Когда окрестности горящего города, цилиндрические баки, телеграфные столбы и торговые рекламы отступили вдаль и скрылись, и пошли другие виды, перелески, горки, между которыми часто показывались извивы тракта, Самдевятов сказал:

– Встанем и разойдемся. Мне скоро слезать. Да и вам через перегон. Смотрите не прозевайте.

– Здешние места вы, верно, знаете основательно?

– До умопомрачения. На сто верст в окружности. Я ведь юрист. Двадцать лет практики. Дела. Разъезды.

– И до настоящего времени?

– А как же.

– Какого порядка дела могут совершаться сейчас?

– А какие пожелаете. Старых незавершенных сделок, операций, невыполненных обязательств – по горло, до ужаса.

– Разве отношения такого рода не аннулированы?

– По имени, разумеется. А на деле в одно и то же время требуются вещи, друг друга исключающие. И национализация предприятий, и топливо горсовету, и гужевая тяга губсовнархозу. И вместе с тем всем хочется жить. Особенности переходного периода, когда теория еще не сходится с практикой. Тут и нужны люди сообразительные, оборотистые, с характером вроде моего. Блажен муж, иже не иде, возьму куш, ничего не видя. А часом и по мордасам, как отец говаривал. Полгубернии мною кормится. К вам буду наведываться, по делам лесоснабжения. На лошади, разумеется, только выходится. Последняя охромела. А то, была бы здорова, стал бы я на этой завали трястись! Ишь черт, тащится, а еще машиной называется. В наезды свои в Варыкино вам пригожусь. Микулицыных ваших знаю как свои пять пальцев.

– Известна вам цель нашего путешествия, наши намерения?

– Приблизительно. Догадываюсь. Имею представление. Извечная тяга человека к земле. Мечта пропитаться своими руками.

– И что же? Вы, кажется, не одобряете? Что вы скажете?

– Мечта наивная, идиллическая. Но отчего же? Помоги вам бог. Но не верю. Утопично. Кустарщина.

– Как отнесется к нам Микулицын?

– Не пустит на порог, выгонит помелом и будет прав. Тут у него и без вас содом, тысяча и одна ночь, бездействующие заводы, разбежавшиеся рабочие, в смысле средств к существованию ни хрена, бескормица, и вдруг вы, извольте радоваться, принесла нелегкая. Да ведь если он и убьет вас, я его оправдаю.

– Вот видите, вы – большевик и сами не отрицаете, что это не жизнь, а нечто беспримерное, фантасмагория, несуразица.

– Разумеется. Но ведь это историческая неизбежность. Через нее надо пройти.

– Почему же неизбежность?

– Что вы, маленький или притворяетесь? С луны вы свалились, что ли? Обжоры, тунеядцы на голодающих тружениках ездили, загоняли до смерти – и так должно было оставаться? А другие виды надругательства и тиранства? Неужели непонятна правомерность народного гнева, желание жить по справедливости, поиски правды? Или вам кажется, что коренная ломка была достижима в думах, путем парламентаризма, и что можно обойтись без диктатуры?

– Мы говорим о разном и, хоть век проспорь, ни о чем не столкуемся. Я был настроен очень революционно, а теперь думаю, что насильственностью ничего не возьмешь. К добру надо привлекать добром. Но дело не в этом. Вернемся к Микулицыну. Если таковы ожидающие нас вероятия, то зачем нам ехать? Нам надо повернуть оглобли.

– Какой вздор. Во-первых, разве только и свету в окошке, что Микулицыны? Во-вторых, Микулицын преступно добр, добр до крайности. Пошумит, покобенится и размякнет, рубашку с себя снимет, последнею коркою поделится. И Самдевятов рассказал.