Избранные педагогические сочинения. В 3 томах. Отдельные произведения

Во второй том «Избранных педагогических сочинений» Я. А. Коменского мы включаем произведения, написанные в различные периоды его педагогической деятельности. Сюда входят, во–первых, «Материнская школа» и «Предвестник всеобщей мудрости», относящиеся к первому периоду деятельности Я. А. Коменского, датируемому им самим в Амстердамском издании его сочинений 1627–1642 гг. Во–вторых, сюда мы включаем группу небольших по объему, но весьма важных по своему значению педагогических сочинений, относящихся к третьему периоду педагогической и писательской деятельности Коменского. Это небольшая часть произведений мыслителя, выполненная им в период пребывания в Венгрии с 1650 до 1654 г., когда он имел возможность проверить свои педагогические построения на опыте работы в организованной им Сарос–Потокской школе. В эту группу мы включаем следующие трактаты: 1) «О культуре природных дарований», 2) «Пансофическая школа», 3) «Об изгнании косности из школ», 4) «Похвала истинному методу», 5) «О пользе точного наименования вещей», 6) «Правила поведения», 7) «Законы хорошо организованной школы». Строго говоря, эти семь трактатов представляют собой завершенный круг вопросов, посвященных практическому руководству школой.

Наконец, в–третьих, во второй том мы включили небольшой по объему, но исключительно богатый по своему содержанию и значению трактат «Выход из схоластических лабиринтов». Этот трактат написан Коменским уже во время пребывания его в Амстердаме и помещен в IV части Амстердамского издания 1657 г.

Из перечисленных педагогических сочинений Я. А. Коменского, вошедших во второй том нашего издания, впервые в русском переводе появляются «Предвестник всеобщей мудрости» и «Похвала истинному методу». Другие помещаемые здесь произведения были в разное время переведены разными лицами. Однако большинство этих произведений было известно у нас в переводе не с оригинала, а с немецких переводов. С латинского языка в дореволюционное время были переведены — только два произведения: «О культуре природных дарований» в переводе Л. Н. Модзалевского и «Законы благоустроенной школы» в переводе под ред. Π. Ф. Каптерева. Оба эти произведения, изданные отдельными брошюрами, мало известны нашим читателям классической педагогической литературы и давно уже составляют библиографическую редкость.

Мы даем все включаемые во второй том «Избранных педагогических сочинений» Я. А. Коменского трактаты в переводе с латинского оригинала.

Источником для нашего перевода послужил латинский текст педагогических сочинений Я. А. Коменского в последнем, чехословацком, издании в Брно, в томах: I («Предвестник всеобщей мудрости»), IV («Материнская школа») и IX (педагогические произведения, написанные в Сарос–Потоке). Однако в имеющихся в наших книгохранилищах томах чехословацкого издания не оказалось текста следующих педагогических трактатов: «О культуре природных дарований», «Пансофическая школа» и «Выход из схоластических лабиринтов». Для перевода и редактирования этих произведений мы воспользовались Амстердамским изданием 1657 г., частью в Ленинграде, частью по межбиблиотечному абонементу. Это издание, выполненное, как известно, под непосредственным руководством самого Я. А. Коменского, настолько редко и замечательно во многих отношениях, что мы решили иллюстрировать книгу рядом фотоснимков из этого исключительного исторического памятника педагогической литературы.

На всех педагогических сочинениях Я. А. Коменского, в том числе и на помещаемых нами в этом втором томе, лежит отпечаток эпохи, когда имело место, по выражению Фридриха Энгельса, «верховное господство богословия во всех областях умственной деятельности» как необходимое следствие того, «что церковь являлась наивысшим обобщением и санкцией существующего феодального строя». (См. К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. VIII, ГИЗ, 1930, стр. 128-) Советский читатель, однако, легко отбросит в сочинениях Я. А. Коменского эту пройденную уже стадию исторически обусловленной религиозно–церковной оболочки в его педагогических построениях и откроет в публикуемых произведениях неиссякаемый источник передовых педагогических идей, исключительно плодотворных по своему практическому значению не только для своего времени, но и для нашего.

При составлении Указателя имен, при сличении текстов, а также и в других работах по подготовке к печати этого тома большую помощь оказали редактору Е. И. Красновская и Н. К. Григорьева, которым пользуюсь случаем выразить глубокую благодарность.

Москва, 3 марта 1939 г.

Проф. А. А. Красновский

«Материнская школа» принадлежит к числу первых педагогических трактатов Я. А. Коменского. Это произведение раскрывает идеи автора в области дошкольного воспитания.

Первоначально это произведение было написано в 1628 г. на родном для автора чешском языке и предназначалось преимущественно для соотечественников Коменского.

Успехи шведских войск во время Тридцатилетней войны в борьбе с реакционными императорами–католиками Габсбургской династии окрыляли чехов надеждой на скорое освобождение их несчастной, выжженной и опустошенной родины.

Под влиянием этих надежд и возникал вопрос, как помочь несчастной, разграбленной стране снова встать на ноги, восстановить свое некогда блестящее хозяйство, укрепить общественный строй и создать благоприятные условия для мирной культурной жизни.

