Начиная с осени 1942 г. Мать Мария заметно стала тяготеть к местечку Фелярд, где я заводил тогда небольшое хозяйство. Приезжая, она не сидела сложа руки, а, наоборот, все время старалась чем-нибудь помочь или в работе, или по домашнему хозяйству. Обычно эти ее приезды совпадали с приездом нашего сына Юры. Совместная дружная работа, семейная обстановка за столом, общие прогулки — сын совсем расцветал. Ему вообще тяжело далось то, что в какой-то момент отец и мать разошлись. Тихий, мирный по природе, он вообще тяготел к семейному очагу, к семейному уюту, и в эти частые приезды на Фелярд он как бы наверстывал упущенное. Мать иногда приезжала, не остыв от треволнений и дрязг, которые возникали в парижской обстановке ее работы. Мы скоро подметили, что во время ее жалоб на отдельных лиц или вообще на всю обстановку лучше ее не оспаривать, а, наоборот, лучше потакать и как бы еще усиливать вину и недостатки раздраживших ее лиц. Она в таких случаях скоро понимала, что мы над нею подшучиваем, и первая начинала смеяться, и тогда уже на весь ее приезд люрмелевские недоразумения забывались.

В понедельник, 8 февраля 1943 г., они как раз оба должны были приехать ко мне, но, к удивлению, в воскресенье вечером приехала одна Мать, а на вопрос, почему без Юры, она ответила, что он приедет завтра. К этому времени вокруг дома на рю де Люрмель сплетались разные тревожные слухи, и я незадолго до этого ее последнего приезда давал совет вовремя с Юрой убраться из Парижа, чтобы укрыться на первое время у меня, поэтому неприезд Юры меня встревожил.

— Как ты могла оставить его?..

Но взглянул я на нее и увидел, как она сама сильно взволновалась, и я умолк.

День 8-го февраля прошел в напряженной работе и суете, и вечером, после ужина, она поднялась к себе, а я пошел в «старый дом», в свою комнату. И вот я уже стал раздеваться, вдруг слышу, она зовет меня.

— В чем дело?

— Анатолий приехал, — услышал в ответ... Анатолий — это один из служащих в Доме, на Люрмель, вырученный, кстати сказать, ею в свое время из сумасшедшего дома.

— Юру арестовали.

Сбегаю вниз, и вместе выслушиваем, как гестаписты явились в дом, учинили обыск и, не найдя Матери, арестовали сына и увезли, пообещав отпустить, когда явится Мать. Т. о., самые худшие опасения стали реальностью.

Сначала мы решили, что поеду выручать Юру я, а она пока укроется на Фелярде, но, когда утром я пришел к ней, уже готовый к отъезду, она тоже была уже совсем одетой и заявила, что моя жертва ей кажется бесцельной, что немцы арестуют и меня и добьются, конечно, что она к ним сама должна будет явиться, и нас будет у них сидеть не двое, а трое, что бесконечно хуже в смысле хлопот об освобождении и в смысле снабжения заключенных продовольствием. И при этом всегдашнее успокоительное заверение:

— Уже недолго... Немцы будет разбиты, и все будем свободны.

По дороге к жел.-дор. станции она спокойно и деловито высказывалась, как следует устроить дела в Доме, высказывала соображения, к кому следует пойти мне и попросить помощи, чтобы освободить их.

— Если нужно, сваливай всю вину на меня, не жалей меня, но выручай Юру.

Днем я позвонил знакомым по телефону и узнал, что ее по приходе домой скоро арестовали и увезли, как арестовали и отвезли о. Дмитрия Клепенина и, несколько позже, Ф. Т. Пьянова.

Препоручив свое хозяйство первому случившемуся знакомому человеку, я на третий день после арестов был в Париже, в доме на рю де Люрмель... Разворошенный улей без матки. И кроме того: чувствовалась неизжитой обостренность отношений, какая существовала между Μ. М. и ее ближайшими сотрудниками. Говорю это не в порядке упрека, а в порядке установления печального факта.

Между прочим, Μ. Μ., уходя, не имела у себя, как всегда, какой-либо суммы денег и взяла из сумм Дома 1000 фр., объявив об этом во всеуслышание, и по поводу этой тысячи франков пришлось выслушать не один раз повторенную громко жалобу:

— Мать Мария взяла последнюю тысячу франков и оставила нам долгу восемь тысяч[158].

Неприятной, а может быть, и недостойной этой суете положил конец о. Сергий Булгаков. Он явился в церковь и в присутствии всех близких отслужил молебен об освобождении пленных.

