Ивану Васильевичу Киреевскому одновременно со старцемъ Макарiемъ принадлежите инищатива великаго предпрiятiя — издашя Святоотеческихъ писанш Благодаря этому начинашю, и смогло произойти снабжеше этими книгами академш, семинарш, правягцихъ епископовъ, ректоровъ и инспекторовъ и чтете этой доселе недоступной аскетической литературы могло стать доступнымъ монашествуюгцимъ и всемъ духовнонастроеннымъ русскимъ людямъ. Истина Православiя возаяла, утвердилась и укрепилась въ противовесе западнымъ книгамъ ложнаго направлешя. Явлете мiру этихъ рукописей — собьте не поддающееся оценке простыми словами. Другая заслуга Киреевскаго, какъ признано въ исторш русской философии это положенное имъ начало независимой мысли въ русской философш и, какъ утверждаетъ проф. Н. О. Лосскш, Киреевскш и Хомяковъ «хотя не выработали системы въ философш, но они установили духовное философское движете, которое составляетъ самое оригинальное и ценное достижете въ русской мысли» (Н. О. Лосскш. Лондонъ, 1952 г., стр. 13 (по англшски).

Основное положеше философш Киреевскаго было следующее: «Учете оСвятойТроице не потому только привлекаетъ умъ, что является ему, какъ высшее средоточие всехъ святыхъ истинъ, намъ откроветемъ сообщенныхъ, но и потому еще, что, занимаясь сочинешемъ о философш, я дошелъ до того убеждетя, что направлете философш зависитъ въ первомъ начале своемъ отъ того поняття, которое мы имеемъ о Пресвятой Троице» Пол. собр. соч. И. В. Киреевскаго, томъ I, стр. 100, Москва 1861).

Иванъ Васильевичъ Киреевскш былъ сыномъ прекрасныхъ русскихъ людей. Его отецъ, Василш Ивановичъ, секундъ–маюръ гвардш, былъ крупнымъ помещикомъ, владЬльцемъ села Долбино, въ 40 верстахъ отъ Оптиной Пустыни. Онъ отличался необыкновенной добротой. То была истинная, горячая любовь къ людямъ, готовая всегда делить чужое горе, помогать чужой нужде. Всю свою недолгую жизнь В. И. положилъ на дела милосердiя. Въ 1812 г. онъ прiехалъ въ Орелъ, близъ котораго у него была деревня, и оба свои дома — городской и деревенскш, отдалъ подъ больницы для раненыхъ, прiютивъ, кроме того, мнопя семейства, бъжавгшя отъ непрiятеля со Смоленской дороги. Онъ самъ ходилъ за больными, заразился тифомъ и умеръ въ Орле 1–го ноября 1812 г. въ день безсребренниковъ Косьмы и Дамiана, исполнивъ до конца заповѣдь Христову.

При всей своей добродѣтели В.

И. былъ большой оригиналъ: онъ былъ англофилъ, занимался химiей и медициной, сочинешя Вольтера онъ покупалъ и сжигалъ. Любилъ читать лежа на полу и мало заботился о своей внешности. Когда они жили въ Москвѣ изъ за родовъ его молоденькой жены, онъ цѣлыми днями пропадалъ въ книжныхъ лавкахъ, оставляя по разсѣянности жену безъ денегъ, не знавшую какъ накормить многочисленную дворню.

Своихъ крѣпостныхъ крестьянъ онъ наказывалъ не иначе, какъ ставилъ ихъ на поклоны. То же онъ дѣлалъ по отношешю городскихъ чиновниковъ, когда исправлялъ должность судьи по выборамъ. «Нерадѣше въ должности — вина передъ Богомъ», говорилъ онъ.

