922 года, если люди не покаются, не образумятся, то все такъ погибнуть. Тутъ же предъ Престоломъ Божьимъ предстоитъ и нашъ Государь въ венце великомученика. Да, этотъ государь будетъ великомученикъ. Въ последнее время, онъ искупилъ свою жизнь, и если люди не обратятся къ Богу, то не только Росая, вся Европа провалится… Наступаетъ время молитвъ. Во время работы говори iисусову молитву. Сначала губами, потомъ умомъ, а, наконецъ, она сама перейдетъ въ сердце… Батюшка удалился къ себе въ келлiю, часа полтора молился тамъ. После молитвы онъ, сосредоточенный, вышелъ къ намъ, селъ, взялъ за руку меня и говоритъ: очень многое я знаю о тебе, но не всякое знаше будетъ тебе на пользу. Придетъ время голодное, будешь голодать … Наступить время, когда и монастырь нашъ уничтожатъ. И я, можетъ быть, приду къ вамъ на хуторъ. Тогда примите меня Христа ради, не откажите. Некуда будетъ мне деться… Это было мое последнее свидаше со старцемъ.

Вспоминается мне еще одинъ случай съ о. Нектарiемъ. Моя жена въ одинъ изъ нашихъ прiездовъ въ Оптину написала картину: видъ изъ монастыря на реку, и на ея низменный берегъ, во время заката солнца, при совершенно ясномъ небе и яркой игре красокъ. Поставила она свой рисунокъ на открытомъ балконе и пошла со мной прогуляться по лесу. Дорогой, мы поспорили, и серьезно, такъ что совершенно разстроились, и не хотели другъ на друга смотреть. Возвращаемся домой: намъ сразу бросилась въ глаза картина: вместо яснаго неба, на ней нарисованы грозовыя тучи и молши. Мы были ошеломлены. Подошли поближе, стали разсматривать. Краски — совершенно свежтя, только что наложенньгя. Мы позвали девушку, которая у насъ жила, и спросили, кто къ намъ приходилъ. Она отвечаетъ, что какой–то небольшого роста монахъ, что–то здесь делалъ на балконе. Мы думали, думали, кто бы это могъ быть и изъ более подробнаго описашя монаха и опросовъ другихъ догадались, что былъ о. Нектарш. Это онъ, владевшш кистью, символически изобразилъ наше духовное состояше съ женой. И эта гроза съ молшями произвела на насъ такое впечатлите, что мы забыли свой споръ и помирились, ибо захотели, чтобы небо нашей жизни опять прояснилось и стало вновь совершенно чистымъ и яснымъ. Лично мне привелось быть въ Оптиной Пустынй въ более поздшй перюдъ, чемъ о. Василш Шустинъ, а именно уже во время первой мiровой войны. Преподаватель словесности нашей гимназш разсказывалъ намъ на урокахъ, какъ благодаря старцамъ Гоголь сжегъ свое гешальное произведете, — вторую часть «Мертвыхъ душъ»(Истинное объяснеше этого собьтя и его психологическш анализъ впервые сделалъ профессоръ–философъ и докторъ–психiатръ И. М. Андреевъ («Православный Путь». Джорданвилль. 1952 г. . Это вызвало у меня предубеждеше противъ старцевъ вообще.

Но вотъ началась война 1914 года. Мой братъ Владимiръ, исключительно одаренный, котораго любили все безъ исключешя знавгше его, «гордость нашей семьи», глубоко переживалъ испыташя, постиггшя нашу родину. Онъ ушелъ съ благословешя родителей добровольно на войну и вскоре былъ убитъ осенью 1914 г., когда ему еще не было и 19 летъ.

Это была чистая жертва Богу, онъ «положилъ душу свою за други своя». Его смерть привела нашу семью въ Оптину Пустынь.

Когда мы искали утешешя въ духовномъ, то «случайно» наткнулись на книгу Быкова: «Тпхте пртты для отдыха страдающей души».

Тамъ описывалась Оптина Пустынь и ея старцы, о которыхъ до техъ поръ мы ничего не знали.

И я, при первой возможности, какъ только начались каникулы въ университете, где я тогда учился, поехалъ въ Оптину Пустынь. Тамъ я прожилъ два месяца. Это было въ 1916 г. А въ следующемъ 1917 году тоже летомъ, пробылъ тамъ две недели.

Затемъ, оказавшись заграницей, я имелъ возможность письменно общаться съ о. Нектарiемъ до его смерти.

Кроме меня, духовнымъ руководствомъ старца пользовались и некоторые мои знакомые и друзья.

Его благословеше приводило всегда къ успеху, несмотря ни на кагая трудности. Ослушаше же никогда не проходило даромъ.

Монастырь и старцы произвели на меня неожиданное и неотразимое впечатлеше, которое словами передать нельзя: его понять можно только переживъ на личномъ опыте.

Здесь ясно ощущалась благодать Божтя, святость места, присутсгае Божте. Это вызывало чувства благоговеинства и ответственности за каждую свою мысль, слово, или дѣйсгае, боязнь впасть въ ошибку, въ прелесть, боязнь всякой самости и «отсебятины».

Такое состояше можно было бы назвать «хождешемъ передъ Богомъ».

Здесь впервые открылся мне духовный мiръ, а какъ антитеза были мне показаны «глубины сатанинсгая».

Здесь я родился духовно.

Въ это время въ Оптиной старчествовали въ самомъ монастыре о. Анатолш, а въ скиту о. Феодосш и о. Нектарш.

Анатолш — утешитель, Феодосш — мудрецъ и дивный Нектарш — по опредЬлешю одного священника, близкаго Оптиной.

Напротивъ, у о. Нектарiя посетителей было мало; онъ жилъ замкнуто въ скиту въ келлш о. Амвроая и часто подолгу не выходилъ. Благословлялъ онъ широкимъ крестнымъ знамешемъ; медленный въ движешяхъ и сосредоточенный, — казалось, онъ несетъ чашу, наполненную до краевъ драгоценной влагой, какъ бы боясь ее расплескать.

На столе въ его прiемной часто лежала какая–нибудь книга, раскрытая на определенной странице. Редкш посетитель въ долгомъ ожидаши начиналъ читать эту книгу, не подозревая, что это является однимъ изъ прiемовъ о.Нектарiя давать черезъ открытую книгу предупреждеше, указаше, или ответь на задаваемый вопросъ, чтобы скрыть свою прозорливость.

И онъ умѣлъ окружить себя тайной, держаться въ тени, быть мало заметнымъ. Нѣтъ его фотография: онъ никогда не снимался; это очень для него характерно.