Сам жестоко пострадавший от войны (он лишился жены, детей и библиотеки), лишенный права проживать на родине и обреченный на скитания Я. А. Коменский упорно работал над собой. Знакомство с лучшей философской и педагогической литературой своего времени, традиции культурного трудового народа с его радикально–протестантским вероисповеданием навели Коменского на мысль искать путей восстановления культурной жизни своей родины в хорошо продуманной системе образования. Эти свои мысли Коменский и развернул сначала в написанной по–чешски «Великой Дидактике», а затем и в «Материнской школе».

Предназначая это произведение для родителей, Коменский стремится внести рациональную постановку воспитания в каждую семью, захватить разумным воспитанием детей с момента их появления на свет. Таким образом он рассчитывал предохранить детей еще до школы от всяких противодействующих, вредных или ненужных влияний, засоряющих детскую душу, калечащих здоровье детей и затрудняющих последующее их нормальное развитие под влиянием школы и школьного обучения.

Начинается трактат (I глава) раскрытием той мысли, что дети являются великим, дорогим сокровищем для родителей и для отечества, что детям принадлежит будущее. Обосновывая свою мысль в принятой в его время форме ссылок на тексты из так называемого «священного» писания, Коменский в то же — время приводит яркий пример уважения к детям со стороны известного ученого эпохи Возрождения Филиппа Меланхтона. Последний, как говорит предание, здороваясь в школе с детьми, называл их пасторами, профессорами, судьями,· учеными, докторами и т. п., подчеркивая этим ту цель, ради которой учащиеся направлены в школу, и ту будущую деятельность, которую несомненно придется выполнять значительному числу учащихся. Вслед за античными мудрецами Коменский ставит заботу родителей о воспитании детей бесконечно выше, чем заботу об обеспечении детей материальными благами, и намечает три области воспитательных забот родителей о детях: веру и страх божий, нравы и добродетели, знание языков и различных искусств (II глава). Далее Коменский развивает (III глава) ту мысль, что все эти знания и навыки детьми могут быть усвоены не иначе, как путем тщательного, систематического воспитания — в семье родителями, а в школах с помощью специально привлекаемых к делу учителей. При этом школы он рассматривает как места радостного труда и разумного досуга учащихся. В IV главе Коменский дает классификацию знаний и навыков, осуществляемых в процессе воспитания. Это, во–первых, как в то время полагалось, благочестие, во–вторых, нравы и добродетели (умеренность, чистота и опрятность, почтительность к старшим, послушание, правдивость, справедливость, любовь к благотворительности и к труду, умение молчать, терпение, предупредительность и услужливость по отношению к старшим, деликатность в манерах и поведении, скромность). Третью группу результатов воспитания Коменский называет то «полезными науками» (IV, 4), то «свободными искусствами» (IV, 8). Эти знания, или искусства, Коменский делит на три разряда: знание, действие и речь. К знаниям Коменский относит знания в области: 1) естествоведения, 2) оптики, 3) астрономии, 4) географии, 5) хронологии (имеются в виду основы и элементы определения продолжительности времени и его деления на определенные отрезки–час, день, неделя, зима, лето и т. п.), 6) истории (имеется в виду распределение и описание событий во временной последовательности), 7) хозяйства, 8) политики. К искусствам деятельности Коменский относит следующие виды деятельности ума, языка и рук: диалектику (уменье отвечать на вопросы), арифметику, геометрию, музыку (уменье петь), ремесла (уменье рубить, колоть, связывать, развязывать, сваливать в кучу и т. п.). К искусствам речи Коменский относит грамматику, риторику (жесты и образные выражения) и поэтику (знание поэтических произведений).

Главы V — X Коменский посвящает главным образом раскрытию методических приемов, с помощью которых возможно развивать знания и навыки в различные возрастные моменты детей до 6 лет.

V глава трактует о развитии здоровья и силы у детей. Здесь Коменский уделяет особое внимание доказательству необходимости для матерей самим кормить детей грудью. VI глава посвящена раскрытию посильных для дошкольников объема, содержания и методики передачи детям знаний. В VII главе Коменский излагает элементарные занятия и игры детей, с помощью которых они усваивают перечисленные виды деятельности. VIII глава посвящена методике развития речи детей. IX глава посвящена раскрытию роли примера, разумного наставления, упражнения и умеренной дисциплины для упражнения в нравственности и добродетели, X глава — упражнению в благочестии.

Обсуждая в XI главе вопрос о том, «как долго следует удерживать детей в материнской школе», Коменский предупреждает родителей о последствиях преждевременного, скороспелого развития детей и перевода их в школу, а также об опасностях бездеятельной, праздной жизни детей до школы, и говорит об индивидуальных особенностях развития детей. Во всяком случае, шестилетний возраст он считает нормальным для перехода детей в школу. Коменский заканчивает свой трактат по дошкольному воспитанию в семье рядом серьезных советов о том, чтобы родители разумно подготовляли в детях любовь и интерес к школе, уважение к учителям и стремление к хорошим результатам обучения в школе, а не запугивали бы их школой.

