Дорогой Юстус!

Прости, что я так давно не писал тебе. Мне трудно было писать. Время бежит вперед, обходя меня, как речное течение обходит остров. Или можно сказать наоборот, что меня несет по течению, как кусок сухой древесины. Я словно погрузился в сон среди бела дня, и теперь, открыв глаза, озираюсь вокруг: что же со мной случилось? Уже кончается осень. Жара миновала, и только сухая, сбившаяся в комки или рассыпавшаяся в прах земля напоминает о недавнем мучительном зное. Тучи на небе с каждым днем тяжелеют, чтобы через пару недель пролиться дождем. Пока еще сухо, но воздух тяжелый и душный. По вечерам ветер вздымает облака рыжей пыли, колышет фиговые деревья, с которых уже собрали плоды, врывается в город и шелестит увядшими листьями ветвей, из которых построены шалаши. Ими сейчас переполнены все сады и дворы. Пришли Праздники, и уже два дня, как ни один мужчина не спал и не ел дома. Вчера вечером город искрился тысячью огней, а во дворе Храма исполняли праздничный танец. В Иерусалим стеклись массы паломников, улицы полны людей, толпами движущихся по направлению к Храму или возвращающихся из — под притвора: они смеются, поют, потрясают праздничными венками из веток лимона, вербы, пальмы и митры и выкрикивают слова великого славословия: Аллилуйа! Осанна!

Я не могу быть веселым. Не могу выговорить слова: «Благодарю Тебя за то, что Ты услышал меня и стал моим Спасителем. Хвалите Господа, ибо Он благ…» Праздничная суета раздражает меня. Этот веселый, на поверхностный взгляд, праздник Кущей кажется мне приправленным глубокой горечью. Его можно было бы с тем же основанием назвать праздником смерти… Измученная зноем земля дышит, как заезженный осел; пересохшие до самого дна ручьи являют собой жалкое зрелище — все умерло, и только человек продолжает жить, словно в насмешку. Почему нельзя сложить голову и тоже умереть? чтобы не просыпаться больше каждое утро перед четвертой стражей все от того же, разрывающего сердце крика…

Руфи нет — а жизнь продолжается. Я ненавижу жизнь. После долгих месяцев борьбы, когда казалось, что и меня коснулась печать смерти, она начинает снова колотиться в груди, выпрямляться и оттаивать. Во мне против моей воли возрождаются надежды. Я не могу вынести этого переплетения жизни и смерти! Человек должен жить только до тех пор, пока он этого хочет… Но мы подобны деревьям: сначала замираем с приходом холодов и дождей, а потом — по весне и на солнце — расцветаем снова. Плач всегда сменяется радостью. Я не хочу радости! Руфь не воскреснет. Я хочу уже до конца оставаться скорбящим, тоскующим, с незаживающей раной… Но что делать, если рана затягивается?! Почему так? Неужели кто — то позавидовал даже моей боли?

Казалось бы, теперь мне должно было стать абсолютно безразлично, увижу ли я Его еще раз… Однако сердце у меня забилось сильнее, когда за день до праздников в моем доме появился Иоанн сын Зеведея. Мне следовало бы ненавидеть любое напоминание о том времени, когда я ходил за Учителем, как немой нищий, выпрашивающий милостыню. Несмотря на это, появление Иоанна обрадовало меня. Что — то умиротворяющее, утешительное и, одновременно, беспокоящее перешло с Учителя на Его учеников. Их простые лица, их неуклюжие движения словно обрели частицу Его силы. Впрочем, у Иоанна весьма привлекательное лицо: доброе, милое, красивое и даже умное… Я не раз задавал себе вопрос: «Откуда у простого амхаарца столь тонкие черты лица?» Иоанн почтительно поклонился мне, я тоже сердечно его приветствовал. Я пригласил его сесть и велел принести хлеб, фрукты, мед, вино. Он преломлял хлеб своими грубыми руками рыбака, которые настолько не сочетались с его лицом, что можно было подумать, что это руки другого человека. Учитель обыкновенно преломлял хлеб именно таким движением.

