Эту главу можно было бы назвать «Девять фронтонов – часть вторая», но удобнее оказалось поместить ее среди последних глав. Поэтому она выпадает из хронологической последовательности. События, о которых будет речь, произошли после поездки с доктором Босвортом и Персис в «Уайтхолл» епископа Беркли (когда я объяснил, что Бодо – не охотник за приданым, а сам – приданое) и перед моим последним посещением «Девяти фронтонов» (и грозным ультиматумом миссис Босворт: «Папа, либо это чудовище покинет дом, либо я!»).

Я еще не нашел квартиры. Я пока живу в ХАМЛ.

По понедельникам вечера у меня были свободны. Как-то в понедельник, поужинав в городе, я часов в восемь вернулся в «X». Дежурный подал мне письмо, которое лежало в моем ящике. Тут же, возле конторки, я открыл и прочел его. «Уважаемый мистер Норт, я часто катаюсь по вечерам. Мне бы хотелось, чтобы завтра вечером Вы составили мне компанию – если не слишком устанете после чтения с дедушкой. Ваш велосипед можно положить на заднее сиденье, а потом я отвезу Вас домой. У меня к Вам неотложный разговор. Отвечать на это письмо не надо. После занятий я буду ждать Вас у двери „Девяти фронтонов“. ВашаПерсис Теннисон». Я сунул письмо в карман и направился было наверх, но дежурный меня остановил:

– Мистер Норт, тут вас джентльмен дожидается.

Я обернулся – ко мне шел Бодо. Я никогда не видел у него такого строгого, напряженного лица. Мы пожали друг другу руки.

– Grub Gott, Herr Baron[100].

– Lobet den Herrn in der Ewigkeit[101], – ответил он без улыбки. – Теофил, я пришел попрощаться. Есть у вас час для разговора? Я хочу слегка напиться.

– Я готов.

– Машину я оставил на углу. У меня две фляги со шнапсом.

Я пошел за ним.

– Куда мы?

– К Доэни, у общественного пляжа. Нужен лед. Шнапс – лучше всего холодный.

Машина тронулась. Он сказал:

– По своей воле больше ни за что не приеду в Ньюпорт.

– Когда вы уезжаете?

– Завтра Венеблы дают в мою честь небольшой ужин. Когда гости разойдутся, я сяду в машину и буду ехать всю ночь до самого Вашингтона.

Мрачность его ощущалась в кабине как тяжелый груз. Я молчал. Доэни держал «сухой» бар, то есть не подавал запрещенных напитков. Шторы на окнах не опускались. Гости могли приносить с собой. Бар был приветлив, как сам мистер Доэни, – и пустовал. Мы сели у открытого окна, попросили две чашки и льду. Поставили в лед и чашки, и фляги. Бодо сказал:

– Дании, мы пройдемся по берегу, пока он стынет.

– Хорошо, мистер Штамс.

Мы перешли дорогу и, увязая ногами в песке, направились к пляжному павильону, закрытому на ночь. Я следовал за ним, как ученая собака. Бодо поднялся по лестнице на веранду и прислонился спиной к столбу.

– Сядьте, Теофил; я хочу немного подумать вслух.

Я подчинился. На Бодо было тяжело смотреть.

В наше время принято считать, что взрослые мужчины не плачут. Сам я слезлив, но не рыдаю. Я плачу от музыки, плачу над книгами и в кино. Никогда не рыдаю. Я рассказывал в седьмой главе, как Элберт Хьюз – не совсем, правда, взрослый мужчина – плакал словно младенец и как это меня раздражало. В колледже у меня был приятель, которого чуть не исключили из университета за плагиат: он напечатал чужой рассказ в студенческом журнале, где я был редактором. Отец его был священник. Дело пахло страшным скандалом и позором, которые испортили бы ему жизнь. Может быть, стоило бы рассказать эту историю отдельно. Зрелище его унижения было тем более сокрушительным, что обманул он без всякого умысла. А в форте Адамс я знал солдата, попавшего в армию с фермы в Кентукки. Он никогда не уезжал от родителей, от восьми своих братьев и сестер, от своей хибарки с земляным полом дальше центра округа («До армии я и башмаки-то носил только по воскресеньям; мы с братом их по очереди носили – в церковь»). Рыдал от тоски по дому. В Американской академии в Риме я вынул из петли приятеля, который хотел повеситься в ванной, потому что подхватил венерическую болезнь, – он рыдал от ярости.

В мире полным-полно страданий, и малая, но важная часть их не так уж обязательна.

Состояние Бодо было другое – безмолвное, без слез, окаменелое. Даже при рассеянном свете звезд я видел, что зубы у него стиснуты и желваки побелели; взгляд его был устремлен не на меня и не на стену за моей спиной. Он был направлен внутрь. Вот твой ближайший друг – ну, пусть один из двух ближайших, вместе с Генри Симмонсом, – доведен до крайности. Как тут не задуматься.