Его жена, Авдотья Петровна, рожденная Юшкова, была родовитой дворянкой, культурной и образованной. Если онъ представлялъ типъ моральный, то она — типъ эстетическш. Одаренная литературнымъ даровашемъ, она писала, переводила. Любила цвѣты, поэзпо, живопись и сама рисовала. Она помогала Жуковскому въ переводахъ. Съ нимъ ее соединяло родство: она была дочерью его старшей сводной сестры — крестной его матери и отчасти его воспитательницы и была подругой дѣтства Жуковскаго. Овдовѣвъ и выйдя за Елагина, она создала въ своемъ московскомъ домѣ знаменитый салонъ, гдѣ объединялись для обмѣна мыслей всѣ выдающаяся и замѣчательныя лица. Это продолжалось мнопя десятки лѣтъ, вплоть до ея смерти.

После смерти Василiя Ивановича Киреевскаго, Жуковскш прожилъ более года у своей племянницы. Его личность оставила глубокш следъ въ душе осиротевшаго отрока — Вани. Близость между ними сохранилась на всю жизнь.

Отчимъ — Елагинъ, далъ прекрасное образоваше своимъ пасынкамъ. Они основательно изучили математику, языки — французскш и немецкш и перечитали множество книгъ по словесности, исторш, философш изъ библютеки, собранной ихъ отцомъ. Въ 1822 г. вся семья для окончашя ихъ учешя переехала въ Москву, где профессора университета давали имъ частные уроки. Кроме того, Иванъ слушалъ публичныя лекцш по природоведешю, читанныя М. Г. Павловымъ, последователемъ Шеллинга. Товаригцемъ его по учешю былъ А. И. Кошелевъ. Въ это время братья Киреевспе выучились англшскому языку и древнимъ языкамъ. Но знаше таковыхъ было не столь велико, такъ что Иванъ Васильевичъ доучивался впоследствш, когда начались въ Оптиной Пустыни переводы св. Отцовъ, въ чемъ онъ принималъ деятельное учаспе. Вскоре Киреевскш сдалъ государственный экзаменъ, какъ тогда говорилось, «при комитете» и поступилъ на службу въ Архивъ Иностранной Коллепи.

Первое литературное выступлеше Киреевскаго началось съ статьи о Пушкине въ «Московскомъ Вестнике» въ 1828 г. подъ заглавiемъ «Нечто о характере поэзш Пушкина». Статья его была едва ли не первою въ Россш попыткою критики серьезной и строго художественной, вызвавшей одобреше Жуковскаго. Въ следуюгцемъ 1829 г. онъ напечаталъ въ альманахе Максимовича «Денница» «Обозреше Русской Словесности за 1829 годъ».

Въ томъ же году, сдЬлавъ предложеше Н. П. Арбениной и получивъ отказъ, онъ заболелъ и поехалъ доучиваться заграницу, где слушалъ лекщи въ Берлине и Мюнхене по богословiю, философш и исторш. Въ числе профессоровъ были Гегель и Шеллингъ, съ которыми онъ лично познакомился. Вернувшись черезъ годъ на родину, онъ издаетъ журналъ «Европеецъ». Вышло два номера. Журналъ былъ самый благонамеренный, но былъ заподозренъ правительствомъ въ скрытой револющонной пропаганде. Жуковскш едва спасъ И. В. отъ административной высылки. Съ техъ поръ на Киреевскаго легла черная тень подозрешя въ неблагонадежности, которая въ течете всей его жизни не дала ему возможности проявлять свои таланты и силы. Въ 1834 г. онъ женится, наконецъ, на любимой имъ девушке.

После женитьбы Киреевскш въ течете 12 летъ своей жизни въ Долбине ограничилъ свою общественную деятельность исполнетемъ обязанности почетнаго смотрителя Белевскаго народнаго училища, добросовестно относясь къ этому делу. Эта жизнь въ деревенской тиши казалась одному недоброжелательному «бюграфу» какимъ то сномъ и бездЬйсгаемъ. Но эти годы для него не были потерянными, они прошли въ духовномъ и умственномъ самоуглублеши. Если въ юные годы онъ вѣрилъ въ европейскш прогрессъ и былъ западникомъ (журналъ «Европеецъ»), то теперь его мiровоззреше круто изменилось. Иванъ Васильевичъ сталъ самимъ собой,тёмъ«Кирѣевскимъ», образъ котораго запечатленъ въ исторш нашей духовной культуры. Годы, проведенные въ чтеши научныхъ книгъ расширили его познашя. Въ сороковыхъ годахъ онъ дѣлаетъ попытку вновь выступить на арену общественной деятельности, но опять неудачно. Онъ ищетъ каеедры при Московскомъ Университете и получаетъ отказъ.