— Что у вас слышно, — расспрашивал я, — что делает Учитель? Ты должен Его предостеречь, потому что число Его врагов в Иерусалиме отнюдь не уменьшается…

Иоанн отвечал мне немного таинственным голосом:

— Учитель придет на Праздники в город…

Я выразил удивление. Это легкомыслие плохо кончится. Ему следует держаться подальше от этого осиного гнезда. Если и раньше у Него имелись причины, чтобы бежать и скрываться, то теперь Он тем более должен быть осторожен. Хотя Его не было в Иерусалиме целых полтора года, ненависть к Нему здесь только усилилась. Его жизнь действительно может оказаться в опасности. Наши хаверы вполне способны наброситься на Него. Кто Его защитит? Толпа? Это ненадежный союзник. Толпу легко обмануть. — А что же все — таки произошло с Его силой? Правду мне сказали, что она иссякла после двух великих чудес с размножением хлебов?

— Да… Учитель и вправду давно уже не совершал чудес… — признал Иоанн, опустив голову. — Последнее время Он сторонится людей и общается только с нами. Мы тоже считаем, что Ему не надо сюда приходить. Но Он… Когда Его братья настаивали, что Он должен пойти в Иерусалим и показать всем, Кто Он такой, так Он заявил им, что не пойдет, потому что время Его еще не пришло; и добавил еще одну странную вещь: «а ваше время всегда…» Потом, когда они ушли, Он велел мне и Иуде собрать женщин — Его Мать, мою, вдову Алфея, Иоанну — жену Хузы — и двигаться вместе с ними в Иерусалим на праздник Кущей. Он больше ничего не сказал, но я знаю, что когда Он куда — нибудь отправляет Свою Мать, это означает, что и Сам Он вскоре последует за Ней. Видно, Он просто хотел запутать тех, кто идет по Его следу. Я уверен, что Он придет…

— Так что же, ты привел их?

— Да, равви. И поэтому у меня к тебе просьба: ты не мог бы принять к себе в дом Мать Учителя вместе с Ее сестрой? Город переполнен, и трудно найти здесь для Нее подходящее пристанище. Она совсем не требовательна, но я не могу поместить Ее неизвестно куда, все — таки Она — Его Мать. Она много думает о Нем, молится… Она не похожа на других женщин… В твоем доме, равви, Ей было бы хорошо.

— С удовольствием. Дом у меня, как видишь, большой. К тому же пустой… Приводи их, они ни в чем не будут нуждаться.

Я хотел было добавить: «Если Он придет, пусть тоже у меня остановится». Но я сдержался. Если бы обнаружилось, что Он скрывается в моем доме, то я бы мгновенно всех восстановил против себя. Ненависть к Нему перешла бы на меня… Это было бы безрассудством: у меня и так достаточно врагов, хотя я и делаю, что могу, чтобы со всеми жить в мире. Впрочем, я бы предпочел не видеть Его у себя в доме. Когда я ждал Его, чтобы Он исцелил Руфь, Он не замечал моего призыва, а теперь, когда уже слишком поздно, увидеть Его в доме, где от нее осталась лишь опустевшая постель, было бы для меня невыносимо!