Наконец он заговорил:

– Сегодня я заехал попрощаться в «Девять фронтонов». Я носился с дурацкой идеей, что могу – мог бы вообще – сделать Персис предложение. В этот раз она была немного оживленней, чем обычно, но кто из нас не вздохнет с облегчением, если человек, нагоняющий на тебя смертную скуку, пришел попрощаться. Дед же ее, наоборот, впервые отнесся ко мне с интересом: хотел поговорить о философии и о философах; не отпускал меня… Я ее не понимаю… Я могу понять, если я не нравлюсь женщине, но если я не вызываю совсем никакой реакции, этого я понять не могу – только вежливость, только уклончивость и хорошие манеры… Сколько часов мы провели вместе. Нас нарочно сводили – и миссис Венебл, и миссис Босворт, и еще человек пять. Намприходилосьразговаривать. Конечно, я приглашал ее пообедать, но на этом острове приличного места нет, кроме чертова «Мюнхингер Кинга», а она говорит, что не любит обедать в общественных местах. Поэтому мы разговаривали на званых обедах. Всякий раз меня потрясает то, что она не только очень красивая женщина, но и редкостный человек. Она все знает о музыке, о живописи и даже обАвстрии. Говорит на трех языках. Все время читает. Она танцует, как Аделина Жене, и, говорят, поет прекрасно. А главное, я чувствую в ней громадный запас жизни и любви… и жизни. Я ее люблю. Люблю. А она как будто даже не замечает, что я живое, дышащее и, может быть, любящее человеческое существо. Разговоры, разговоры – и хоть бы искорка чего-то. Вы знаете, как я люблю детей, – и дети меня любят. Я завожу разговор о ее трехлетнем сыне, но и тут – хоть бы искорка… Иногда мне хочется, чтобы она выказала раздражение или прямо антипатию; сказала грубость. Я наблюдаю за ней на вечерах: она такая же со всеми мужчинами… Может быть, она горюет о муже, – но траур давно кончился; может быть, она кого-нибудь любит; может быть – вас. Нет, пока не перебивайте! Я уезжаю из Ньюпорта навсегда. Я вычеркиваю Персис из мыслей и сердца. Я отвергаю то, чего мне никогда не предлагали. Пойдемте посмотрим, остыл ли шнапс.

Мы вернулись за столик. Он вытащил флягу и чашки из ведерка и налил. Мы обменялись сердечным «Zum Wohl!»[102]и выпили.

– Тед, я давно хотел рассеять одно недоразумение. Когда я вам сказал у Флоры Диленд, что я охотник за приданым, вы, наверно, сочли меня мелким прощелыгой, как у вас говорят. Нет, не отвечайте, пока не дослушаете. До того как мы расстанемся, я хочу, чтобы вы мне все сказали начистоту и без церемоний. Положение таково: я глава семьи. Отца состарила и разорила война. Старший брат уехал в Аргентину и торгует автомобилями. Он отказался от титула и принял аргентинское подданство, чтобы наладить дело. У него семья, он не может посылать много денег в Schlob[103], да и родители этого не хотят. Мать оказалась отличной хозяйкой. Летом и особенно зимой она пускает пансионеров. Соседние лыжные курорты привлекают все больше и больше народу. Но работа тяжелая, а доходы маленькие. Замок все время нужно ремонтировать – то крыша, то канализация, то отопление. Попытайтесь это себе представить. У меня три сестры – просто ангелы. Но dots[104]за ними нет, а я должен и хочу прилично и счастливо выдать их за людей их круга. Юридически замок мой; морально и семья – на мне. Zum Wohl, Bruder![105]

– Zum Wohl, Bodl![106]

– В течение года я женюсь. В Вашингтоне мне все время сватают невест – красивых, очаровательных девушек с осязаемыми pecunia[107]. Я выбрал двух – любую из них я сумею полюбить и сделать счастливой. Мне давно пора жениться. Я хочу, чтобы мои дети застали моих родителей; я хочу, чтобы мои родители успели увидеть моих детей. Мне нужендом… У меня уже два года роман с замужней женщиной, она хочет развестись с мужем и выйти за меня, но я не могу отвезти ее к моим родителям: она два раза была замужем. Она прекрасно воспитана и первый год была прелестна, но теперь все время плачет. И мне надоели маленькие загородные гостиницы, надоело регистрироваться под дурацкими фамилиями. И еще – я католик; мне бы надо… постараться… быть хорошим католиком.

Тут впервые на глазах моего друга показались слезы.

– Zum Wohl, Alter[108].

– Zum Wohl, Bursche[109].

– Так что в течение года я женюсь на девушке с состоянием. Могу я считать это выполнением сыновнего долга или все равно я прощелыга?

– Я протестант, Бодо. Мой отец и мои предки с величественным видом объясняли людям, в чем их долг. Надеюсь, что обо мне этого никогда не скажут.

Он, закинув голову, расхохотался.

– Великий боже, до чего приятно бывает поговорить, то есть, вернее – облегчить душу.

– Вы уже напились или вернемся к разговору о Персис? Я не имею права так ее называть, но пока с вами – буду.

– Да, да! Но о чем тут еще говорить?

Я облокотился на стол, сцепил руки и важно поглядел ему в глаза.

– Бодо, не смейтесь над тем, что я скажу. Это гипотетический случай, но я хочу растолковать одну очень важную мысль.

Он выпрямился и посмотрел на меня с некоторым беспокойством.

– Давайте! Что за мысль?

– Предположим – толькопредположим, – что два с половиной года назад в вашем министерстве иностранных дел произошел тихий скандал. Исчезли секретные документы, и возникло подозрение, что кто-то из сотрудников продал их врагу. И предположим, что тень подозрения пала на вас – только тень. Конечно, было проведено тщательное расследование и стало ясно, что вы тут ни при чем. Начальники государственных учреждений расшибаются в лепешку, предлагая вам самые ответственные посты. На высоких совещаниях министр иностранных дел сажает вас рядом с собой. Вас во всеуслышание объявили невиновным. Суда не было, потому что не было обвинений, – но пошли слухи. Один отставной дипломат говорил мне, что из всех городов, где он служил, нет хуже в смысле сплетен и злоязычия, чем Дублин и Вена. Все порочащее вас – действительное или воображаемое – мусолится из десятилетия в десятилетие. У вас была бы «подмоченная репутация», правильно?