После античного греческого мыслителя Платона (428–347 гг. до н. э.) Коменский дает первую развернутую систему дошкольного воспитания, поставленного в теснейшую связь со всей системой воспитания. Своей системой Коменский охватывает физическое, моральное и интеллектуальное развитие ребенка дошкольного, возраста и поучает родителей и воспитателей тому, как поставить это развитие в соответствие с развивающимися, крепнущими силами и духовными природными задатками детей.

Обычно бесформенный, несистематический опыт ребенка в приобретении познаний о мире Коменский упорядочивает и подводит под рубрики строго научных и практических знаний (физика, оптика, астрономия, география, история и т. п.). Таким образом, Коменский показывает читателям, как уже в раннем детстве закладываются элементы и основы тех научных и практических познаний, которые представляют собой исключительную ценность и для последующих ступеней образования, вплоть до самой высшей. Нужно ли говорить, что эта идея Коменского пробуждала и пробуждает уважение к детскому опыту, и ко многому обязывает родителей и воспитателей, в подавляющем большинстве случаев и до сего времени не понимающих всего серьезного значения первых детских опытов по приобретению познаний о мире и навыков действия в нем и поведения в обществе.

В 1828 г. немецкий философ Краузе дал углубленный очерк сочинений Коменского в целом, который привлек внимание Фребеля к вопросу о дошкольном воспитании. Надо полагать, что это сочинение и вдохновило Фребеля в его идее организации и системы занятий в детских садах[1].

У Коменского то и дело появляются богословские тенденции к воспитанию благочестия и религиозности и богословские доказательства защищаемых им положений. В этом сказывается характер и стиль эпохи. По существу же в религиозно–церковной оболочке Коменский нередко преподносит читателю здоровые, чисто светские идеи и заботы о физическом благополучии детей, о развитии у них совершенно точных, ясных знаний о реальном мире, навыков разумного, гуманного поведения в общественной среде.

* * *

Надеждам Коменского на скорое восстановление самостоятельности Чехии не суждено было сбыться. Война с Габсбургами затягивалась. И первые издания «Материнской школы» появились в 30–х годах XVII в. на немецком языке: в 1633 г. в польском городе Лешно и в 1634 г. в городе Лейпциге под заглавием «Informatorium Mutterschul» (обычно это заглавие переводят «Устав материнской школы»). Коменский сам редактировал перевод этого сочинения на немецкий язык. В 1636 г. появилось издание этого сочинения на польском языке в городе Торне[2]. Во время пребывания Коменского в Англии в 1641 г. сочинение было опубликовано в Лондоне на английском языке под заглавием «School of infancy» («Школа раннего детского возраста»).

На латинском языке при жизни Коменского это сочинение под названием Schola infantiae sive de provida iuventutis primo sexennio educatione («Школа раннего детского возраста, или о предусмотрительном воспитании юношества в первые шесть лет») было опубликовано в Собрании педагогических сочинений Коменского (Opera didactica omnia, pars I, p. 198–249) в Амстердаме в 1657 г.

Новый интерес к «Материнской школе» возникает только со второй половины XIX века), когда в европейских странах дошкольное воспитание поставлено было на путь практического осуществления в формах общественного воспитания.

В 1841 г. Евг. Пуркине открыл в городе Лешно рукопись этого сочинения на чешском языке вместе с рукописью «Великой Дидактики» с пометками самого автора. Эта рукопись составляет достояние Национального музея в Праге. Первое издание рукописи на чешском языке появилось в Праге только в 1858 г. благодаря стараниям Гиндели (Gindely).

С тех пор в XIX в. появились многочисленные издания переводов этого произведения на немецком и чешском языках, четыре перевода на английском, один на кроатском, один на шведском и один на итальянском языках[3].

Имевшиеся до сих пор у нас переводы этого сочинения сделаны либо с немецкого, либо с чешского текстов:

1) Я. А. Коменский, Материнская школа, перевод Μ. В. Воскресенской, изд. ред. «Образование», СПВ 1892 — по немецкому переводу J. Beeger’a u J. Leutbecher’a в серии Richters Pädagogische Bibliothek.

2) Перевод Адольфа и Любомудрова (изд. Тихомирова, 2–е изд. Μ. 1911) тоже с немецкого (источник не указан).

3) Перевод Ф. В. Ржиги (Нижний–Новгород 1893), под названием» Я. А. Корейский, Устав материнской школы — сделан с чешского подлинника под заглавием «Informatorium Skoly materske».

Наш перевод сделан с латинского текста по последнему, чешскому, изданию Полного собрания сочинений Я. А. Коменского, в котором даны параллельно идущие латинский, чешский и немецкий тексты. См. Veskerych Spisu Jana Amosa Komenskeho Svazek IV, подготовленный к изданию D–r Jan. V. Noväk. V Brne, 1913, p. 456–617. В оглавлении к первой части Амстердамского издания педагогических сочинений Коменского, в 1657 г., это сочинение называется «Schola materni gremii sive de provida juventutis primo sexennio educatione, (что в переводе на русский язык должно звучать так: «Школа материнского лона, или о заботливом воспитании юношества в первые шесть лет»). Но в начале текста в Амстердамском издании, а вслед за ним и в последнем чешском издании это сочинение озаглавливается так: «Schola infantiae, sive de provida juventutis primo sexennio educatione». Поэтому, следуя точному смыслу, нужно было бы озаглавить это сочинение необычным у нас названием «Школа детского возраста, или о заботливом воспитании юношества в первые шесть лет».