Желаше высказать вполне созревгшя и глубоко продуманныя въ деревенской тиши философсия убеждешя въ немъ было, однако, настолько настойчиво, что онъ решается взяться за редактироваше журнала «Москвитянинъ», издаваемаго Погодинымъ (1844 г.). Цензура и тяжелый характеръ издателя, впрочемъ, заставляютъ И. В. К. отказаться отъ этого дела после трехъ первыхъ книжекъ журнала.

Здесь надо сказать несколько словъ по поводу техъ воздействш, которыя способствовали и помогли окончательному образованно мiровоззрешя Ивана Васильевича. Съ одной стороны то былъ брать его Петръ Васильевичъ, съ которымъ его соединяла самая тесная дружба, а съ другой–его жена Наталья Петровна.

Петръ Васильевичъ былъ борцомъ за сохранеше чертъ русскости въ русскихъ людяхъ. Въ этомъ былъ весь смыслъ его существовашя — личной жизни у него не было. Онъ былъ собирателемъ древнихъ духовныхъ стиховъ и народныхъ песенъ. Поэтъ Языковъ называлъ его: «Великш печальникъ древней Руси» и «Своенародности подвижникъ просвещенный».

«Полнота нащональной жизни можетъ быть только тамъ», говорить Петръ Киреевскш, «где уважено предаше и где просторъ предашю, следовательно и просторъ жизни»… Всякое «подражаше уже средоточитъ безжизненность. Что живо, то самобытно. Чемъ полнее существо человека, темъ лицо его выразительнее, не похоже на другихъ. То, что называется общечеловеческой физюномiей, значить не что иное, какъодно лицо со всѣми,т. е. физюномiя пошлая». Изъ этого видно, какъ глубоко сознавалъ П. В. К. важность сохранешя русскими людьми своего своеобразiя, свояхъ отличительныхъ чертъ, чтобы не быть «на одно лицо со всеми» и не утратить своего нацюнальнаго характера. Онъ глубоко сознавалъ, какая тяжелая травма была нанесена полтора века передъ этимъ всему русскому народу въ внезапной и насильственной европеизация всего его быта.

Мысли Петра Васильевича не прошли даромъ для его старшаго брата. Что касается религюзнаго отношешя, здесь было влiяше Наталш Петровны. Иванъ Кирѣевскш никогда не былъ невѣруюгцимъ. Еще въ бытность въ Германия въ 1830 г. онъ совѣтуетъ въ письмѣ своей сестрѣ, чтобы она ежедневно читала Евангелiе. Но, будучи хриспаниномъ, Иванъ Васильевичъ не былъ православнымъ церковникомъ. Онъ былъ далекъ отъ Церкви, какъ почти и вся среда тогдатттняго передового образованнаго общества. Другое дѣло была его супруга — духовная дочь о. Филарета Новоспасскаго. Она въ юности ѣздила въ Саровскую Пустынь и имѣла общеше съ преп. Серафимомъ. Поэтому Намѣстникъ Троицкой Лавры, архимандритъ Антонш, въ своемъ письмѣ къ ней именуетъ ее «сестрой». Встрѣча съ о. Филаретомъ Новоспасскимъ была рѣшающимъ моментомъ въ жизни Кирѣевскаго: онъ сталъ его преданнымъ духовнымъ сыномъ. Но дни жизни старца были уже сочтены. Послѣ его кончины, старцемъ четы Кирѣевскихъ сталъ о. Макарш Оптинскш. Кирѣевскш пишетъ своему другу Кошелеву: «Существеннѣе всякихъ книгъ и всякаго мышлешя, найти святаго православнаго старца, который бы могъ быть твоимъ руководителемъ, которому ты бы могъ сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнѣше, болѣе или менѣе умное, но суждеше св. Отцовъ». Такое исключительное счастье онъ имѣлъ въ лицѣ о. Макарiя!