– К чему вы ведете?

– Ну, как бы вы поступили?

– Не обращал бы внимания.

– Вы уверены? У вас обостренное чувство чести. Ваша жена и дети тоже скоро почувствуют, что на семье – какое-то пятно. Вы же знаете, как ползут слухи. «Тут все не так просто, как кажется». – «У Штамсов такие связи – они могут замять что угодно!»

– Теофил, к чему вы клоните?

– Может быть, и на Персис Теннисон – такая тень. Вы знаете, и я знаю, и Бог тому свидетель: ни на какую низость она не способна. Но как говорит Шекспир, «будь ты… чиста как снег, – не уйти тебе от напраслины».

Бодо встал, глядя на меня не то с яростью, не то с отчаянием. Он заходил по комнате, распахнул дверь на улицу, словно ему не хватало воздуху. Потом вернулся и упал в кресло. Теперь он смотрел на меня, как зверь, попавший в капкан.

– Я не измываюсь над вами, Бодо. Я придумываю, как нам помочь замечательной и несчастной женщине, запертой в «Девяти фронтонах», в этом нехорошем доме, где не знают любви… А как еще может вести себя утонченной души женщина с любым мужчиной, если она его уважает – и, может быть, любит, – а он добивается ее руки? Она не захочет, чтобы пятно легло и на его семью. Подумайте о своей матери!

Он смотрел на меня со страшным напряжением. Я безжалостно продолжал:

– Вы знаете, что ее муж покончил с собой?

– Я знаю только, что он был заядлым игроком. Застрелился из-за каких-то долгов.

– И я больше ничего не знаю. Нам надо узнать больше. Но то, что город полон злобных сплетен, – это мы знаем. «Тут все не так просто, как кажется». – «У Босвортов хватит денег замять что угодно».

– Ах, Теофил! Что же нам делать?

Я вытащил из кармана письмо и положил перед ним.

– Я знаю, о каком важном деле она хочет со мной говорить. Она хочет меня предупредить, что кое-кто из Босвортов замышляет против меня недоброе. Мне это уже известно. Но может быть, она хочет рассказать мне и о смерти мужа – подлинную историю, чтобы я ее распространил. Мужайтесь, не падайте духом. Мы знаем, что миссис Венебл любит и уважает Персис. Миссис Венебл считает себя блюстительницей нравов на острове Акуиднек. Миссис Венебл, по-видимому, знает все факты. И всеми силами старается оградить и защитить Персис. Но, мне кажется, у миссис Венебл недостает воображения понять, что просто взять Персис под крылышко – мало. Вероятно, есть какие-то особые обстоятельства, связанные с Арчером Теннисоном. Она полагает, что молчание – лучшая защита; это не так… Бодо, завтра у меня тяжелый день, я попрошу вас отвезти меня домой. Можно сделать вам предложение?

– Да, конечно.

– В котором часу кончается завтра ваш ужин и вы отправляетесь в Вашингтон?

– Ну… что-нибудь около половины двенадцатого.

– Вы могли бы задержаться еще на два часа? Персис подвезет меня к дому около половины второго. Вы не подождете меня в машине за углом? А вдруг я сообщу вам кое-какие факты. Тогда у нас появится отправная точка. Не кажется ли вам, что спасти молодую даму от несправедливости – одна из самых благородных задач, какие могут выпасть на долю молодого человека?

– Да! Да!

– Поспите в машине. Надеюсь, у вас будет над чем подумать ночью по дороге.

У своего дома я сказал:

– Мы уверены, что Арчер Теннисон покончил с собой не из-за каких-то изъянов в поведении жены, да?

– Да! Да, уверены!

– Так не падайте духом! Надейтесь!.. Какие были последние слова Гете?

– Mehr Licht! Mehr Licht![110]

– Его мы сейчас и ищем – света. Спасибо за шнапс. До завтра.

Следующий день был у меня очень загружен. Я приехал в Ньюпорт не для того, чтобы так трудиться, но к ужину я уже заработал четырнадцать долларов. Я немного вздремнул, а потом поехал в «Девять фронтонов» на занятия, начинавшиеся в половине одиннадцатого.

С тех пор как состояние доктора Босворта пугающим образом улучшилось, по вечерам он чувствовал потребность подкрепиться. Подкрепление в виде лечебного отвара и сухариков (я с благодарностями от них отказывался) приносила около половины двенадцатого миссис Тэрнер. От меня не ускользнуло, что этими перерывами в занятиях хозяин пользовался, чтобы поговорить на посторонние темы. Он сгорал от желания поговорить. Мы читали (по причинам, нам одним известным) «Deux sources de la morale et de la religion»[111]Анри Бергсона, когда появилась с подносом миссис Тэрнер.

То, что за этим последовало, было не просто разговором – это была военная вылазка, дипломатический маневр, с некоторыми чисто шахматными хитростями. Я еще раньше заметил, что он впопыхах спрятал aide-memoir – записную книжку, какими привык пользоваться во времена своей дипломатической службы. Поэтому я был начеку.

– Мистер Норт, сентябрь в Ньюпорте – самый прекрасный месяц. Надеюсь, вы не собираетесь покинуть остров в сентябре, как многие другие. – Молчание. – Меня бы это очень огорчило. Мне вас будет не хватать.

– Спасибо, доктор Босворт. – И т.д. и т.д.

