Письмо 2[370]

Воскресенье, 16 июня, 7 ч. 30 мин. утра. (1913 г.)

Дорогой Сережа!

Очень рад за тебя. Вижу, что поездка твоя за границу приносит пользу не только тебе, но и всем нам. Все, разъехавшись, довольно скоро соскучились друг о друге. Сейчас получил письмо от Нюши[371], которая пишет, что очень соскучилась обо мне и на днях выезжает из Алексина. Саша[372]пишет, что общество в Кастрополе не совсем симпатичное, пишет, что скучает обо мне. Мне же до сих пор не пришлось не только уехать в отпуск, но даже съездить в Звенигород[373]. Сытин[374]засуетился с нашей постройкой дома и хлопотал о немедленном заключении нотариального договора и о ходатайстве пред Св.Синодом о дозволении нам заключить договор на 24 года. Все эти дела потребовали пребывания в Москве и ежедневного хождения в Консисторию.

Ходил к доктору, который, прочитав исследование мочи и выслушав, сказал, что он доволен мной, ездить на Кавказ для меня, нервного, без нужды нет надобности, пить воду не надо, а на Кавказе в настоящее время большой съезд, воды дожидаются по целым дням, и это нервного человека может еще больше расстроить, а советует ехать в Крым на солнце ввиду застарелого бронхита и лежать на солнце, или куда–либо еще в теплое и сухое место. Думаю, что соберусь в Крым, или уеду в Звенигород на месяц.

В настоящее время, сидя в Москве, на Солянке[375], один, очень соскучился обо всех, а в особенности о дорогом моем сожителе по помещению, придешь в комнату, нашу с тобой, посмотришь, — все кажется здесь — и стол стоит по обыкновению, и лыжи стоят, и постель, а дорогого хозяина, владетеля всего этого — милого Сережи, нет. Сперва пришлось поплакать о тебе, на чужой стороне один, что–то его встречает на чужбине — вот какие мысли гнездились в моей голове, но получив первую открытку из заграницы, я, возблагодарив Милосердного Господа за тебя, совершенно успокоился. Теперь одно могу писать: будь здоров, весел, набирайся сил и здоровья. Хорошенько знакомься со всеми по возможности достопримечательностями и чаще пиши. Твои послания меня очень радуют. Читая их, чувствую, что я как–будто с тобой.

Пиши, сколько нужно еще денег и куда послать. Не отказывай себе ни в чем. Когда еще в другой раз соберешься за границу, да и если поедешь еще, то все уже будет для тебя известно.

Благословение Господне да будет над тобою.

Горячо любящий тебя твой папа.

Иду служить обедню.

Письмо 3[376]

1913 г.

Дорогой мой Сергунчик!

Очень скорблю за тебя, что у вас плохая погода. Такая же погода и у нас. Я надумал уехать в Кастрополь на две недели. Доктор нашел у меня бронхит и довольно застарелый, который и можно лечить на солнце, и вот почему еду в Кастрополь… Оставляю тебе 100 руб. на расходы и усердно прошу тебя известить тетю Ольгу[377], которая и вышлет тебе, только напиши, куда выслать и как? Я советую тебе не спешить с отъездом. Когда еще соберешься, раз уж там, бери все, что можно для тебя… 1–го приеду в Москву, пиши мне в Кастрополь. Дом наш быстро строится. У нас все благополучно.

До свидания, дорогой сыночек.

Посылаю тебе благословение, твоего Покровителя[378].

Твой любящий тебя папа.

Письмо 4[379]

15 августа 1913 г.

Дорогой Сергунчик!

Очень благодарен тебе за то, что ты мне написал о письме Николая[380]и высказал свой взгляд относительно квартиры причта. Будь уверен, что мне было приятно выслушать твое замечание, и я его принял с благодарностью. Я был очень счастлив, когда покойная твоя мама, бывало, заметив что–либо, высказывала свое впечатление мне, и я тотчас, приняв к сердцу, изменял согласно с ее замечаниями. Но, увы, ее нет, и уж я давно тягочусь одиночеством, не слышу ни от кого сердечного разумного замечания и, получив от тебя письмо, я воспрянул духом, теперь я не одинок и могу свободно следить за собой. Я не хочу сидеть на точке замерзания. Каждый из нас не замечает за собой и может усовершенствоваться только при участии близких, дорогих людей, и поэтому усердно прошу тебя продолжать свое дело в том же духе, за что, повторяю, буду очень благодарен тебе.

Ильинский[381]архитектор, измерив площади этажа, сказал, что он находит справедливым отдать всю меньшую половину этажа псаломщику, на что я и дал согласие, и для учителя[382]я устраиваю в подвальном этаже квартиру на случай, а если не понадобится, то я могу отдать ее двум бедным старушкам — как у Георгия[383]— богаделкам, которые будут следить и за чистотой храма и за сохранностью.