В тот же день вечером Иоанн привел ко мне двух женщин. Еще в ту пору, когда я ходил за Учителем, меня сжигало любопытство узнать, как выглядит Его Мать. Я отправился по Ее следам в Назарет, я представлял Ее себе в Вифлееме. И сейчас я просто не мог дождаться момента, когда я, наконец, Ее увижу. Когда они вошли — я был удивлен: возможно, так происходит всегда, когда мы слишком чего — то ждем. Она совсем не такая, какой я Ее представлял. Незаметная Женщина с опаленным солнцем и ветром лицом, простолюдинка, которую и не заметишь в толпе. Одно только было в Ней: на первый взгляд, Она походит на девочку. Мать взрослого сына, к тому же надрывающаяся на тяжелой работе, должна выглядеть высохшей старухой. Она же сохранила все сияние молодости: цветок, который расцвел да так и остался нетронутым, в полном цвету. Ее сестра, которая, кажется, моложе Ее, выглядит Ее бабушкой. Черные глаза Марии полны жизни, ее губы переливаются улыбкой, как травы солнечными лучами. Какое, однако, сходство между Ней и Ее Сыном! Одно и то же лицо в двух вариантах. Но при всем сходстве — то же и совершенно иное. У Него лицо мужественное в каждой своей черте: оно отражает спокойствие, волю, силу, энергию, самообладание. А у Нее — бесконечно женственное, дышащее преданностью, самопожертвованием и добротой. Весь Ее облик невероятно выразителен и внушает доверие. Она как будто все время к чему — то прислушивается и чего — то ждет. Именно, ждет. Но чего? Не знаю… Каждая женщина ждет любви, ждет плода своего чрева. И то, и другое у Нее уже позади. И все же Она ждет…

Голос у Нее хотя и мягкий, но как и у Него, не лишенный решительности. Говорит она мало и тихо, будучи полной противоположностью Своей сестры, болтливой и шумной, как все галилеянки (впрочем, иудейские женщины не намного тише!) Должно быть, Она любит детей, ибо достаточно Ей было пройти по нескольким улицам, как целая ватага черноволосых голышей увязалась за Ней следом, что — то выкрикивая, словно давно Ее знала. Впервые за столько лет я слышал детские голоса у своего дома… Она с улыбкой выпроводила малышей, при этом одного погладила по голове, другого потрепала по щеке. Эта Женщина призвана быть прародительницей большого потомства со множеством детей и внуков, которые приходили бы к Ней со всеми своими невзгодами. Одного Сына для Нее недостаточно!

Она с улыбкой вошла в мой дом, где царил траур, и с Ее приходом тяжкое настроение несколько рассеялось. Сколько в Ней безмятежной ясности! а ведь у Нее тоже в избытке собственных забот и беспокойства. Достаточно того, чтобы кто — нибудь при Ней упомянул об опасности, грозящей Ее Сыну, как глаза у Нее вспыхивают, обнаруживая глубоко запрятанные чувства, таящиеся, как огонь под кучкой пепла. Я уверен, что страх за единственного Сына не покидает Ее ни на минуту. Это Ее тайна, каким образом, живя с этим страхом, Ей удается удержаться от раздражения и горечи, от гнева и обвинений. Каждое Ее слово о людях или обращенное к людям исполнено кротости и понимания…

Даже ночью, во сне я помнил, что Она находится под моей крышей. Впрочем, это не помешало мне проснуться, как обычно: в тот самый час, который принес то роковое известие… Каждое утро я просыпаюсь от крика, что Руфь умирает… Однако не скрою: впервые с тех пор я больше думал не о Руфи, а о Женщине, спящей наверху. Накануне Она сказала мне только несколько приветственных слов, а тем не менее весь дом сразу наполнился атмосферой, которую Она с Собой принесла.

На рассвете я вышел на террасу, чтобы прочесть полагающуюся молитву, встав лицом к Храму. С удивлением я обнаружил, что и Она находится тут. Она стояла, всматриваясь в открывающийся перед Ней вид. Из моего дома Храм и город предстают во всем их великолепии. Под ясным высоким небом, в ярком блеске восходящего солнца лежала приземистой громадой Масличная гора, черная от обилия оливковых деревьев; ее пересекала дорога, издалека похожая на глубокое ущелье, которая вела через вершину горы в Вифанию. Склон горы располагается вровень с южной стеной города, и между этим склоном и пирамидой горы Злого Совещания имеется просвет, напоминающий окно, широко распахнутое навстречу Мертвому морю. На фоне Масличной горы над множеством домов и домиков, пальм, тамарисков, фиговых и оливковых деревьев возвышался бело — золотой Храм. Сквозь колоннаду виднелся двор, перегороженный низкой внутренней стеной и ступени, ведущие в святилище, отбрасывающее розоватый отблеск на крышу; оттуда в небо уносились голубые дымы. Четырежды взмыли в воздух серебряные звуки левитских труб. Надев таллит и склонив голову, я сосредоточенно молился. «Пусть Всевышний вечно хранит Свою Святыню от всякого, кто осмелится поднять на нее руку» — шептал я. Прочитав молитву, я собирался было спуститься вниз. Обычно я не разговариваю с женщинами, но что — то побудило меня обратиться к Ней. Как и Он, Она словно чего — то ждет, словно говорит всем своим видом: «Спрашивай — я могу тебе ответить; проси — я могу дать…»