Изъ всѣхъ мiрскихъ лицъ, перебывавшихъ въ Оптиной Пустыни, Кирѣевскш ближе всѣхъ другихъ подошелъ къ ея духу и понялъ, какъ никто иной, ея значеше, какъ духовной вершины, гдѣ сошлись и высшш духовный подвигъ внутренняго дѣлашя, вѣнчаемой изобилiемъ благодати даровъ стяжашя Святаго Духа и одновременно служеше мiру во всей полнотѣ, какъ въ его духовныхъ, такъ и житейскихъ нуждахъ. Онъ видѣлъ въ Оптиной претвореше въ жизнь мудрости святоотеческой. Будучи философомъ, онъ почувствовалъ, что и высшее познаше истины связано съ цѣльностью духа, съ возстановленной гармошей всѣхъ духовныхъ силъ человѣка. Но это возстановлете достигается внутреннимъ подвигомъ, духовнымъ дѣлашемъ. И Кирѣевскш въ своихъ философскихъ изслѣдовашяхъ, а именно въ учеши о познаши (гносеолопя) указалъ на внутреннюю зависимость (функцюнальную связь) познавательныхъ способностей человѣка отъ духовнаго подвига, претворяющаго естественное, низшее состояше силъ человѣка въ духовный высшш разумъ (связалъ философпо съ аскетикой)… При своемъ служеши делу оптинскаго издательства Иванъ Васильевичъ имѣлъ возможность въ совершенствѣ изучить святоотеческую литературу, а ранее, получивъ прекрасное домашнее философское образоваше и еще дополнивъ его во время пребывашя въ Гермаши, онъ такимъ образомъ былъ также въсовершенствѣ знакомъ и съ западной культурой. Въ его лице встретились западная философская традищя съ традищей Восточной Церкви. Чемъ же разрешилась эта встреча двухъ враждебныхъ началъ? Ответь на этотъ вопросъ даетъ статья «О характере просвегцешя Европы по его отношешю къ просвегцешю Россш», напечатанная въ 1852 г. въ «Московскомъ Сборнике», издаваемомъ славянофильскимъ кружкомъ. Эта статья навлекла цензурное запрегцеше на сборникъ; но ничего антиправительственнаго въ ней не было. Смыслъ статьи таковъ:

Будучи выученникомъ Запада, зная его въ совершенстве, онъ сурово критикуете его культуру. Западъ зашелъ въ духовный тупикъ. Духовная болезнь западной культуры — это «торжество рацюнализма». Въ этомъ ея сущность, какъ свидетельствуете проф. В. Зеньковскш: «Обвинеше въ ращонализме всего Запада возникло еще въ XVIII в. на Западе же, какъ во Франщи, такъ и въ Германия» (Прот. В. В. Зеньковскш. Ист. Русск. Философш. Томъ II, стр. 200. Парижъ). Киреевскш объ этой болезни Запада говорите подробно: «Европейское просвещеше достигло ныне полнаго развитая, но результатоме этой полноты было почти всеобщее чувство недовольства и обманутой надежды. Самое торжество европейскаго ума обнаружило односторонность коренныхь его стремленш. Жизнь была лишена своего существеннаго смысла» (Киреевскш. Т. II. Москва 1861, стр.