Будь уверен, дорогой сыночек, что у тебя мой характер, и я мучился и хотел тоже отдать 1–й этаж причту и раньше, но заговорил об учителе для того единственно, чтобы Сытина заставить сделать подвальное помещение. У диакона квартира вышла хорошая и устроится по его рецепту.

Сергунчик! Ко мне приходил Комлев Леонид и говорит, что Тихон Васильев изъявляет желание петь у нас с осени, выскажи свой взгляд.

Мы приехали из Крыма 11–го, а Саша приедет 25 августа.

Благословение Господе да будет над тобою.

Любящий тебя папа.

Поздравляю тебя с праздником в честь Феодоровской иконы Б.[ожией] М.[атери][384]

Будь спокоен и здоров. Если нужно еще денег, не стесняйся. Могу выслать и еще.

Письмо 5[385]

1913 г.

Дорогой Сергунчик!

Успокойся, все устроил с помещением псаломщика и диакона. 1–й этаж отдан для причта. Очень для меня прискорбно, что тебя Николай[386]безпокоил письмом совершенно напрасно. Дело в том, что по приезде в Москву я нашел квартиру диакона очень приличной, в ней, вследствие уничтожения коридорной системы, появилась возможность в ущерб псаломщика диакону увеличить свое помещение и устроить помещение даже особенное и для Николая по входе с парадного крыльца, а по входе с заднего устроить кабинет для диакона и, если я согласился отдать помещение учителя причту, то исключительно желая быть справедливым по отношению к Никитичу[387]. Как сам диакон, так и вся его семья оказались очень дурными людьми, всем жалуются, что их обидели, а сами обижают псаломщика.

Путеводитель по Риму я купил у Вольфа[388]и послал тебе, не знаю, угодил ли? Я только что приехал из Крыма. Поправился несколько. Но в Москве меня терзают, не вижу минуты свободной и никак не могу еще привыкнуть. Там только видел море и горы и не знал ничего, а здесь крик, шум, вертится постоянно народ и не дает отдохнуть.

Ивана Матвеевича я просил выслать тебе просимые 50 руб. Меня очень удивляет твое обязательство. Какие могут быть расчеты у отца с детьми. Мне ничего не нужно, все ваше. Я живу для вас, и мне бывает очень приятно, когда я могу что–нибудь сделать для другого, а тем более для своих детей.

Будь уверен, если тебе нужно еще, я вышлю тебе. Пользуйся случаем. Прощай, дорогой сыночек. Будь здоров и спокоен. Льщу себя надеждой, что в новом доме наступит у нас и новая жизнь. Нюшка[389]выдержала экзамены и уехала в Алексино. Очень довольна твоими письмами.

Целую тебя крепко.

Любящий тебя папа

Письмо 6[390]

26 июня, 1915. 6 час. утра. Кастрополь.

Дорогой Сергунчик!

Я 18–го приехал в Кастрополь. С дороги я послал тебе два письма, в которых благодарил тебя за открытки. Я получил их при выезде моем на вокзал. Мы все были очень довольны ими, и я дал по открытке провожавшим меня тете Оле[391], Нюше[392]и Оле[393]. В настоящее время чувствую себя хорошо. В Кастрополе живут из твоих знакомых: Челушкин — худой и больной и Петровы. Сеня по–прежнему гуляет и болтает много, а сама все плачет о муже и о дочери, умершей в апреле месяце от тифа, полученного ею в лазарете при уходе за ранеными; проживает у нас католический Петербургский митрополит Ключинский[394]со ксендзом; жизнь в Кастрополе протекает по–прежнему. Пиши мне почаще, как ты мне обещал. Из Москвы я, кроме твоего письма от 17 июня, не получал ни одного.

Мои милые дочки наверно забыли о моем существовании, и как–то было грустно: всем письма, а мне ничего.

Будь, дорогой сынок, жив и здоров. Я хоть и не совершаю теперь Богослужения, но так за домашнею молитвою поминаю тебя.

Благословение Господне да будет над тобою.

Целую тебя крепко.

Твой горячо любящий папа

Письмо 7[395]

Кастрополь, 28 июня 1915 г., 6 час. утра.

Дорогой Сергунчик!

Вспомнил дорогую нашу с тобой маму, посылавшую постоянно из Кастрополя на память нам в Москву в письмах цветы, решил и я послать тебе, любимый мой сыночек, мимозу.

Поздравляю тебя с Праздником Вознесения Христова и наступающим Петровым днем и желаю тебе здоровья и душевного спокойствия. Со мной по временам бывает хорошо, а то сжимается сердце, всех мне Вас жалко, хочется видеть, обнять и поцеловать крепко, и нисколько не утешает крымская жизнь. Какая–то чувствуется пустота, все болтают пустяки, говорят только о столе, интересуются сплетнями и т.д., и мне становится очень душно. Я очень доволен за тебя, что ты живешь совершенно в других условиях, пред тобой постоянно рисуются картины серьезной, настоящей, духовной жизни. Полетел бы я на крыльях к тебе и наверно скажу, меня сильно бы захватила ваша жизнь, но, к сожалению моему, здоровье не позволяет мне совершенно. Сейчас прочел в донесении Верховного Главнокомандующего[396]о взятии 11 тысяч в плен немцев[397], порадовался, с чем и тебя поздравляю. У нас все собравшиеся на море с большим одушевлением пели «Боже, Царя храни» и очень были радостно настроены. Будем надеяться, что Милосердный Господь поможет нам одолеть озверевшего врага и обновить нас во всех отношениях всех… Благословение Господне да будет над всеми Вами.