— Как ты себя чувствуешь, Мириам, — спросил я, — ты отдохнула от дороги?

— Спасибо, равви, — Она улыбнулась мне своей мягкой, неправдоподобно доброй улыбкой. Я пишу «неправдоподобно», потому что в этой улыбке таится доброта, которой мы просто не можем себе представить… — Я пришла сюда, чтобы взглянуть на Храм в лучах первого утреннего солнца. До чего же он красив, правда? Я никогда не могу вдоволь на него налюбоваться.

— Ты редко бываешь в Иерусалиме…

— Теперь редко. А когда — то я несколько лет жила в Храме…

— Несколько лет? Что ты там делала?

— Я попала в число детей, отданных на службу Всевышнему. Мне было всего два года, когда меня сюда отослали. Я была первым ребенком у моих родителей, и появилась на свет, когда они уже потеряли надежду иметь детей. Им хотелось как — то отблагодарить Всевышнего за Его доброту, поэтому они и отдали меня в Храм. Этим они и мне доставили огромную радость.

Мириам склонила голову, словно устыдившись, что так много говорила о себе. Из — под ниспадающего на лоб покрывала я видел Ее слегка приоткрытые губы, гладкие и свежие, как у ребенка.

— А потом священники выдали тебя замуж? — расспрашивал я.

— Потом я вошла в дом Иосифа — плотника, — отвечала Она.

— Но ведь Твой муж умер, не так ли, — припомнил я то, о чем мне говорили в Назарете.

— Да, умер, — подтвердила Она.

Мне показалось, что в Ее голосе я уловил ноту грусти, а по Ее лицу, находившемуся вполоборота от меня, промелькнула тень. Этим тоже Она напоминает Сына: печаль в Ней переплетается с радостью, как виноградная лоза. Кто знает, становится ли печаль изнанкой той же радости, а радость — оборотной стороной печали?

— Умер, — повторила Она тихо, — дорогой, добрый Иосиф. Не дожил до великого дня…

— Ты, наверное, очень любила своего мужа, — заметил я. Мысли о смерти всегда растравляют мою рану. — Смерть, — произнес я с горечью, — всегда подстерегает тех, кого мы больше всего любим…

Она подняла голову, и я прочел в Ее взгляде пробивающееся беспокойство. Когда произносят слово «смерть», я сразу думаю о Руфи, а Она, наверное, о Сыне. Словно превозмогая чувства трезвым голосом разума, Она сказала с нажимом:

— Он победит смерть…

— Кто Он? — спросил я.

— Мессия, — прошептала Она, отвернувшись и глядя на золотую колючую крышу Храма, напоминающую огромного ежа.

Я приблизился к Ней (разумеется, между нами неизменно сохранялось расстояние в семь шагов).

— Победит смерть? — Тут я не выдержал, — разве Твой Сын — Мессия?

Солнце поднималось все выше: бледное, по — осеннему мягкое. Она положила руку на каменную балюстраду. Я видел Ее пальцы — тонкие, но все же хранящие следы тяжелой работы. Она по — прежнему не смотрела на меня, словно размышляя над ответом. Потом медленно, обдумывая каждое слово, сказала:

— Я всего лишь женщина… Тебе, равви, лучше знать. Ты знаешь Писание, пророков. А Я… — казалось, Она заколебалась на мгновение: стоит ли договаривать до конца… — Я столько получила… Он сотворил для Меня величайшее… Для такой простой девушки, какой была я… То, о чем просила я, молил весь Израиль: ученые люди, святые, пророки… Я никогда не пойму, почему Он выбрал именно меня… Может, тебе это понятно, равви? — обратилась Она ко мне.