Немецкие гестаписты и после ареста Μ. М. не оставляли в покое ее учреждение, являлись в дом, терроризировали оставшихся, арестовывали людей, попавшихся на глаза, конфисковали приглянувшиеся вещи и т. п. В каждый свой приезд приставали к престарелой матери Μ. М. со своими вопросами или навязчивыми сентенциями.

Положение матери Μ. М. было бесконечно тяжелым. Ее волновала участь арестованных, но по инерции она продолжала заниматься обычными делами, между прочим, исполняла обязанности старосты домовой церкви. К ней приходили добрые знакомые, чтобы посидеть приличное число минут, выразить сочувствие и уйти. Первое, что нужно было сделать, — это освободить ее от непосильных в данный момент обязанностей и увезти в спокойное место, я увез ее к себе на Фелярд.

Далее наиболее неотложным было снабжение заключенных в лагерь продовольствием. Это удалось наладить в максимальном размере, какой допускался административными правилами. Между прочим, долг требует выразить глубокую благодарность какому-то неведомому мне пожилому человеку, который неизменно ко дню отсылки посылок Матери Марии, когда она содержалась еще в форте Романвиль, являлся со своим вкладом, всегда очень существенным.

Совсем безнадежными оказались хлопоты об освобождении. Посещение названных Мат. Марией лиц положительных результатов не дало. Остался лишь осадок горечи от людского малодушия и безучастия.

Или вот еще: очень высокое лицо в эмиграции встретило меня словами:

— Язык ей следовало бы подрезать, болтала очень много, — а в дальнейшем разговоре это же лицо сказало:

— У меня была оттуда (т. е. из дома М. М-и) одна дама, которая сказала, что М. Марии, может быть, и поделом, а вот жалко о. Дмитрия.

В отношении сына взялся вести хлопоты один адвокат, повел дело с настойчивостью, по положительных результатов не получилось. Случай свел с лицом, имевшим доступ во влиятельные немецкие круги. Я обещал ему за хлопоты все, что я тогда имел, но после ряда попыток и это лицо отказалось от дальнейших хлопот.

Во временном концлагере у форта Романвиль Μ. М. продержали до Пасхи 1943 г. Странным образом я был свидетелем, как ее вместе с другими многочисленными пленницами увозили оттуда сначала в Компьень, а потом в Германию, в Равенсбрюк. 21 апреля утром рано я пришел к форту с чемоданом — посылкой для нее. Солдаты дежурной смены у ворот заявили мне, что той, кому я принес посылку, уже нет в лагере и указали список на двери в дежурное помещение с именами якобы увезенных. Когда я спросил, куда ее увезли, на меня вдруг набросился офицер с истерическим криком:

— Сведения здесь не даются!

Выйдя из подворотни, я по шоссе направился к метро Мари де Лилля. По дороге я встретил целый конвой автокаров, которые быстрым аллюром мчались по направлению к форту. За рулем сидели шоферы в немецкой форме. Я уже спустился в метро и сел в подошедший поезд, но в голове все была мысль — неправду сказали мне солдаты: не увезли ее, а только собираются увезти, эти автокары пошли за ними.

В метро «Пляс де ля Репюблик» я повернул обратно, и когда теперь я вновь подошел к форту, то здесь обстановка изменилась. У борта шоссе собралась уже значительная толпа любопытных. Приблизительно через четверть часа, как я подошел, из-под ворот форта один за другим стали выскакивать те же автокары, которые я видел, выправлялись на шоссе и мчались дальше, каждый битком был набит женщинами, которые кричали «ура», пели. В третьем автокаре я и увидел Μ. М. рядом с двумя католическими монахинями. Μ. М. тоже меня заметила, вскочила с сиденья и замахала мне руками. У нее был здоровый, цветущий вид.

В Компьене она виделась с нашим сыном[159].

Из Германии от Μ. М. не было никаких вестей до конца 1943 г. В начале 1944 г. от нее получилось первое письмо с указанием адреса и с изложением правил переписки и о посылках.

И то, и другое быстро наладилось, как и пересылка денег.

Тон ее писем всегда был бодрый, на первом плане всегда привет своим друзьям.

Но вот с осени 1944 г., после отступления немцев из Франции, все сношения прекратились, только в начале 1945 г. удалось через общину С-н Николя послать кружным путем (через Швейцарию) еще одну посылку со съестными припасами, но, по рассказам прибывших из лагеря, Μ. М. получила эту посылку уже будучи очень больной.

Последняя дата, когда видела ее одна из моих корреспонденток, из лагеря Равенсбрюк, живой, это — 31 марта 1945 г. Вместе с другими больными пленницами ее оттуда увезли немцы в неизвестном направлении.