Некогда от книжки исключительно прекрасных и исключительно язвительных стихов м-ра Суинберна бросило в жар все его поколение[215]. Затем он сделался революционером и пантеистом и грянул на властителей трона — как небесного, так и земного. Потом он придумал свою Марию Стюарт и обрушил на нас своего «Босуэлла». Вслед за этим, ретировавшись в детскую, он принялся сочинять сверхутонченные стихи для детей. Ныне он являет собой образец патриота, умудряясь сочетать патриотизм свой с ярой приверженностью партии тори. Большим поэтом он ставался неизменно. Хотя и в известных пределах, и главный из них тот, что сам м-р Суинберн себе предела не знает. Почти всегда голос его намного звучней, чем того заслуживает его песня. Изысканное его красноречие, как нигде, излитое в томе, что лежит теперь перед нами, утаивает смысл более, нежели выражает. О м-ре Суинберне, и не без основания, говорят, что он владеет языком, однако с еще большим основанием можно было бы сказать, что Язык владеет им. Слова как бы управляют им. Он пребывает в плену аллитераций. Нередко простой звук становится его господином. Речь м-ра Суинберна настолько красива, что, о чем бы ни заговорил он, ему не веришь.

Все же нечто подобное мы уже как бы слышали. Не потому ли, что фантазия м-ра Суинберна, более чем у кого-либо из поэтов всех времен, страдает однообразием? Приходится признать: так оно и есть. Он утомил нас своей монотонностью. Образы «пламени» и «моря» постоянно у него на устах, и, кроме того, признаемся, что воспроизвести этот многосложный распев — сколь бы блистателен он ни был — у нас и дыхания-то не хватит! Читаем строки из его стихотворения «Слово на ветер»:

Стихи подобного рода можно, не без основания, отметить за энергетическую мощь их ритмического строя. Их чисто техническое мастерство бесподобно. Однако не есть ли эти стихи не более чем tour-de-force[216]? Несут ли они какой-либо глубокий смысл? Трогают ли нас они? Станем ли мы перечитывать их вновь и каждый раз со все возрастающим наслаждением? Думается, что нет. Нам они представляются пустыми.

Никакого откровения для человечества в подобных стихах вы, разумеется, не найдете. Задача м-ра Суинберна, как нам кажется, отождествить себя с природой. Он стремится обрести общий язык с дыханием ветра и волны. Рев пожара постоянно у него в ушах. Он прикладывает свою свирель к губам Весны и побуждает ее играть на этой свирели, в то время как Земля, просыпаясь ото сна, шепчет ему свои тайны. Он первым из лирических поэтов попытался полностью растворить себя в своей поэзии, что ему и удалось. Слыша песню, мы так и не узнаем, кто певец. Нам не суждено даже и подступиться к нему. За звучностью и великолепием слов не слыхать голоса самого поэта. Нередко мы имеем дело с интерпретацией Природы человеком; здесь же перед нами Природа интерпретирует человека и при этом сообщает нам на удивление мало. Экспрессия и Свобода — вот суть ее неясного послания. Она оглушает нас бряцанием звуков.

Однако м-р Суинберн не вечно мчится на гребне урагана или взывает к нам из глубин морских. Не утратили своего очарования для поэта и романтические баллады на пограничном диалекте, и в этом последнем томе он предлагает нам несколько поистине первоклассных образцов этой любопытной искусственной разновидности поэзии[217]. Степень получаемого от знакомства с подобной поэзией наслаждения всецело зависит от индивидуального душевного склада. Для многих ярчайшим проявлением романтизма является «mother», употребленное вместо «mother»[218]. Но есть и другие, которые едва ли равно готовы веровать в могущество провинциализмов. И все же у нас нет сомнений, что м-р Суинберн мастер стихотворной формы, общепризнана она или нет. «Скучная свадьба» по своей насыщенности и яркости — большое драматическое произведение, и в замысловатости этого сюжета есть нечто от мощности гротеска. Достойна внимания своей кошмарной простотой баллада «Мать-ведьма» — о средневековой Медее, которая губит своих детей, уличив супруга в неверности[219]. То же относится и к «Трагедии невесты» с причудливым рефреном:

И «Изгнание якобита»[220]:

И «Вдова с берегов Тайна», и «Псалом грабителя» — все это стихи незаурядной изобразительной силы, а иные впечатляют глубиной мрачных страстей. Английской поэзии не грозит опасность сужения до разновидности диалектальной романтической баллады. Для этого поэзия наша слишком полнокровна. Посему мастерские опыты м-ра Суинберна можно приветствовать, поскольку неподражаемому подражать невозможно. Собрание завершают стихи для детей, несколько сонетов, погребальная песнь по Джону Уильяму Инчболду 114 и очень милое лирическое стихотворение «Толкователи»:

Разумеется, «той песни» ради нам следует полюбить стихи м-ра Суинберна, мы просто не можем не любить их, столь волшебно музыкальны его строки. Ну а душа? Что до души, за этим не к нему следует нам обращаться.