В Ее покоряющей улыбке сквозила девическая стыдливость и огромная упоительная радость.

— Я могу только радоваться и воспевать Его за то, какой Он великий, милосердный, добрый, как Он возвышает смиренных и призирает убогих…

Она замолчала, но слова Ее явно продолжали литься дальше, только уже беззвучно. Те, что я услышал, были словно искорки на поверхности реки, указывающие направление течение, но ничего не говорящие о ее глубине. Даже по Ней видно, что Он — певец, облекающий свою мысль в форму, цвет и запах. У Нее тоже есть своя песнь, которую Она еще не смеет или не умеет запеть, а только тихонько мурлычет, как музыкант, который долго настраивает струны, прежде чем заиграть перед слушателями. Ее взгляд скользнул по Храму и побежал дальше в черную гущу оливковых деревьев, и там остался.

— Ты мне не ответила, — проговорил я, — Мессия ли Он?

— Это ты должен знать, — повторила Она и речь Ее плавно полилась дальше; в Ее словах явно слышалось смущение, что все это относится к Ней. — Я знаю только, что когда — нибудь про меня скажут: «Она благословенна и полна благодати Божьей…» У меня чувство, словно все, о чем люди просить будут, через меня будут просить, и все, что получат, через меня к ним придет… Но перед этим будто бы семь мечей пронзит мое сердце, и зло пеной проступит на поверхность…

Какие все — таки чудаки Его близкие! Когда их спрашиваешь, Мессия ли Он, они как будто и соглашаются, но при этом так, словно сам этот факт только часть Его правды, да и то не самая важная. Так считают они Его Мессией или нет? Сам Учитель благословил Симона, после того, как тот назвал Его Мессией и кем — то даже большим, но потом Он сразу же заговорил о страдании, кресте, смерти…

— Но ведь Он, должно быть, говорил Тебе, кем Он Сам Себя считает, — снова начал я. — Все — таки Он — Твой Сын…

Она слегка покачала головой.

— Я никогда Его об этом не спрашивала, и Он никогда мне об этом не говорил, — сделала Она ошеломляющее признание. — Кто я такая, чтобы иметь право об этом спрашивать? Я только гляжу на Него, и все, что вижу, нанизываю на память, как оливковые косточки на шнурок.

— Но все эти годы, — перебил я, — когда Он был только с Тобой…

— Все эти годы, — Она прищурилась, словно пытаясь разглядеть Свое воспоминание, — все эти годы Он был только моим ребенком. Самым прекрасным на свете, как для любой матери Ее первый сын. Все эти годы были годами забвения. Я уже даже подумывала о том, что все, что случилось в самом начале, было только сном, от которого я пробудилась к жизни. Но теперь я думаю, что как раз жизнь была сном, а наяву — то, что было в начале и что есть сейчас…

— Так ты говоришь, что годы, которые Ты с Ним прожила, — спрашивал я со все возрастающим любопытством, — были совершенно обычными и ничем не замечательными?

— Совершенно обычными, — подтвердила Она.

— А как же сейчас Ты можешь все это вынести? — вскричал я.

До моего слуха донесся тихий вздох. Женщина покачала головой, словно сожалея о собственной слабости.

— Если бы у меня не было тех немногих нанизанных косточек, — сказала Она, — то не знаю, что бы я делала… Можно получить дар прямо с небес, а на всю жизнь этого все равно не хватит.

— Он совершает много чудес, — заметил я.

— Да, — согласилась Она, — Он раскрывает глаза невидящим. Но тем, кого Он раз исцелил, и одного чуда должно быть достаточно. Человеку лишь один раз является Царство Божие во всей Его силе.