«Предвестник всеобщей мудрости» является одним из тех произведений Я. А. Коменского, благодаря которому его имя и идеи стали известными передовым кругам всей Западной Европы. Сам Коменский настолько высоко ценил свои труды по пансофии, что все свои работы по методике преподавания латинского языка (грамматики, словари и т. п.) по сравнению с пансофией считал «пустяками». Осуществлению идей, изложенных в «Предвестнике всеобщей мудрости», Коменский сам и по совету друзей стремился посвятить всю остальную часть своей жизни.

К этому труду Коменский приступил уже тогда, когда была готова его «Великая Дидактика» на чешском языке, еще, однако, не опубликованная в печати, когда он уже приобрел международную известность своими опубликованными работами: «Открытой дверью языков» (lanua linguarum reserata) и «Физикой». Окрыленный успехом этих книг, Коменский задумал составить «Дверь вещей», или «Врата истинной мудрости»[22].

Задачу этой своей работы сам Коменский в «Предвестнике всеобщей мудрости» формулирует так: «При помощи научных занятий мы должны приближаться ко всеобщему познанию вещей, к «пансофии», т. е. к полной, все в себе заключающей и во всех частях согласной с самой собою мудрости: не должно остаться неизученным ничто — ни явное, ни сокровенное, над чем человеческий дух… не выполнил бы того, что он должен выполнить» (§ 7).

Эта задача для познания не нова. Лучшим выразителем ее был в свое время греческий философ Аристотель (384–322 гг. до н. э.). На протяжении всего средневековья построение всеобщего познания вещей выливалось в уродливую схоластическую форму построения так называемых «энциклопедий». В связи с упадком науки и образования средневековые «энциклопедии» представляли собой сборники отдельных, не систематизированных определений различных объектов познания, с большей или меньшей точностью списанных у античных авторов или еще с меньшим успехом самостоятельно выработанных средневековыми писателями на основе отрывочного их знакомства с античной литературой. Из таких «энциклопедий» известны: Μарциана Капеллы в V веке, Кассиодора и Исидора в VI веке, Рабана Мавра в IX веке.

В эпоху Коменского в связи с ростом науки и возрождением подлинной античной литературы попытки построения энциклопедий приобрели новый стимул, новые источники и новое значение по сравнению с такими же попытками раннего средневековья.

Коменскому была известна такая попытка его университетского учителя в Герборне Альетеда[23]. Непосредственно перед началом своей работы по пансофии Коменский ознакомился с подобным же произведением под названием Pansophiae, sive paedia philosophica (Пансофия, или философское воспитание) профессора Ростокинского университета Лоренберга. Но особенно сильное и увлекательное значение для Коменского имела идея Бэкона Веруламского, развитая им в сочинениях под общим заголовком «Magna instauratio scientiarum» (Великое восстановление наук), в частности в сочинениях «De dignitate et augmentis scientiarum» (О достоинстве и росте наук) и «Novum organum» (Новый органон).

Коменского увлекают успехи наук и искусств его времени. Присоединяясь к мнению, что в его «век» науки «процвели так, как никогда раньше», что его век есть «век науки», он примыкает к той точке зрения, «что может заблистать надежда на еще больший свет» (§ 3.).

На протяжении всего «Предвестника всеобщей мудрости» Коменский неоднократно обращается к Бэкону Веруламскому, этому, по выражению Карла Маркса, «истинному родоначальнику английского материализма и вообще опытных наук новейшего времени». В одних случаях он называет «поразительным» (mirabilis) его «Органон» и считает «безошибочным» открытый Бэконом «способ исследования подлинной природы вещей» (§ 47); в другом случае он видит в «открытой славным Веруламием искусной индукции» «поистине» «путь для проникновения в тайны природы» (§ 63). В третьем месте Коменский ссылается на авторитет Веруламия в раскрытии основного порока формальной ходячей логики. Наконец, следует отметить, что Коменский среди своих предшественников называет Бэкона Веруламского вместе с Фомой Кампанеллой «славными восстановителями философии» (philosophiae restauratores gloriosi) (§ 97).

Таким образом, не подлежит сомнению, что по своим основным установкам Коменский примыкает к наиболее передовому, прогрессивному научно–философскому течению своего времени.

Идея пансофии у Коменского непосредственно примыкает к его дидактическим взглядам. Целью этой работы он ставит «новым начертанием универсального, истинного и основательного образования» «побудить» «к улучшению чего–либо из теперешнего устройства учебного дела».

А основное, чего нехватало учебному делу в эпоху Коменского, заключалось, по неоднократным разъяснениям Коменского, в полной неопределенности как задач образования, так и в особенности объема и содержания образовательного материала, а в связи с этим — и правильного метода преподавания. Эта неопределенность шла еще с раннего средневековья. В эпоху Коменского она усилилась растерянностью перед богатством и разнообразием нового образовательного материала, развернутого перед культурным человечеством эпохой возрождения наук и искусств. Перед культурным человечеством со всей ясностью открыты были совершенно неизвестные в эпоху раннего средневековья три новых мира: мир истории, мир природы, мир человеческой личности. Они говорили о себе в восстанавливаемых памятниках античного искусства и греко–римской изящной исторической и философской литературы, в открытии огромной части света с своеобразиями и богатствами девственной природы, в установленной астрономами новой картине небесных светил и всего мира; они вызывали восторг и удивление музыкальной звучностью лирической песни и творческой изобретательностью в произведениях новой техники и в новых философских трактатах.