. «Многовековой холодный анализе разрушиле все те основы, на которыхь стояло европейское просвещеше оте самаго начала своего развитая, таке что его собственныя коренныя начала, изе которыхе оно выросло (т. е. христаанство), сделалось для него посторонними и чужими, а прямой его собственностью оказался этоте самый, разрушившш его, анализе, этоте самодвижугцшся ноже разума, этоте силлогизме, не признаюгцш ничего, кроме себя и личнаго опыта, этоте самовластный разсудоке, эта логическая деятельность, отрешенная оте всехъ познавательныхе силе человека» (II, 232). Но «Западе, каке и Востоке, изначала жиле верой, но произошло повреждеше ве самой вере, когда Риме поставиле силлогизмы выше сознашя всего христаанства» (II, 285). Киреевскш показале, что изе этого повреждешя «развилась сперва схоластическая философiя вне веры, потоме реформащя ве вере и, наконеце, философiя вне веры» (II, 284). Западная Церковь подменила внутреншй авторитете истины внетттниме авторитетоме iерархш (когда самовольно, безе соглаая се Востокоме изменила символе веры), что «привело ке … ращонализму, т. е. торжеству автономнаго разума», «повлекшему неизбежно распаде духовной цельности. Раздвоеше и разсудочность — последнее выражеше западной культуры».

Западъ просмотрелъ восточную мудрость. Его ученые до тонкости изучили все философш съ древнѣйшихъ временъ: египетскую, персидскую, китайскую, индусскую и т. д. Но мистика православнаго Востока для нихъ была закрыта. Мы же унаследовали отъ Византш сокровища этой духовной мудрости, заключенной въ творешяхъ св. отцовъ. И наша историческая задача была построить на богатомъ византшскомъ наслѣдш новую духовную культуру, которая бы оплодотворила весь мiръ. Киреевскш поставилъ проблему во всей ея полноте. Онъ указываетъ, что русская философiя должна строиться на «глубокомъ, живомъ и чистомъ любомудрш святыхъ отцовъ, представляющихъ зародыши высшаго философскаго начала» (II, 332). «Путь русской философш лежитъ не въ отрицанш западной мысли, а въ воспиташи ея тѣмъ, что раскрывается въ высшемъ знаши, где достигается вновь целостность духа, утерянная въ грѣхопадеши, но возстановленная въ хриспанстве, а затемъ ущербленная въ западномъ христтанствѣ торжествомъ логическаго мышлешя».

Статья Киреевскаго, какъ сказано, была напечатана въ славянофильскомъ «Московскомъ Сборнике» и, хотя самъ Иванъ Васильевичъ, отойдя отъ западниковъ, очутился въ окружеши славянофиловъ, изъ которыхъ Хомяковъ и особенно Кошелевъ, были его близкими друзьями, но тѣмъ не менее на нашъ взглядъ, причислеше Киреевскаго къ «раннимъ славянофиламъ» является ошибкой. Во всемъ собранш его сочинешй нетъ ни единаго слова, дающаго право на такое наименоваше. Онъ боролся, какъ и его брать, за сохранеше чертъ русской самобытности. Ему, подобно К. Н. Леонтьеву, дороги византшсюе наши корни, на которыхъ основано Православiе. Въ той же статье имъ сказано: «Учешя Св. Отцевъ Православной Церкви перешли въ Росаю, можно сказать, вместе съ первымъ благовестомъ христтанскаго колокола, подъ ихъ руководствомъ сложился и воспитался коренной русскш умъ, лежагщй въ основе русскаго быта» (О харак. проев. Европы. Полн. Собр. Соч. т. II, стр. 259. Москва 1861 г). А въ более ранней статье («Ответь Хомякову», 1838), онъ пишетъ: «Эти отшельники, изъ роскошной жизни уходивгше въ леса, въ недоступныхъ ущел!яхъ, изучивипе писашя глубочайшихъ мудрецовъ христаанской Грещи, и выходивгше оттуда учить народъ, ихъ понимавшш». Это созвучно словамъ К. Н. Леонтьева: «Византшскш духъ, византтйсия начала и вл!яшя, какъ сложная ткань нервной системы, проникаетъ насквозь великорусскш общественный организмъ. Имъ обязана Русь своимъ прошлымъ»… (Византизмъ и славянство). Неудивительно, что западники считали Киреевскаго славянофиломъ по недоразумешю. «Я отъ всей души уважаю Киреевскаго», пишетъ Грановскш, «несмотря на совершенную противоположность нашихъ убъжденш. Въ нихъ такъ много святости, прямоты, вѣры, какъ я не видѣлъ ни въ комъ». Герценъ съ грустью выразился по поводу Кирѣевскаго: «Между нами были церковныя сгЬны»… Братья Кирѣевоае не примыкали всецѣло ни къ одному изъ сугцествовавшихъ тогда идеологическихъ теченш. Объ этомъ свидѣтельствуетъ тотъ же Герценъ: «Совершенной близости у него (И. В. К.) не было ни съ его друзьями, ни съ нами. Возлѣ него стоятъ его братъ и другъ Петръ. Грустно, какъ будто слеза еще не обсохла, будто вчера посѣтило несчастте, появлялись оба брата на бесѣды и сходки». Печаль эта понятна: ни тогда, ни послѣ Кирѣевскаго не были должнымъ образомъ понятны и оцѣнены. Они до сихъ поръ ждутъ своего безпристрастнаго изслѣдователя… Оба они желали обновлешя нащональной жизни. «Что такое нащональная жизнь?» спрашиваетъ Петръ Кирѣевскш — «она, какъ и все живое, неуловима ни въ каюя формулы. Предаше нужно».