— Мне это Царство таковым не явилось ни разу, — буркнул я, и меня окутало пеленой грусти. Я снова мысленно вернулся в то время, когда я, бессловесный, ходил за Ним, не умея испросить у Него исцеления для Руфи. Он ничего не дал мне даже тогда, когда другим раздавал направо и налево. Так чего же мне ждать сейчас, когда, по словам Иуды, Его сила ослабла, а то и вовсе исчерпалась?

— А ты слышал, равви, Его притчу о Царстве, что Оно подобно зерну, брошенному в землю, которое прорастает и растет и днем, и ночью, пока хозяин занят другой работой или спит? Мы ждем, что нечто должно произойти; а может, оно уже произошло? Так случилось со мной. Я еще не успела произнести: «Да будет Мне по слову Твоему», как Он уже жил во мне…

— О чем это Ты, Мириам? — Ее слова блеснули, как огонек светильника, который вдруг осветил огромный, погруженный во мрак дворец.

Она склонила голову. На Ее смуглом лице, которого не пощадило солнце, проступил румянец. Видно, сама испугавшись своего признания, Она ответила немного дрожащим голосом:

— Мне явился ангел Гавриил и сказал, что Он родится…

— Ты видела ангела? Ну — ка расскажи мне об этом. Я тоже верю в ангелов и не буду над Тобой смеяться, — поспешил я заверить Ее.

Она улыбнулась мне явно в благодарность за мои слова, ибо несомненно, воспоминание, которое у Нее вырвалось, было для Нее тем сокровищем, которое лучше спрятать, чем наткнуться на небрежное к нему отношение.

— Да, я видела ангела, равви, — начала Она, — видела так же хорошо, как теперь вижу тебя. Было утро, и солнце только что выглянуло из — за горы Галаад. Стоял месяц Адар. Я как раз наносила воды, и подошла к станку, собираясь ткать. Я — хорошая мастерица, — засмеялась Она с гордостью. — Мое полотно всегда бывало белее и тоньше, чем у других… Люди издалека приходили за ним. В то утро работа у меня спорилась, как никогда: челнок бегал между натянутыми нитями с быстротой молнии. Вдруг я почувствовала, что кроме меня в комнате кто — то есть. Меня охватил страх. Я вскрикнула и подняла голову. Тогда я увидела его: он был подобен огромной капле росы, пронизанной солнечным светом — сияющая фигура в радужном оперении крыльев. Я сразу поняла, кто он. Сердце у меня так билось, что мне пришлось прижать его рукой. Мне показалось, что ангел склоняется перед мной, как слуга перед своей госпожой. Я не могла в это поверить. Это я хотела склониться перед ним и благодарить за то, что он позволил мне увидеть себя. Но я не могла пошевелиться, я окаменела, как жена Лота. Потом я услышала, как он сказал: «Радуйся, благодатная, благословенна Ты…» У меня дух перехватило от изумления и тревоги. Я не знала, что должна ему ответить, я не смела поверить, что ангел Всевышнего спустился ко мне, простой обыкновенной девушке. Только он не исчезал: жемчужина, сияющая в радужной раковине. Вдруг мне пришло в голову, что он явился, чтобы меня покарать. Как могла я быть столь дерзкой, чтобы просить Всевышнего о скорейшем исполнении времен? Я хотела упасть на колени, но в тот же миг с невыразимым удивлением заметила, что это он стоит передо мной на коленях, смиренно сложив руки и взмахивая крыльями, как плащом, недостающим до земли. «Не бойся, — молил он, — не бойся, — и казалось, что вместе с ним молили деревья, звезды и облака. — Ты родишь Сына, — говорил он, — и назовешь Его Иисусом. Он будет Твоим Сыном и одновременно Сыном Всевышнего. Он вступит на престол отца Своего Давида, ибо Царство Его уже пришло и не окончится вовеки…» — «Что ты говоришь? — прошептала я. — Как это может быть? Я умолила Иосифа, чтобы он…» Он вытянул вперед руки, словно хотел остановить мои слова. В его голосе снова послышалась мольба: «Посмотри, — сказал он, — Дух Господень над Тобой!» Я услышала над головой шум, словно в дом ворвался порывистый ветер и заметался в поисках выхода. Я подняла голову: мне показалось, что под потолком во мраке трепещет то ли какая — то светящаяся птица, то ли оторвавшийся от лампы огонь. Он сказал: «Одно Твое слово — и это свершится. Разве существует то, чего бы Он не мог сотворить? Но сегодня вся Его сила сосредоточилась в одном Твоем слове, Мария!» Я и вправду чувствовала, что что — то решается; мне показалось, будто земля заколебалась у меня под ногами. Я знала, что я могу как принять этот дар, так и отказаться от него. Меня просили, а не приказывали. Я была уверена, что если я скажу: «Я не могу: не смею», то тут же снова окажусь у ткацкого станка, а время ожидания потечет дальше. А если я скажу «да», то с этой самой минуты звезды и солнце будут светить иначе, трава будет расти по — другому… Время ожидания окончится… Разве могла я знать, что чудодейственная перемена свершится так незаметно, словно ничего и не произошло? Но даже если бы я об этом и знала, то все равно выбрала бы Его волю… Потому что это была Его воля. И потому Он осуществил ее раньше, чем я успела сказать ангелу: «Пусть будет так». Он хорошо меня знает, и Ему известно, что я не ответила бы по — другому…