– Кроме того, у меня есть касательно вас определенные планы, которые обеспечат вам весьма выгодное занятие. Я хочу включить вас в число организаторов нашей академии. Ваша сообразительность и острый ум были бы тут неоценимы. – Я слегка наклонил голову и ничего не ответил. – В зимние месяцы круг моих друзей сужается. Теперь, когда я могу ездить на машине, мне – вернее, нам – открывается в этой части Новой Англии большое поле для исследований. Меня очень радует, что внучке эти поездки тоже доставляют удовольствие. Я стал делиться с нею кое-какими планами насчет того, что я называю моими «Афинами-в-Ньюпорте». – Молчание. – Многим миссис Теннисон кажется человеком скрытным. Это так, но я уверяю вас, что она женщина необычайного ума и широкой образованности. Она превосходная музыкантша – вам это известно?

– Нет, доктор Босворт.

– Зимними вечерами я буду слушать прекрасную музыку. А вы, мистер Норт, любите музыку?

– Да, сэр.

– Ну, конечно. Вплоть до трагической гибели ее мужа она брала уроки у лучших преподавателей в Нью-Йорке и за границей. После этого несчастья она отказывается петь гостям – и у нас дома, и у миссис Венебл. Вы слышали о печальных обстоятельствах смерти мистера Теннисона?

– Я знаю только, что он покончил с собой, мистер Босворт.

– Арчер Теннисон пользовался всеобщим расположением. Он получал от жизни большое удовольствие. Но было в нем, пожалуй, что-то от чудака. Лучше не вспоминать эту злосчастную историю. – Он понизил голос и со значением добавил: – Зимними вечерами мы втроем быстро двинули бы проект нашей академии.

Шахматная партия разыгрывалась стремительно и без оглядки. Всякие тонкости с моей стороны были бы излишни. Я сделал храбрый выпад черным конем:

– Сэр, как вы думаете, миссис Теннисон окончательно рассталась с мыслями о новом замужестве?

– Ах, мистер Норт, она необыкновенная женщина. Ну, кто из молодых людей, окружающих ее здесь – да и в Нью-Йорке! – может быть ей интересен? У нас есть несколько яхтсменов; несколько молодых людей из тех, кого называют «душой общества», – скучные остроумцы и сплетники. Тетя Элен приглашала ее зимой на несколько недель к себе – она отказывается. Отказывается от приглашений в концерты и в театры. Замкнулась в себе. Живет только своим маленьким сыном, чтением и музыкой и – я счастлив сказать – самыми душевными заботами обо мне. – Он снова понизил голос: – Кроме нее… и академии у меня ничего не осталось. Свою тетю Сару она совершенно вывела из терпения, и я просто в тупике. Я был бы счастлив, если бы она вышла замуж за кого угодно, откуда бы он ни явился.

– У нее должно быть много поклонников, доктор Босворт. Она красивая и обаятельная женщина.

– Правда? – Снова понизив голос, он двинул своего белого ферзя через всю доску: – И разумеется, очень хорошо обеспечена.

– Неужели? – спросил я с удивлением.

– Отец оставил ей большое состояние, муж – тоже.

Я вздохнул:

– Но если дама никак не поощряет… что может сделать джентльмен? У меня такое впечатление, что барон Штамс питает искреннюю и глубокую симпатию к миссис Теннисон.

– О, я думал об этом. В особенности после того, как вы открыли мне глаза на его превосходные качества. Вчера он приходил к нам прощаться. Никогда в жизни я так не ошибался в человеке… и такие интересные связи! Вы знаете, что сестра его матери – английская маркиза? – Я этого не знал и покачал головой. – Это она, как говорится, «устроила» его в Итон. И подумать только – какие познания в философии и о философах. Будь он немного постарше, я бы, пожалуй, назначил его директором нашей академии. Но должен вам сказать, вчера вечером Персис даже рассердилась на меня – и была очень резка, – когда я стал отзываться о нем с большой похвалой. Я сначала не понял. Потом вспомнил, что некоторым нашим друзьям браки с иностранцами – особенно с европейскими аристократами – принесли разочарование. Очень не посчастливилось моей дочери Саре – он был милейший человек, но спал на ходу. Не думаю, что иностранец такая уж желанная партия, мистер Норт.

Сколько можно еще валять дурака! Я начал атаку ладьями и слонами и легкомысленно заметил:

– Мне бы и в голову не пришли такие препятствия, доктор Босворт. Я всего лишь висконсинский крестьянин. – Настал мой черед понизить голос: – Я уже довольно давно помолвлен, но по секрету вам скажу, что постепенно и мучительно расстраиваю помолвку! Молодому человеку надо быть предельно осмотрительным. Даже в моем кругу мужчине трудно решиться на брак с женщиной, чей муж покончил с собой в ее присутствии.

Доктор Босворт разинул рот, как загарпуненный кит:

– Персис при этом не было! Это произошло на пароходе. Он выстрелил себе в голову на верхней палубе. Я же говорил: он был с причудами. Он был чудак. Любил играть огнестрельным оружием. Нашу милую Персис никто ни в чем не укорял. – По щекам его текли слезы. – Спросите кого угодно, мистер Норт. Спросите миссис Венебл – кого угодно… какие-то сумасшедшие рассылали эти анонимные письма – гнусные письма. Они совсем убили бедную девочку.

– Трагическое положение, сэр.

– Ах, мистер Норт, вся жизнь наша – трагедия. Мне почти восемьдесят лет. Я оглядываюсь вокруг. Тридцать лет я служил моей стране – и не в безвестности. Моя семейная жизнь сложилась так, что лучшего и пожелать нельзя. А потом – одно несчастье за другим. Не буду вдаваться в подробности. Что такое жизнь? – Он взял меня за лацкан. – Что такое жизнь? Вы понимаете, почему я хочу основать академию философов? Зачем мы на земле? – Он начал вытирать глаза и щеки огромным носовым платком. – Какая глубина в этой книге Бергсона!.. Увы, время идет, а сколько еще не прочитано!