И все это богатство и разнообразие трех миров шло мимо школы, не находя для себя никакого отражения в образовательном материале даже самых лучших учебных заведений.

Однако для того чтобы сделать эти достижения если не предметом изучения в школе, то хотя бы только легко обозримыми, нужно было привести их в какую–то систему. Труды Коменского по пансофии как раз и были направлены на то, чтобы систематизировать все достижения культурной жизни и научной мысли его времени. При этом Коменский исходил из совершенно правильной мысли, что «вещи…, как и самый мир,… состоят из немногих элементов и их немногих различий в формах, и все изобретения искусства могут быть сведены к определенным родам и определенным сочетаниям» (§ 99).

На службу этой идее Коменский хочет поставить и метод учебных занятий. Он разделяет с передовыми умами своей эпохи стремление «довести метод занятий до такого совершенства, чтобы при помощи его можно было постепенно и с наименьшим трудом внушить умам все, достойное звания людей», т. е. отыскать «способ быстро обучать всех всему» (§ 5). В успешном осуществлении этих поисков Коменский находит основание к тому, чтобы признать свою эпоху давно ожидаемым, блестящим «Золотым веком».

Гносеологические и методологические принципы у Коменского для пансофии те же, что и в других его педагогических сочинениях: «чувство, разум и божественное откровение» (§27). Следует, однако, заметить, что к «божественному откровению» Коменский предлагает прибегать только в тех случаях, когда первые два принципа (чувство и разум) оказываются бессильными постигнуть какие–либо явления (§ 29). И решающую роль Коменский приписывает все–таки чувству. Чтобы преодолеть разноголосицу мнений, произвольные толкования вещей и «внешние о них свидетельства» авторитетов, Коменский предлагает обращаться к свидетельству самих вещей, как они отражаются в наших чувствах, так как «сами вещи не могут запечатлеваться в чувствах иначе, чем так, как они есть» (§ 29).

В поисках полной достоверности, правильности и соответствия теорий действительному миру Коменский не щадит и самих «догматов». «Они, — пишет Коменский о догматах, — могут создаваться и разрушаться, так как они придуманы не в соответствии с неизменной нормой вещей, а согласно неповоротливому правилу того или иного мозга» (§ 28).

Коменский предполагает дать в «Пансофии» расположение материала, аналогичное с расположением материала в математике. «Как у математиков из доказанной теоремы выводится научное положение, а из доказанной проблемы вытекает следствие, так и из предписаний пансофии должно безошибочно следовать познание и действие» (§ 92).

Соблюдение такой строгой последовательности материала «Пансофии» дает в результате и огромные дидактические результаты. «Философия, построенная таким образом, — пишет Коменский, — будет: 1) легкой для усвоения, ибо в ней одно будет вытекать из другого; 2) истинность ее будет прочной, так как все последующее будет основываться на предыдущем; 3) она будет чрезвычайно полезна в применении, так как в ней отлично раскроются основания всего мыслимого» (§ 89).

Пансофию Коменский предназначает «для всего человеческого рода», для всех людей без различия сословий, возраста, пола, языка, «ибо все, рожденные людьми, должны быть направляемы к одной и той же цели — к славе божией и своему собственному блаженству, и из этого нельзя исключить никого: ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, ни старика, ни знатного, ни плебея, ни ремесленника, ни селянина» (§ 122). По этим соображениям Коменский предлагает, чтобы мудрость, или пансофия, преподавалась не только в школах и не только на латинском языке, мало доступном широким слоям населения, но и на собственном языке каждого народа (§ 123). Отсюда Коменский изменяет и самое название сочинения. Вместо первоначального задуманного заглавия Ianua… («Дверь» мудрости), он склоняется назвать его словом Porta… — «Врата» мудрости. В дверь проходят поодиночке, а через ворота люди могут входить «целыми толпами».

На протяжении всей работы Коменский много говорит о боге и о религии. Конечно, он был человеком верующим, — к тому же и пастырем одной из реформированных церквей. Однако, несмотря на это, он дает целый ряд новых, прогрессивных мыслей; таков его горячий призыв к изучению, природы, его соображения о чувственном восприятии и о практике как критерии истины (см. в настоящем сочинении § 115), его широкий демократизм, исходящий, правда, из идеи равенства всех людей как созданий божиих и потому требующий равенства в образовании. Из этого демократизма Коменский выводит требование писать и давать всем научное знание на родном языке каждого (см. последние параграфы этого сочинения) и т. д. И это делает Коменского одним из борцов за лучшие идеалы, общие трудовому человечеству вcех веков.

Работы Коменского по пансофии находились еще в самой начальной стадии, когда, вопреки всяким предположениям Коменского, в силу сложившихся обстоятельств, они оказались опубликованными в печати. Произошло это следующим образом.

