Сегодня мы благодарим время, которое пощадило некоторые рисунки и вышивки м. Марии. Мы можем взглянуть на её живопись во времени, по мере их создания, проследить её путь как талантливого художника, во многом самоучки, для которого этот дар стал движущей силой её мироустройства. Художественный, рисовальный талант играл в её жизни важную роль.

На пути к монашеству, о котором она ещё не помышляла в те десятые годы, к её страстному желанию самопожертвования, поиску не лёгкого пути, на котором её преследовало чувство собственного предназначения, отпущенное ей Господом. Большим цементом в формировании личности м. Марии стало Творчество.

В ранних рисунках и акварелях на евангельские темы уже появились её собственные находки в расстановке акцентов символики, композиции, выбора фактуры и материала… Тот же путь, те же поиски — можно увидеть и в её стихах. Почти всегда поэтический образ она немедленно стремилась перевести в рисунок, акварель, вышивку. В книге «Стихи», изданной в 1936 г. в эмиграции («Петрополис» — Германия), мать Мария естественно и логично соединила свою поэзию с иллюстрациями к ней на полях книги. Именно здесь, впервые, получилось замечательное взаимопроникновение «поэтической мысли и рисунка», о котором говорил А. Блок. Но вернёмся к лету 1912 года.

После возвращения из Германии Елизавета Юрьевна уехала к земле, в своё небольшое имение Дженет, куда она пригласила в гости Алексея Толстого со своей женой, художницей С. Дымшиц. Позже Софья Исаковна вспоминала об этой поездке: «Лето стояло жаркое. По ночам мы часто бежали от духоты из дома и уходили в сад, где спали на земле, на разосланных тулупах. На заре Алексей Николаевич пробуждался первым и будил меня, чтобы посмотреть на восход солнца. В Анапе мы много работали. Я писала виноградники, большие, пронизанные солнцем виноградные кисти»[33].

Безусловно, что и сама Елизавета Юрьевна рисовала и писала акварелью, выбирая любимые сюжеты. Училась ли она у Дымшиц, которая была в это время уже опытным художником? Как знать, может быть, но можно с уверенностью сказать, это не были уроки в академическом понимании. Работая рядом, Лиза невольно следила за её рукой и кистью. Семья Толстых познакомилась с Кузьминой–Караваевой при посредничестве Максимильяна Волошина в 1911 году, когда А. Толстой и его гражданская жена, С. И. Дымшиц, вернулись из Парижа в Петербург. Завязалась дружба, которая так трагически обернулась впоследствии для Гаяны, старшей дочери матери Марии[34]. В течение нескольких лет встречи и общение с Толстыми были достаточно частыми. Петербургская интеллигенция в те годы любила устраивать встречи и дискуссии в литературном салоне ресторана «Вена», «Бродячая собака», а иногда и просто в редакции журнала «Аполлон» и «Цех поэтов».

Этим летом двенадцатого года из имения Джемете семья Толстых и Елизавета Юрьевна на несколько недель перебралась в Коктебель к М. Волошину. Тут царила особая атмосфера вечного праздника.

Макс был их общий друг и безусловно, что влияние его, как художника и поэта, на Кузьмину–Караваеву было тоже очевидно. С Волошиным она познакомилась в редакции «Аполлона», потом они встречались на «Башне» у Вячеслава Иванова, потом в Крыму. Волошин был красивой, яркой личностью, притягивающий к себе как магнитом самых разных людей; он был не только поэтом, но и незаурядным рисовальщиком, превосходно владел техникой акварели. В его доме, в Коктебеле, на самом берегу моря, собирался цвет молодых талантливых артистов и писателей, устраивались различные литературные чтения, спектакли, весёлые пирушки с розыгрышами. И вот в конце июня 1912 года коктебельцы были поражены необычайным событием: их земляк А. Г. Синопли открыл местное художественно–футуристическое кафе под названием «Бубны». Это кафе задумывалось как некий двойник, подражание знаменитому столичному кафе «Вена».