В дверь постучали.

Вошла Персис в перчатках и вуали для автомобильной прогулки.

– Дедушка, уже четверть первого. Тебе пора спать.

– Мы очень хорошо поговорили, милая Персис. Мне трудно будет заснуть.

– Мистер Норт, нет ли у вас настроения проехаться перед сном? Я могу довезти вас до дому. Ночной воздух чудесно освежает голову после трудного дня.

– Вы очень любезны, миссис Теннисон. Буду рад.

Попрощавшись с доктором Босвортом, я пошел с Персис по длинному холлу. Я уже описывал «Девять фронтонов» как «дом, где слышат стены». Из какой-то комнаты появилась миссис Босворт.

– Персис, что за катание в такой час? Пожелай мистеру Норту спокойной ночи. Он, наверное, устал. Спокойной ночи, мистер Норт.

Персис сказала:

– Спокойной ночи, тетя Салли. Садитесь, мистер Норт.

– Персис! Ты слышишь, что я сказала?

– Мне двадцать восемь лет, тетя Салли. Мистер Норт провел сорок часов в ученых разговорах с дедушкой и давно может считаться другом дома. Спокойной ночи, тетя Салли.

– Двадцать восемь лет! И никакого понятия о приличиях!

Персис запустила мотор и помахала ей рукой. Мы уехали.

Читатель, может быть, помнит по первой главе этой книги, что я страдал «комплексом Чарльза Марло», – к счастью, не в такой степени, как герой Оливера Голдсмита. Я не краснел, не запинался, не потуплял взгляда в присутствии воспитанных молодых дам, но Персис Теннисон, безусловно, воплощала в себе тот образ (лилия, лебедь), перед которым я робел. Меня мучила раздвоенность, которую считают корнем всякого комплекса: я чрезвычайно восхищался этой женщиной, и мне хотелось быть от нее подальше. Я смущался; я путался; я говорил слишком много и слишком мало.

Она ехала медленно.

– Может быть, поедем и посидим на молу около дома Бадлонгов? – спросила она.

– К концу дня я обычно так устаю, что никуда не хочется ехать. Но сплю я мало. Встаю рано и еду туда смотреть на восход солнца. Затемно. Сперва полиция думала, что я занимаюсь какими-то подозрительными делишками, и следила за мной. Со временем они поняли, что я просто чудак, и теперь мы делаем друг другу ручкой.

– А я часто катаюсь ночью, как сейчас, – и то же самое. Полиция все еще считает нужным за мной приглядывать. Но на рассвете я ни разу не выезжала. Хорошо там?

– Потрясающе.

Она повторила это слово тихо и задумчиво.

– Мистер Норт, к каким чудесам вы прибегли, что дедушка так окреп?

– Никаких чудес, мадам. Я понял: доктора Босворта что-то тяготит. Со мной тоже так бывало. Постепенно выяснилось, что у нас много общих увлечений. Увлечения воодушевляют человека, заставляют забыть о себе. Мы оба помолодели. Вот и все.

Она пробормотала:

– По-моему, все не так просто… Мы вам очень обязаны. Мы с дедушкой хотели бы сделать вам подарок. Только не знаем, чего бы вам хотелось. Может быть, вам хотелось бы иметь автомобиль? – Я не ответил. – Или экземпляр Alciphron'а, который епископ Беркли преподнес Джонатану Свифту? Он был написан в «Уайт-холле».

Я был разочарован. Я скрыл мое горькое разочарование за шумными изъявлениями благодарности и дружелюбным смехом.

– Большое спасибо вам обоим за добрые намерения. – И т.д. и т.д. – Я стараюсь по возможности обойтись без имущества. Как китаец – миской риса… как древний грек – горстью фиг и оливок. – Я сам посмеялся над этой нелепостью, но дал понять, что мой отказ решителен.

– Но какой-нибудь знак нашей благодарности?

Баловни судьбы не привыкли, чтобы им отвечали отказом.

– Миссис Теннисон, вы пригласили меня на прогулку не для того, чтобы обсуждать со мной подарки, а для важного разговора. Кажется, я знаю какого: в «Девяти фронтонах» и около него есть люди, которые хотят от меня избавиться.

– Да. Да. И к сожалению, это еще не все. Они придумывают, как вам навредить. За креслом дедушки – полка с очень редкими первоизданиями. Я подслушала план: постепенно убрать их и подменить более поздними изданиями тех же работ. За последние годы вы – единственный посетитель этого дома, который понимает их ценность. Они рассчитывают, что подозрение падет на вас.

Я рассмеялся:

– Как увлекательно!

– Я предупредила их хитрость и сама подменила тома. Первые издания – в моем сейфе с драгоценностями. Если начнутся некрасивые разговоры, я их предъявлю. Почему вы сказали «увлекательно»?

– Потому что они раскрыли карты. Они стали делать ошибки. Спасибо, что вы спрятали книги, но даже без этого я был бы рад открытой схватке. Я не воинственный человек, миссис Теннисон, но я ненавижу клевету и злобные сплетни, – а вы?

– Ненавижу.Какненавижу! Люди болтают – болтают гнусно. Милый мистер Норт, скажите, как можно от них защититься?

– Вот и дом Бадлонгов. Давайте выйдем и посидим на молу.

– Не забудьте, что вы хотели мне сказать.

– Не забуду.

– На заднем сиденье лежит полость – можно постелить ее на парапет.