— Так чей же Он тогда Сын? — спросил я, совершенно потрясенный.

Она склонила голову так, как склоняет голову жена, покорная воле мужа.

— Его… — потом Она улыбнулась горделивой улыбкой, граничащей с восторгом. — И мой…

— А как же Твой муж, Мария? — то, что Она говорила, открывало новые непостижимые горизонты. Солнце теперь казалось не таким ярким, а Храм не таким величественным.

В Ее взгляде, устремленном в пространство, светились нежность и сердечность.

— Добрый, милый Иосиф… Как смела я решиться рассказать ему об этом, ведь я понимала, каково ему будет, когда он узнает. Он любил меня самой прекрасной любовью, той, которая ничего не требует взамен. Он согласился на все, о чем я его просила: он согласился быть только моим покровителем, он отказался от меня. Но мог ли он предвидеть, что место, которое уступил он, займет кто — то другой? Он вполне мог ожидать от меня такой же жертвы взамен. Однако я не принесла такой жертвы, а от него потребовалось гораздо большее отречение, чем то, которое он принял. И наступил тот страшный момент, когда я увидела по его глазам, что тайна раскрыта. Меня душили слезы, однако и на сей раз я не решилась ничего объяснить. Как смела я признаться в столь незаслуженной милости? Я бы все отдала, чтобы только он узнал обо всем сам, как Елизавета. Как мне хотелось прижать к себе его верную голову и сказать, что ничего не изменилось, и кем он всегда был для меня, тем навсегда и останется… Но я не могла. Со страданием в глазах он вышел в другую комнату, тяжело волоча за собой ноги. Мне казалось, что я вижу, как он лежит и горько, безутешно плачет. В ту ночь я долго не могла заснуть. Мне все казалось, что я слышу его плач. Я лежала в темноте и горевала, что не могу ему помочь. Тронув ладонью живот я почувствовала, как Он шевелится во мне бессознательным движением нерожденного… Бессознательным? Я никогда не знаю, где у Него кончается данное Ему через меня человеческое сознание, а где начинается Его собственный, таинственный мир. Мои пальцы нащупали маленькую ножку. Я нежно ее погладила и прошептала: «Ты мой, мой. Ты все знаешь, раз Ты мог стать Ребенком такой женщины, как я. Сделай то, чего твоя мать сделать не может. Помоги ему… Пусть он тоже знает… Он только человек». Наконец, я заснула. Утром печаль и тревога проснулись вместе со мной. Я не поднялась с постели с первым утренним светом, проникающим через окно. Я вставала медленно, как никогда медленно принималась за свои дела. Я оттягивала момент, когда Иосиф, по обыкновению, войдет ко мне в комнату. Я боялась увидеть его лицо. Я уже забыла о моей просьбе и дрожала при мысли, что он снова будет страдать у меня на глазах, а я ничем не смогу ему помочь. Я смолола немного зерна, чтобы приготовить завтрак. Потом послышались его шаги, и сердце у меня забилось сильнее. Иосиф вошел. Я взглянула на него, вся дрожа, заранее охваченная отчаянием, и вдруг почувствовала огромную, переполнившую меня радость. Нерожденный услышал мою просьбу: Иосиф стоял передо мной оживленный и радостный. Напевая, он подошел к станку. Я не смела вздохнуть, чтобы не спугнуть его благостного настроения. Я слышала решительный звук его рубанка, стрекотанье сверла, звучные удары молотка. Он был поглощен своим делом, работа горела у него в руках. Наконец, все было готово. Но он все приглядывался к ней внимательным и терпеливым взглядом, словно ему жаль было с ней расстаться. Потом он поднял голову, и я заметила по его глазам, что радость от сделанного дела сменилась нежностью. Он ласково провел рукой по гладкой выпуклости дерева. Потом спросил как бы невзначай, как о чем — то уже давно известном и очевидном: «Так ты назовешь Своего Сына Иисусом?»