Коктебельское кафе представляло собой большой деревянный сарай, а его название явно подчёркивало преемственную связь с московским обществом художников авангардистов «Бубновый валет». Оригинальной особенностью этого клуба «Бубны» являлось то, что стены его были украшены необычными росписями в стиле кубизма и футуризма. В довольно свободной манере, с юмором, даже гротеском, на одной из стен были изображены различные яства, а на другой — шаржи на отдыхающих знаменитостей, друзей по перу и кисти[35]. Можно почти не сомневаться в том, что М. Волошин, Дымшиц, а также Елизавета Юрьевна принимали участие в подготовке и росписи стен этого кафе[36].

К украшению «Бубнов» были привлечены и художники А. В. Лентулов и В. П. Белкин, которые в то время гостили у Волошина и с которыми Елизавета Юрьевна совместно выставлялась в «Союзе молодёжи»; талантливая самоучка, окружённая разными художниками новаторами, старалась не отстать от своих друзей по «цеху». Находясь под обаянием многих из них, она проходила своё обучение не посещением школы изящных искусств, а погружаясь в эту необычную кипящую новыми идеями художественную среду, которая воспитывала и формировала её творческую личность. В начале своих первых любительских опытов в живописи Елизавета Юрьевна вряд ли задумывалась о предпочтении «карандаша перед акварелью». Сегодня по уцелевшим иногда чудом работам (в разных частях света) трудно до конца представить как единое целое её путь от поэзии к рисунку в вышивке и в религиозной философии. Но всё это — элементы одного универсального Таланта, каждая частица которого органически дополнялась, развивалась и переходила из одного пластического языка в другой. Искусство и творчество было тем, без чего она не могла жить и мыслить, оно помогало ей в трудные минуты, а, может быть, даже спасало от всех испытаний, выпадавших на её пути. Однажды, будучи совсем молодой и ещё не подозревая о своём предназначении, она сказала: «Моё творчество это как молитва». А в те далёкие годы развития её художественного таланта карандаш, тушь и акварель были основным подручным материалом для неё. Надо сказать, что и её друзья по кисти, авангардисты того времени, мало были обременены заботой, чем и на чём они работают. Ведь главная забота того же «Союза молодёжи» была в поставленной ЗАДАЧЕ и во вложенной ИДЕЕ, в чувстве большой «ответственности перед человечеством», о чём они хотели прокричать всему Миру максимально ясно и просто, даже нарочито «примитивно» и, по возможности, «некрасиво». Им было не до Красоты, когда разлагался и погибал Мир! Это был революционный бунт против буржуазных предрассудков, в которые вполне входило и эстетическое понятие гармонии и красоты, своего рода Божественной красоты. Модернисты выступали за хаос и некрасивость.

У Ёлизаветы Юрьевны был первый учитель акварели — её дядя, В. П. Цейдлер. Он первый, кто показал ей технику акварели, которая, как известно, достаточно трудна. В. П. Цейдлер, академик архитектуры и строитель(1857–1914) был известен своими многочисленными постройками в Петербурге и Нижнем Новгороде. По его проекту в имении Джемете под Анапой был построен родовой дом Пиленко, а в самой Анапе — каменная церковь. Он же являлся автором бюста Д. В. Пиленко, деда Ёлизаветы Юрьевны, установленного в саду в Дженете и пропавшего после революции. Семья Цейдлеров жила в Петербурге, и Пиленко, приезжая в столицу, частенько останавливались у них. Несмотря на то, что Цейдлер был архитектор, он всегда находил время для занятий живописью и особенно акварелью. Его работы, по оценке самого А. Бенуа, «отличались воздушностью, лёгкостью тонов и большим изяществом», хотя в выставках художников он участия не принимал, но акварели его были хорошо известны. Не подлежит сомнению, что Цейдлер во многом способствовал развитию художественных способностей своей племянницы, может быть, и наглядным показом акварельных приёмов, которыми он владел в совершенстве. Важно отметить, что Цейдлер и Волошин, превосходные акварелисты, по своему художественному мировосприятию были «неореалистами», а не слепыми копировщиками натуры. Термин «неореализм» к этим двум художникам более чем применим, так как он вобрал в себя своеобразный художественный синтез, о чём несколько позже будет написано у Е. И. Замятина. Но было ясно, что уже в то время эстетические поиски Елизаветы Юрьевны были устремлены к другому.