Позади нас тянулись заросли одичалого шиповника. Цветы уже начали вянуть, и запах стоял дурманящий. Лучи маяков пробегали по нашим лицам; уши наполнял глухой усыпляющий гул, завывание и звон буев. Небо над головой было как штурманская карта в алмазах. Мы очутились на том самом месте, куда несколько дней назад Бодо привез Аньезе, Мино и меня на пикник.

Как обычно, неподалеку стояли машины, и в них сидели пары моложе нас.

– Вы советуете мне прекратить занятия в «Девяти фронтонах»?

– То, что вы сделали для нас, – благодеяние. А вас там ожидают только опасности – происки некоторых людей.

– И видимо, все свалится на вас.

– О, мне безразлично. Я вытерплю.

– Столько яду? У вас маленький мальчик, надо о нем подумать. Простите меня, но почему вы вообще не уедете из этого дома?

Как она была спокойна!

– По двум причинам: я люблю дедушку, и он любит меня – насколько он способен. И потом – куда уехать? Нью-Йорк я не выношу. В Европу? В Европу мне пока не хочется. Мать давно ушла от отца – он потом умер – и живет с другим, хотя они не женаты, в Париже и на Капри. Она нам редко пишет. Мистер Норт, я часто думаю, что большая часть моей жизни уже позади. Я старая вдова, живу только для сына и дедушки. Унижения, которые мне иногда приходится терпеть, и скука светской жизни меня не трогают. Только старят… Вы хотели меня научить, как мне справиться со злыми языками. Вы всерьез обещали?

– Да… Поскольку мы говорим о вещах, которые близко вас касаются, можно мне – только этот час – звать вас Персис?

– Конечно.

Я набрал полную грудь воздуха.

– Есть у вас основания полагать, что в некоторых кругах на ваш счет злословят?

Она понурилась, потом вскинула голову.

– Злословят – я знаю.

– Я-то понятия не имею, что эти люди говорят, О вас я не слышал ничего, кроме слов восхищения. Но мне говорили, что ваш муж покончил с собой в море, на верхней палубе судна, и рядом никого не было. Полагаю, что это трагическое событие и положило начало злобным пересудам. Я убежден, что ничего порочащего вам даже приписать нельзя. Вы спросили меня, как можно защититься от клеветы. Прежде всего я бы обнародовал факты – истину. Если в деле замешан кто-то еще, кого вы считаете нужным оградить, то надо прибегнуть к другим мерам. В этой истории кто-нибудь замешан?

– Нет. Нет.

– Персис, может быть, вы хотите прекратить этот разговор?

– Нет, Теофил. Мне не с кем поговорить. Позвольте вам все рассказать.

Я поглядел на звезды.

– Я не люблю секретов – мрачных семейных тайн. Если вы потребуете, чтобы я никому не сказал ни слова, прошу ничего мне не рассказывать.

Она понизила голос:

– Нет, Теофил, я хочу, чтобы все сплетники и сочинители подметных писем и… знали простую истину. Я любила мужа, но в припадке страшного легкомыслия… по существу, безумия… он оставил меня одну – с таким грузом подозрений. Вы можете рассказывать мою историю кому угодно, если сочтете нужным.

Я сложил руки на коленях. При рассеянном свете звезд она могла видеть ободряющую улыбку на моем лице.

– Я слушаю, – сказал я.

– Когда я окончила школу, меня, как говорится, «вывезли в свет». Танцы, балы, вечера, приемы. Я полюбила молодого человека, Арчера Теннисона. Он не попал на войну, потому что в детстве перенес туберкулез, и медики его не пропустили. По-моему, с этого все и пошло. Мы поженились. Были счастливы. Только одно меня тревожило: он был сорвиголова, и сначала я этим восхищалась. Он очень быстро водил машину. Однажды на пароходе он специально дождался ночи и полез на мачту. Капитан сделал ему выговор в судовом бюллетене. Постепенно я стала понимать, что он страстный игрок – не только на деньги; на деньги тоже, но не это важно, – он жизнью играл. Жизнью: лыжи, горы, гонки на катерах. Когда мы были в Швейцарских Альпах, он съезжал только по самым опасным склонам. Увлекся тобогганом – тогда это было новинкой: в санях съезжают между стенами спрессованного льда. Однажды меня что-то отвлекло, и он взял нашего годовалого ребенка, посадил между колен и поехал. Тогда я в первый раз поняла, что у него на уме: он хотел поднять ставку в игре со смертью; он хотел поставить на карту самое близкое и дорогое, что у него было. Сначала он требовал, чтобы я сидела с ним рядом в машине или на катере; теперь ему понадобился и ребенок. Я со страхом ожидала лета, потому что каждый год он пытался побить свой рекорд езды из Нью-Йорка в Ньюпорт. Он побил все рекорды скорости на дороге в Палм-Бич, но я с ним не поехала. И он держал пари по любому поводу: скачки, футбольные матчи, президентские выборы. Он садился у окна в клубе на Пятой авеню и держал пари насчет марок проезжавших автомобилей. Все друзья умоляли его пойти работать в маклерскую контору отца, но он не мог усидеть на месте. Под конец он стал учиться управлять самолетом. Не знаю, становятся ли теперь жены на колени перед мужьями, но я стояла. Больше того: я сказала ему, что если он поднимется в воздух один, я никогда не рожу ему второго ребенка. Он был так изумлен, что действительно бросил летать.

Она умолкла в нерешительности. Я сказал:

– Продолжайте, пожалуйста.

– По сути он не был пьяницей, но без конца сидел в барах, изображая отчаянного гуляку, и… мне неприятно это говорить… хвастал. Вот и вся почти история.