Два молодых человека из общины «чешских братьев» в Лешно были посланы для довершения научного образования в Англию и были там представлены известному в то время просвещенному коммерсанту–меценату Самуилу Гартлибу.

При приеме этих молодых людей Гартлиб спросил у них, чем занимается Коменский и каково его общее положение. Студенты ответили, что Коменский намерен писать «Пансофию», а живет, как и все изгнанники, бедно. Гартлиб устроил студентов в Оксфордский университет, а Коменскому послал теплое письмо и некоторую сумму денег. Коменский письменно поблагодарил Гартлиба, и между ними завязалась переписка. По предложению Гартлиба, Коменский послал ему детализированный набросок своей работы по Пансофии, к которому он присоединил и оглавление «Великой Дидактики». В течение нескольких месяцев Коменский напрасно ожидал ответа от Гартлиба и уже решил было, что его письмо и материалы затеряны или что Гартлиб не придает никакого значения посланным работам. Как вдруг он получил пакет с книгой из Дании. Велико было изумление Коменского, когда, вскрыв большой пакет, он нашел в нем том книги, озаглавленный Conatuum Comenianorum Prae ludia ex Bibliotheca S. H. Porta sapientiae reserata, sive Pansophiae Christianae Seminarium. (Введение к опытам Коменского из библиотеки С. Г.[24]. Открытые врата мудрости, или Семинариум христианской Панрофии). В предисловии, написанном Гартлибом, сообщалось, что это сочинение издано в Оксфорде с одобрения университетского канцлера. В письме к Коменскому Гартлиб извинялся за поспешность издания и объяснял это техническими соображениями, сообщал также, что соображения Коменского направлены на одобрение ученых всех других европейских стран и представителей различных религиозных сект с целью возбудить интерес и найти покровителей (меценатов) для реализации этого проекта. Больше того, так как одному человеку невозможно выполнить такую задачу, Гартлиб полагал бы необходимым подобрать в качестве помощников Коменскому, 6–8 ученых, которые могли бы посвятить себя чисто научной работе и систематизации уже достигнутых знаний. Наконец, так как одно поколение не в силах осуществить весь план работы, Гартлиб предлагал, по идее Бэкона, основать коллегию для универсального изучения достижений наук и искусств.

Посылая свою рукопись, Коменский не имел в виду опубликование ее в печати. Но при создавшихся условиях ему ничего не оставалось делать, так как книга была уже в руках читателей. Благодаря тому же Гартлибу эта книга через два года, в 1639 г., вышла вторым изданием под названием «Pansophiae Prodromus» (Предвестник всеобщей мудрости). Скоро книга была издана также в Париже, Лейдене, и в 1642 г. появился ее перевод на английский язык.

Книга привлекла внимание всей просвещенной Европы. «Каждый угол Европы, — писал Гартлибу профессор математики в Гамбурге Ж. А. Тасс, — горит желанием изучать пансофию или лучшую дидактику. Если бы Коменский не имел ничего более, то и того было бы достаточно, что он дал такой толчок умам»[25].

Идея пансофии Коменского оказалась и в поле зрения крупнейшего из философов того времени Декарта. Ознакомившись с «Pansophiae Prodromus» и оценивая эту работу, Декарт признает, что Коменский является «человеком сильного ума и большой идеи и, сверх того, обнаруживает благородную ревность к общественному благу». Он полагает что «Коменский мог бы разрешить проблему, которую он изложил лучше, чем кто–либо другой; только образцы, которые он представил, не достаточны, чтобы подать большую надежду». Декарт сомневается, чтобы в одной только книге можно было изложить все знания в целом и не одобряет, что автор хотел бы «соединить религию и истины Откровения с знаниями, которые добываются естественным разумом, и что он изображает какую–то универсальную науку, к которой склонны были бы и которую были бы в состоянии усвоить юные школьники в возрасте до 24 лет». По его мнению, «не следует применять священное писание для той цели, для которой бог не предназначил его, следовательно, не нужно злоупотреблять им». Он заканчивает свое письмо, однако, предположением, что «автор не намерен ни пользоваться библией в этом смысле, ни смешивать священные предметы с обычными; во всем остальном его намерения обнаруживают столько хорошего, что если даже ему чего–либо еще недостает, он не лишается права на высокое уважение»[26].

В 1641 г. Коменский был приглашен в Англию. Это приглашение состоялось по распоряжению парламента. Представление об этом в парламент было сделано в самых хвалебных выражениях по адресу Коменского, какие только были свойственны XVII в. Вместе с Коменским был приглашен Жан Дюри из Лейдена, работавший над вопросами мира среди реформационных церквей. В представлении в парламент было сказано: «Оба они великие труженики на пользу истины и мира, зарекомендовавшие себя своей ученостью, благочестием и честностью: Коменский начертил прекрасный плац и подготовил основания для возведения здания человеческой и божественной истины, для того чтобы облегчить человечеству в целом достижение истинного познания полезных вещей; что касается Дюри, то его неоценимая работа, направленная в пользу мира реформационных церквей, получила одобрение выдающихся богословов»[27]. Вместе с тем английский парламент принял постановление об организации ученой коллегии для разработки Пансофии под руководством Коменского и при участии ученых других стран. Но в это время в Англии разгоралась гражданская война, и вопросы культуры были отодвинуты на второй план.

