Есть в Англии одна газета, к которой я испытывал чувства, весьма близкие тем, что испытывал Том Пинч к мистеру Пексниффу сразу же после его разоблачения[165]. Наступление на Диккенса явилось частью общего наступления на всех демократов, развернувшегося в восьмидесятые и девяностые годы прошлого столетия и положившего начало бесстыдной плутократии наших дней. В частности, в гостиных было модно обвинять Диккенса в отсутствии тонкости и неумении описывать сложное состояние духа. И это, как и почти все, о чем говорится в гостиных, было ложью. Диккенс был непревзойденным писателем, его успехи порой чередовались с неудачами, но успехи эти отличались необыкновенной тонкостью и в то же время простотой. Возьмем хотя бы роман «Мартин Чезлвит». Я бы назвал шутку о лорде Ноу–зу простой, зато шутку о том, как миссис Тоджерс представила себе деревянную ногу, — довольно тонкой[166]. И никогда еще расположение духа не передавалось так внутренне противоречиво и в то же время так реалистично, как в рассказе Диккенса о Пинче, который, уже наверняка зная, что такого человека, как Пекснифф, никогда не существовало, все же не может заставить себя нанести оскорбление облику, воплотившему эту легенду. Сравнение с либеральной журналистикой здесь не очень уместно, потому что она была некогда честной, а Пекснифф, очевидно, не был. Если я не ошибаюсь, однажды кельтский святой посоветовал языческому королю сжечь все, чему он поклонялся, и поклоняться тому, что он сжег[167]. Я готов, если мне докажут мою неправоту, поклоняться тому, что я сжег, но я абсолютно не готов, да и, пожалуй, не смогу сжечь то, чему я поклоняюсь. Очевидно, в столь скверные времена, как теперь, слабость эту придется преодолеть, особенно если учесть, что (как недавно с необычайным великолепием отметил мистер Орэдж) предстоит сделать так много, но так мало есть людей, способных на это. Итак, я посвящаю статью рассмотрению поразительной низости, до которой опустилась либеральная журналистика.