– Можно вас перебить? Прошу вас, не торопитесь. Я хочу знать, что вы сами испытывали все эти годы.

– Я? Я понимала, что он в каком-то смысле больной человек. Я все равно любила его, но жалела. Боялась. Вы понимаете, ему нужна была публика, чтобы показывать свою лихость. И мое место было в первом ряду; большая часть представления – хотя и не все – предназначалась для меня. Жена не может беспрестанно ругаться. Я не хотела пропасти между нами… Он считал это мужеством; я – глупостью… и жестокостью по отношению ко мне. Однажды, когда мы плыли в Европу, мы стояли ночью на палубе и он увидел другой пароход, который шел нам навстречу. Нам сказали, что он пройдет рядом. Муж говорит: «А здорово будет, если я спрыгну и подплыву к нему?» Он скинул бальные туфли и начал раздеваться. Я ударила его, сильно, очень сильно – по одной щеке и по другой. Он был так потрясен, что замер. Я сказала: «Арчер, это не я тебя ударила. Твой сын. Научись быть отцом». Он медленно натянул брюки. Потом поднял с палубы пиджак. Эти слова не вдруг возникли. Я их твердила про себя бессонными ночами. И еще: «Я тебя любила больше, чем ты меня. Ты любишь игру со смертью больше, чем меня. Ты убиваешь мою любовь». Мне нельзя было плакать, но я плакала, ужасно. Он обнял меня и сказал: «Это просто игра, Персис. Забава. Я все прекращу – ты только скажи». …Сейчас я кончу. Он неминуемо должен был встретить такого же безумца, еще худшего безумца. Это случилось через дна дня. Встретились они, конечно, в баре. Тот был ветеран войны, с диким взглядом. Я сидела с ними часа два, и все время этот человек добивал мужа фронтовыми рассказами о том, как он был на волосок от смерти. До чего было весело и прочее! Начинался шторм. Бармен объявил, что бар закрывается, но они ему заплатили, чтобы он не закрывал. Я уговаривала Арчера идти спать, но он не мог отстать от этого человека – ни на рюмку. Жена этого человека отправилась спать, а потом и я, отчаявшись, ушла и легла. Арчера нашли на верхней палубе с револьвером в руке и простреленной головой… Было дознание, следствие… Я показала, что несколько вечеров подряд мой муж и этот майор Майклис говорили как бы шутя о русской рулетке. Но ничего этого в серьезных газетах не появилось и даже в «бульварных», насколько я знаю, – очень мало. Дедушка пользовался большим уважением. Он лично знал издателей лучших газет. О несчастье кратко сообщали где-то на внутренних страницах. Я еще тогда умоляла дедушку добиться, чтобы опубликовали мои показания; но Майклисы – тоже из старинных семей и, чтобы избежать газетной шумихи, перевернут небо и землю. С этого замалчивания и начались мои неприятности. Следствие было закрыто – с выводом, что мой муж покончил с собой в состоянии депрессии. Я ни к кому не могла обратиться за советом и помощью – меньше всего к семейству Босвортов. Миссис Венебл мне с детства была близким и дорогим другом. Она утешала меня так же, как родственники: «Если мы помолчим, все скоро забудется». Майклисов она знает. Она иногда гостит в Мэриленде, недалеко от Майклисов. Она знает тамошние рассказы о нем. Соседи жалуются, что он в три часа ночи упражняется в стрельбе из револьвера и вызывает мужчин в своем загородном клубе сыграть в русскую рулетку…

– Миссис Венебл это знает? Определенно знает?

– Она сообщила это по секрету дедушке и тете Салли – наверно, чтобы их утешить.

Я прошелся перед ней взад-вперед.

– Почему она не сообщит это всем – хотя бы на своих знаменитых «вторниках»?.. До чего я ненавижу эту застенчивость, эту круговую поруку вашего так называемого «привилегированного» класса. Она не любит неприятностей. Не любит, когда ее имя связывают с чем-то неприятным, так?

– Теофил, я жалею, что рассказала вам эту историю. Оставим ее в покое. На мне пятно. Теперь уже ничего не поделаешь. Поздно.

– Нет, не поздно. Где сейчас Майклисы?

– Майор в санатории в Чеви-Чейзе. Миссис Майклис, наверно, дома в Мэриленде, это неподалеку.

– Персис, миссис Венебл по существу добрая женщина, правда?

– Да, очень.

– Видит бог, она пользуется влиянием и любит пользоваться влиянием. Вы можете мне объяснить, почему доброта, знание всех обстоятельств дела и чувство справедливости не заставили ее давным-давно рассеять этот туман?

Персис ответила не сразу:

– Вы не знаете Ньюпорт, Теофил. Не знаете тех, кого здесь зовут «старой гвардией». В этих домах даже упоминать нельзя о неприятном и тревожном. Даже на тяжелую болезнь или смерть старых друзей только намекают – шепотом, пожатием руки при прощании.

– Вата, вата… Кто-то мне говорил, что каждый вторник она приглашает ко второму завтраку всю верхушку «Старой гвардии». Некоторые называют их «Синедрион» или «Совет друидов» – это правда? Вы там состоите?

– Нет, я для них молода.

Я швырнул пивную бутылку в море.

– Персис!

– Да?