Целую тебя крепко, дорогой мой милый сыночек.

Письмо 8[398]

1915 г., июня 30. Кастрополь.

Дорогой Сергунчик!

Получил ли ты мои письма? Живу скоро две недели в Кастрополе и послал тебе не менее шести писем, а от тебя в ответ не получил ни одного. Жив ли, здоров ли? О себе скажу, что стал несколько поправляться. Чувствую себя лучше, но страшная скука. Из Москвы, кроме двух твоих писем от 17 и 18, пересланных тетей Олей[399], и письма от Оли, тоже не получил ни одного.

Хорошо, что я взял с собой Златоуста, которого уже дочитываю теперь, а что будет дальше, не знаю. Если тебе что нужно, то непременно напиши тете Оле, и она вышлет тебе немедленно, мы с ней об этом уже условились. Будь здоров. Благословение Господне да будет над Вами.

Крепко, крепко целую тебя, дорогой мой, горячо любимый мною сыночек Сергунчик.

Письмо 9[400]

Кастрополь, 2 июля 1915 г., 6 час. утра.

Дорогой мой Сергунчик!

Каждое утро, по обычаю, тянет тебе написать. Берусь и сегодня и, хотя не имеется под руками материала, однако, исполняя установившийся порядок, скажу, во–первых, о себе, что все находят в моем здоровье улучшение, то же чувствую и сам, о ребятах мало имею сведений, хотя прислали мне по письму, но очень краткому.

Как твое здоровье? Как себя чувствуешь? По последнему письму вижу, что ты переживаешь много: Бог милостив, устроится все. Милосердный Господь послал нам испытание, во 1–х, за наше удаление от Него, а, во 2–х, чтобы нас объединить всех, чтобы мы ближе узнали друг друга, ведь на самом деле не только каждое сословие, но даже каждая семья жила особняком, не искали общего блага, но только личного; интеллигенция, смотря на простой народ с высоты птичьего полета, на войне же убедилась в дорогих чертах русского простого солдатика, она увидела, как терпелив, как скромен, как нетребователен и вынослив и как сердечно, искренно любит свою Веру, Царя и Отечество, умирает с покойным духом, радостно, как исполнивший свой гражданский долг, забывая о себе и своей семье. Имея перед глазами такие высокие примеры, невольно и окружающие этих великих борцов естественно пожелают подражать им; этим только и можно объяснить ничтожный успех немцев при безчисленном количестве пушек, чемоданов и пулеметов.

Я глубоко убежден, что эти самые богатыри, зажегшие на различных фронтах немало божественных огоньков, в недалеком будущем зажгут целые костры таковых огоньков и с сердечной верой в Бога сломят дерзкого врага.

Благословение Господне да почивает над всеми вами.

Крепко, крепко целую тебя, дорогой мой, горячо любимый мною, сыночек Сергунчик.

Письмо 10[401]

Дорогой мой, горячо любимый сыночек Сергунчик!

8 июля, в Казанскую, получил твое первое послание в Кекенец — письмо от 23 июня, за что тебя благодарю.

… ты пишешь, что в армии дух бодрый и все так хорошо устроено в окопах первой линии и спокойно. Слава Богу! Это очень важно. Будем надеяться, что Милосердный Господь поможет нам устроить все и победить коварного врага. 8–го в Кастрополе служил у себя в помещении вверху над Беловыми[402], где балкон, Митрополит католический[403]мессу в 8 12 утра и молебствие о даровании победы Русской армии, за которой присутствовал я и несколько пансионеров, а в 12 ч. перед обедом в столовой служил молебен я при участии всех пансионеров в присутствии митрополита. Пели хорошо, и весь день 8–го июля прошел в приподнятом настроении. Чувствую себя хорошо и поправляюсь.

Целую тебя крепко, крепко… Благословение Господне да будет со всеми вами.

Горячо любящий тебя твой папа.

9 июля.

Письмо 11[404]

… Я чувствую себя хорошо, очень поправился, за меня не безпокойся, береги, дорогой, только себя, у нас все, слава Богу, хорошо. Пробуду в Кастрополе до 1–го августа.

Письмо 12[405]

… Поправился и чувствую себя способным вполне продолжать свое служение. Благословение Господне да почиет над всеми Вами, да сохранит Он Милосердный всех Вас целыми и невредимыми и да возвратит на радость и утешение каждого из Вас к своим семьям.

…Осенью надеюсь видеться с тобой…

26 июля.