— И он никогда больше не пожелал, чтобы Ты была ему женой? — спросил я.

— Нет, — отвечала она, — он умел молчать. Я знаю, — кивнула Она, — что это далось ему нелегко. Поверь, равви, мы остались самыми обыкновенными людьми. Царство Божие в таких, как мы, растет медленно и незаметно. На него обрушивается и ветер, и зной, и град… Всегда есть опасность, что это его уничтожит. Однако наоборот: чем труднее оно растет, тем пышнее вырастает. В Иосифе оно проросло, как горчичный куст, сравнявшийся высотой с деревьями. Когда он умирал…

— Но тогда — то уж он Тебе сказал, что он чувствовал?

— Зачем ему было об этом говорить? Царству Божьему слова не нужны. Он все следил взглядом за Тем, Кого он называл своим Сыном. Кивком головы он подозвал меня к себе и прошептал срывающимся голосом: «Мириам, я не успел научить Его делать колеса… и Он еще не очень уверенно работает рубанком… Он не сможет сразу зарабатывать. Тебе придется самой…» Это была единственная забота, которая мучила его перед смертью.

Понял ли ты, Юстус, смысл Ее слов, которые я старался передать тебе, как можно точнее? Если все это правда, то Кто же Он? Рожденный в болях и в муках женщиной, подобно любому из нас, или каким — то непостижимым образом зачатый Всевышним? Я этого не знаю и никогда не узнаю. Неужели Он в самом деле больше, чем просто человек? Он, Который не помог мне? Но одно я понял: Она — путь к Непостижному… Если бы я был знаком с Ней, пока еще Руфь была жива, то я бы отважился Ее попросить. Я снова упрекаю себя в том, что не сделал всего того, что мог сделать. Нет и нет! Я сойду с ума, если буду и впредь себя за это винить… Она — путь, который ведет к Неведомому. Как те Золотые ворота, через которые быстрее всего можно попасть из долины Кедрона во двор Храма. Кажется, когда — то эти ворота были замурованы, и пророк Иезекииль говорил, что откроет их сам Всевышний. Можно считать, что предсказание исполнилось: дорога открыта из долины прямо к алтарю Господню… В старых притчах порой можно откопать неожиданные смыслы.

Вечером Она сказала: «Я чувствую, что Он в городе…» И действительно, когда стемнело, прибежал Иоанн (я запретил ему засветло появляться около моего дома) с известием, что Учитель в Иерусалиме… Что теперь будет? Я в ужасе от Его легкомыслия.