Теперь я намерен рассмотреть поочередно некоторые аспекты и сферы современной жизни и показать, что с ними станет, с моей точки зрения, в этом раю плутократов, в этой утопии золотого тельца, которой, похоже, закончится великая история Англии. Я намереваюсь поведать о том, что, по–моему, сделают наши новые хозяева — чистопородные миллионеры — с такими человеческими интересами и институтами, как искусство, юриспруденция или религия, если мы достаточно скоро не нанесем им превентивный удар. В доказательство я приведу пример с искусством.

Большинство из вас видели картину «Пузырьки», приспособленную для рекламы прославленного мыла, кусочек коего дорисован к картине[158]. Любой человек, обладающий чувством композиции (например, карикатурист из «Дейли хералд»), сразу же сообразит, что кусочек этот здесь не к месту. Он тут же заметит, что мыло губит картину как произведение искусства, словно им пытаются смыть краски. Не берусь судить, каковы были намерения Миллеса, просто не знаю. Для меня в настоящий момент важно лишь одно: картина рисовалась не для мыла, но мыло к ней дорисовали. Возможно, Микеланджело мог гордиться тем, что оказывал услуги императору или папе, хотя на самом деле, я думаю, у него было больше поводов гордиться самим собой. Но вряд ли сэр Джон Миллес стал бы гордиться услугой, оказанной мыловару… Именно в этом различие между его временем и нашим. Теперешние торгаши по–настоящему возомнили себя князьями торговли. Они стали открыто распоряжаться культурой государства, подобно тому как императоры и папы распоряжались в Италии. Во времена Миллеса под искусством понималось настоящее искусство, а реклама считалась второсортным ремеслом. Черная голова, нарисованная для рекламы чернения, служила грубой эмблемой, как вывеска на трактире. Голове достаточно было быть просто черной, и не более. Но художник, выставляющий портрет негра, должен был знать, что чернокожий человек не так уж черен, как его малюют. От него требовалось передать тысячи тонов — серых, коричневых, лиловых, — ибо не бывает абсолютно черных людей, как не бывает и абсолютно белых. Между искусством и рекламой проходила четкая демаркационная линия.

Что же произойдет?

Прежде всего, следствием успеха капиталиста (если мы позволим ему одержать верх) явится полное стирание этой демаркационной линии. Не будет больше иного искусства, чем то, которое служит целям рекламы. Я вовсе не утверждаю, что хорошее искусство исчезнет; реклама тоже могла бы быть и уже становится искусством. Можно, если хотите, сказать, что уровень рекламы значительно вырос… Но улучшение рекламы означает деградацию художников. Деградацией это можно назвать уже по одной очевидной и важной причине: художники будут трудиться не только для того, чтобы ублажать богатых, но и для того, чтобы приумножать их богатства, а это значительный шаг назад. В конце концов, и папа и князья получали обыкновенное человеческое удовольствие от рисунка Рафаэля или статуэтки Челлини. Князь платил за статуэтку, но не ждал, что она озолотит его. Мне почему–то кажется, что на картинах, которые папа заказывал Рафаэлю, не было мыльных брикетов. Ни один человек, знающий мелочный цинизм нашей плутократии, ее скрытность, азартность, ее пренебрежение совестью, не усомнится в том, что рекламный художник готов содействовать предприятиям, которые он не смог бы одобрить с моральной точки зрения. Он будет трудиться во имя распространения шарлатанских снадобий и сомнительных инвестиций… И на службу этому низкопробному предпринимательству он вынужден будет поставить величайшие и чистейшие добродетели интеллекта, данную ему власть привлекать внимание своих собратьев и благородную миссию прославления. Вот почему картина Миллеса в высшей степени аллегорична. Она пророчески показывает, чего ждут ростовщики от красоты еще не родившегося дитя. Такое восхваление правильнее было бы назвать лестью, а предпринимательство — «мыльным пузырем».