Это предаше понималось ими, какъ закрѣплеше подлинной русской культуры и преображеше ея духомъ Православiя.

Въ 1856 г. въ славянофильскомъ сборникѣ «Русская Бесѣда» вышла въ свѣтъ послѣдняя статья Кирѣевскаго: «О возможности и необходимости новыхъ началъ для философш». Это и была та статья, которая положила начало независимой мысли въ русской философш.

Поэтъ Хомяковъ посвятилъ И. В. К. еще въ 1848 г. слѣдуюгще стихи:

"Ты сказалъ намъ:

"За волною Вашихъ мысленныхъ морей

Естъ земля — надъ той землею

Блещетъ дивной красотою

Новой мысли эмпирей.

Распустижъ твой парусь бгьлый

Лебединое крыло,

Гдгь тебгь, нашъ путникъ смгьлый,

Солнце новое взошло.

И съ богатствомъ многоцгьннымъ

Возвратися снова къ намъ,

Дай покой душамъ смятеннымъ.

Кргьпостъ волямъ утомленнымъ

Пищу алчущимъ сердцамъ ".

Черезъ несколько месяцеве после выхода въ светъ этой статьи последовала неожиданная кончина (11–го iione 1856 г.) ея автора. Иванъ Васильевичъ умеръ отъ холеры въ Петербурге, куда онъ поехалъ навестить своего сына, окончившаго лицей. Смерть его сильно потрясла всехъ его близко знавшихъ. Петръ Васильевичъ умеръ въ томъ же году.

Французскш писатель Грасье, бюграфъ Хомякова, заканчиваете свою книгу такими словами: «Онъ, также, какъ Иванъ Киреевскш, скончался внезапно отъ холеры, также, какъ и онъ оставилъ неоконченнымъ трудъ имъ унаследованный, и эта двойная судьба, прерванная темъ же случаемъ, въ преследовали той же цели, — должна была бы показать, что истинное величiе человека состоитъ скорее въ искаши, чемъ въ нахожденш, более въ попыткахъ, чемъ въ завершенш, более въ начинанш, чемъ въ окончанш. Забота о дальнейшемъ — дело самаго Хозяина. И это должно служить утешешемъ доброму труженику, который отходить, чтобы заснуть въ мире» (A. Gratieux. A. S. Khomiakov et le movement Slavophile des Hommes. Paris, 1939, p. 194).

Тело Ивана Васильевича Киреевскаго было погребено въ Оптиной Пустыни въ скиту у ногъ могилы старца Льва. Узнавъ объ этомъ, митрополитъ Филаретъ оцЬнилъ ту великую честь, какая была оказана Оптиной Пустынью ея преданному сыну.

На могильномъ памятнике И. В. К. выгравировано: «Узрятъ кончину премудраго и не разумеютъ, что усовети о немъ Господь. Премудрость возлюбихъ и поискахъ отъ юности моея. Познавъ же яко не инако одержу, агце не Господь даетъ, пршдохъ ко Господу» (Прем. 8. 2, 21).