Ожидая исхода политических событий в Англии, Коменский получил весьма любезное приглашение от Людвига Геера перебраться в Швецию, чтобы целиком отдаться научной работе. Английские друзья советовали ему принять приглашение, однако с тем, чтобы при изменившихся политических обстоятельствах он вернулся в Англию.

Заслуживают упоминания напутствия, с которыми отправляли Коменского в Швецию его английские друзья. Как об этом пишет сам Коменский, эти напутствия сводились к следующему: «во–первых, не отвлекаться от пансофических занятий какими–либо второстепенными занятиями; во–вторых, не терять времени на чтение, но заниматься самостоятельными исследованиями; они ожидали от него нового анализа, а не компиляций, как бы блестящи они ни были»; наконец, они требовали от него «вести исследования одному… не искать сотрудников и не передавать им дела до возвращения в Англию».

Планы самого Коменского и его друзей оказались, однако, неосуществленными. Дальнейшие обстоятельства жизни Коменского сложились так, что он мог заниматься Пансофией только урывками среди работ филологического и педагогического характера. Да и то, что индивидуально было подготовлено Коменским по Пансофии, безвозвратно погибло в числе многих других неопубликованных рукописей в огне военного разгрома поляками города Лешно в 1656 г. Таким образом, опубликовываемый нами предварительный очерк «Пансофии» является единственным источником для раскрытия идей Коменского в этой области.

Кроме упомянутых выше изданий, «Предвестник всеобщей мудрости» был опубликован при жизни Коменского в Амстердамском издании его педагогических сочинений (См. Opera didactica omnia, pars I, p. 403–454).

На чешском языке, в переводе Зубека с латинского, это сочинение было издано в Праге в 1879 г.

Немецкий перевод см. в Richters Pädagogische Bibliothek, В. XI. — Comenius Werke, II, Leipzig 1892.

На русском языке это сочинение появляется впервые. Для нашего .перевода мы воспользовались последним изданием этого сочинения на латинском языке. См. том I. Veskerych Spisuo Jana Amosa Komenskeho, под ред. d–r Jos. Reber’a и d–r' Jan. К. Noväk’a, V Brne 1914.

(Pansophiae Prodromus), в котором основательно, ясно и изящно доказываются необходимость, возможность и польза этого удивительного и поистине несравненного труда

(Издано в Лондоне в 1639 году.)

1) Экклез. 5, ст. 18: В большом деле, как и в малом, не следует ничего упускать из виду.

2) Цицерон, Письмо к Атт. (из Фок;) Ούδέν γυκυτρον ή παν είδέναι

(Нет ничего приятнее, чем знать все).

ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ В Opera didactica omnia, 1, р. 403.

Человеколюбивейшие читатели!

Если стих поэта «excitat auditor stiidiiim landataque virtus crescit» справедлив, то он должен был бы оправдаться и в применении ко мне: такое множество столь лестных отзывов (за выполненное мною, по–моему, не столь уж большое дело) должно было подстегнуть меня к труду более крупному и лучшему. Поэтому я стал размышлять, не получу ли я равное одобрение, если попытаюсь предложить нечто такое, в чем больше действительного (realioris) знания и глубокой мудрости, но что сведено к подобной же гармонии? Так появилось желание составить «Дверь вещей», или «Врата мудрости», которые послужили бы юношеству для того, чтобы, научившись при помощи «Двери языков» различать вещи с внешней стороны, оно привыкло затем рассматривать их внутренние свойства и обращать внимание на то, чем является каждая вещь по своей сущности. Я стал надеяться, что если бы такое изучение охватило все (включив в себя все необходимое для знания и действия, для веры и надежды), то могла бы составиться некоторая прекраснейшая и доброполезная Энциклопедия (или Папсофиола). Когда через некоторых моравских студентов, отправившихся в Англию, узнали о моем плане, выдающийся муж Самуил Гартлиб попросил от меня в письме некоторый очерк будущего труда. И я сообщил ему нижеследующую «Прелюдию пансофии», в которой коротко и ясно доказываю необходимость, возможность и исполнимость (если за дело примутся по определенному плану) всеобщей мудрости.

Всем, кто любит премудрость, свет и истину, привет и благословение от Христа — источника мудрости, света и истины.

Похвала мудрости.

1. Что мудрость (которая, по Аристотелю, есть знание многих и удивительных вещей, по Цицерону — познание вещей божественных и человеческих и причин, от которых они зависят, и, наконец, по Соломону — научающая всему художница всех вещей) с древнейших времен была прославляема великими похвалами — об этом не могут не знать те, кто стремится к ее изучению. Она, как говорит мудрейший из смертных, ценнее всех богатств, с ней нельзя сравнить ничего, к чему люди стремятся; в ее правой руке долгота дней, а в левой — богатство и слава; пути ее прекрасны, и все тропы ее миротворны; древо жизни принадлежит тем, кто ее приобретает, и блаженны владеющие ею (Притч. 3, 13–18). Цицерон говорит: «Роду смертных не дано и не будет дано никакого более высокого блага». Гораций пишет: «Мудрец в конце концов уступает только одному Зевсу: он богат, свободен; он пользуется уважением, он прекрасен; наконец, он царь царей».