– Нам нужен посол, который убедит миссис Венебл и «Синедрион», что их обязанность и христианский долг – рассказатьвсем, как случилось несчастье на пароходе… Они должны сделать это ради вашего сына. – Она, как видно, сама часто об этом думала; она стиснула руки, чтобы скрыть их дрожь. – Я думаю, послом должен быть мужчина – такой, к которому миссис Венебл особенно благоволит и к которому прислушаются благодаря его заметному положению в обществе. Я гораздо лучше узнал барона Штамса. Он человек более основательный, чем вам с дедушкой показалось сначала, и, позвольте вас уверить, смертельно ненавидит несправедливость. Вот уже второе лето он приезжает погостить к миссис Венебл. Вы заметили, что она его по-настоящему ценит и любит?

Персис пробормотала:

– Да.

– Кроме того, он искренне восхищается вами. Вы разрешаете рассказать ему всю историю и попросить о посредничестве?.. Хоть он вам и не нравится.

– Не надо… не надо так говорить! Теперь вы понимаете, почему мне приходится вести себя сдержанно и официально. На мне пятно. Довольно об этом… Поступайте… поступайте как знаете.

– Сегодня он собирался уехать из Ньюпорта. Он останется. Завтра утром он побеседует полчаса с миссис Венебл. Вы бы послушали, как он говорит, когда увлечется. Уже поздно. Вы не откажете отвезти меня домой? До дома я сам поведу машину.

Я сложил полость и открыл Персис правую дверцу. Она повернулась ко мне – лунный свет падал на ее лицо. Она улыбалась.

– Я забыла, что такое волнения, рожденные надеждой, – прошептала она.

Я ехал медленно, избрав не самый длинный и не самый короткий путь домой. Полицейская машина ненавязчиво проводила богатую наследницу до города, затем свернула в сторону.

Мы сидели плечом к плечу. Она сказала:

– Теофил, я вас сегодня рассердила, когда предложила вам подарок в знак нашей с дедушкой благодарности. Вы объясните почему?

– Вам интересно?

– Да.

– Что ж, поскольку это будет маленькая утешительная лекция, я буду именовать вас «миссис Теннисон». Позвольте вам объяснить, миссис Теннисон, что каждого из нас формирует воспитание. Я происхожу из средних слоев – можно сказать, из середки средних слоев – и из средней части страны. Мы – врачи, пасторы, учителя, редакторы провинциальных газет, адвокаты с конторами на две комнаты. Когда я был мальчиком, каждая семья имела лошадь и таратайку, и нашим матерям помогала по хозяйству «прислуга за все». Все сыновья и многие дочери поступали в университеты. В этом мире никто и никогда не получал – и, конечно, не преподносил – дорогих подарков. Подобные подарки считались чем-то унизительным, или, лучше сказать, нелепым. Если мальчик мечтал о велосипеде или пишущей машинке, он зарабатывал деньги, разнося по домам «Сатердей ивнинг пост» или подстригая соседские лужайки. Отцы платили за наше образование, но на личные расходы, неизбежные в университете – например, покупка смокинга или поездка на танцы в женский колледж, – мы зарабатывали летом на фермах или нанимались официантами в гостиницы.

– И в средних слоях не бывает неприятностей?

– Почему же? Люди везде одинаковы. Но одна среда больше способствует устойчивости, другая – меньше.

– Это вы объясняете, почему вас рассердил разговор о подарке?

– Нет. – Я повернулся к ней с улыбкой. – Нет. Я думаю о вашем сыне Фредерике.

– О Фредерике?

– В восемнадцатом году женщина, работавшая на Бельвью авеню – вы должны хорошо ее знать, – сказала мне: «Богатые мальчики никогда не становятся взрослыми – во всяком случае, редко».

– Ну, это… поверхностно. Это не так.

– Бодо вам описывал свою семью – отца, мать, сестер? Провинциальная аристократия. Там замок – наполовину ферма, там слуги живут с семьей из поколения в поколение. Теперь они пускают постояльцев. Все заняты круглый день. А вечером – австрийская музыка и смех. Миссис Теннисон, какая среда для мальчика без отца!

– Он вас послал рассказать об этом?

– Нет, напротив. Он сказал мне, что уезжает из Ньюпорта отчаявшись и по своей воле никогда сюда не вернется.

Мы подъехали к моему дому. Я снял велосипед с заднего сиденья. Она обошла машину, чтобы сесть за руль. Протянув мне руку, она сказала:

– Пока этот туман подозрений не рассеется, мне нечего ответить. Спасибо за компанию. Спасибо, что выслушали мой рассказ. В средних слоях дружеский поцелуй не запрещается?

– Если никто не видит, – сказал я и не торопясь поцеловал ее в щеку. Она ответила мне тем же – как уроженцу Огайо.

Затем я пошел к Бодо. Он не спал и выскочил из машины.

– Бодо, вы могли бы задержаться в Ньюпорте до середины завтрашнего дня?

– Я уже получил разрешение.

– Могли бы вы завтра утром поговорить с миссис Венебл наедине?

– Мы всегда в половине одиннадцатого пьем с ней шоколад по-венски.

Я рассказал ему все и объяснил, какое дело взвалено на его плечи.

– Можете?

– Должен и, честное слово, добьюсь – но, Теофил, балда вы этакая, мы все равно не знаем, может ли Персис меня полюбить.

– Ручаюсь.

– Как?.. Как?.. Как?..

– Не спрашивайте! Язнаю. И еще одно: вы вернетесь в Ньюпорт двадцать девятого августа.

– Не могу. А почему?.. Для чего? Откуда вы знаете?

– Вас пошлет ваш начальник. И захватите обручальное кольцо. Вы нашли свою фрау баронессу.

– Вы меня с ума сведете.

– Я вам напишу. Отдохните как следует. Не забудьте помолиться. Я устал как собака. Спокойной ночи.

Я вернулся к себе. У меня родилась идея. Устроить это мне поможет Эдвина.