Почему мудрость так ценят.

2. Если ты спросишь, почему так ценят одну эту добродетель, то тебе ответят следующим образом. Сенека говорил, что без изучения мудрости никто не может жить не только хорошо, но даже и сносно. Цицерон считал, что мудрость есть мать всех искусств — она научает нас прежде всего богопочитанию, потом праву, коренящемуся в общежитии человеческого рода, а также скромности и силе духа; она отгоняет от ума, словно от глаз, туман, и мы начинаем видеть все — высшее и низшее, первое, последнее и срединное. Наконец, она есть врачевание духа. А Соломон прибавляет, что мудрость укрепляет мудрого больше, чем десяток князей (Еккл. 7, 19), что она есть неисчерпаемое сокровище и кто к ней прибегает, тот заключает дружбу с Богом, приблизившись к нему благодаря просвещению, потому что Бог любит только тех, кто живет с премудростью (Премудр. 7, 14, 28).

Изучение мудрости.

3. Поэтому правильно самые выдающиеся из людей во все века, отложив заботу о вещах преходящих — о богатстве, об удовольствиях, о почестях, направляли свои мысли, желания и занятия на то, чтобы, отдаваясь созерцанию вещей, понять все, что доступно уму, и на этом основании овладеть миром. Такого рода люди представляют собой среди остальной толпы смертных то самое, чем является дар мудрости среди других данных смертным благ: это блестящие драгоценные камни, светила во мраке мира, разгоняющие темноту. Итак, надо с благодарностью признать дело божественного милосердия: Бог не только открыл нам театры своей премудрости, природу и Писание, но и снабдил нас орудиями для их созерцания и для уловления света премудрости, а также восполнил в Откровении своим божественным чувством и разумом недостатки нашего ощущения и разумения. Мы обязаны божественной милости также и тем, что научные занятия (litterarum stndia), которые помогают этому изучению мудрости и благодаря которым мудрость от других людей переходит к нам, сохранились до нашего времени и даже в наш век процвели так, как никогда раньше, и не без основания наш век гордится тем, что он век науки (eruditionis), причем блестит еще надежда на еще больший свет.

Мудрость приходит с зрелыми годами.

4. С миром должно необходимо случиться то же что происходит и с человеком: мудрость приходит к нему только в его зрелые годы.

Да по природе вещей иначе быть не может, так как мудрость приобретается благодаря долгому опыту, а опыт требует и продолжительного времени, и разнообразия обстоятельств. Чем больше человек живет, тем с большим количеством вещей он имеет дело и тем больше увеличивается его опыт, а через опыт — и его мудрость; согласно Сираху: «Муж, опытный во многом, будет иметь и большое понимание». То же говорит и поэт: «Опыт через разнообразную практику создал искусство»[28].

Надежда на более блестящую мудрость.

5. Итак, в наше время мы научены таким опытом какого не имела никакая прежняя эпоха; почему же нам не возвыситься мудростью? Не только благодаря типографскому искусству (которое Бог не без тайного смысла приберег для последних времен) выпущено в свет и стало известным все мудрое, что думали древние и что ранее было неизвестным, но и сами современные люди — под влиянием новых обстоятельств — стали прокладывать новые пути; и мудрость удивительно обогатилась и обогащается со дня на день разнообразным опытом, как это предсказал Бог относительно последних времен мира (Дан. 12, 4). У всех народов появилось такое стремление открывать школы, какого не запомнит история ни одной из прежних эпох. Благодаря этому на всех языках и у всех народов стало появляться так много книг, что они стали попадать в руки крестьянам, женщинам, тогда как раньше много книг, купленных за большие деньги, могли иметь, да и то с трудом, лишь образованные и богатые люди. Теперь же у некоторых появляется стремление довести метод занятий до такого совершенства, чтобы при помощи его можно было постепенно и с наименьшим трудом внушить умам все достойное человеческого познания. Если это произойдет (па что я надеюсь) и если будет найдено искомое, то есть способ быстро обучать всех всему, то я не вижу, что помешает нам приветствовать и с благодарностью встретить наступление предсказанного и давно ожидаемого уже блестящего золотого века.

Что еще желательно для наступления мудрости.

6. Однако, как кажется, для достижения цели не хватает еще одной важнейшей вещи: чтобы подобно тому, как мы пришли к весьма полезному руководству для более легкого изучения языков (опубликованному недавно в «Двери языков»), подобным же образом изобрели «Дверь самих вещей», т. е. некоторый способ легкого усвоения умом всех известных до сих пор искусств и наук.

Прежде всего я докажу, что более чем необходимо начать об этом серьезное размышление, если только мы стремимся к благоразумию в ведении человеческих дел. Потом я попробую найти способ осуществления столь важного начинания. Наконец, я объясню, по какому случаю и с каким успехом я предпринял этот столь необычный труд.

Мудрость является целью изучения наук (literarii studii).

7. Прежде всего я считаю несомненным, что то изучение наук, которым в настоящее везде занимается юношество, должно воспитывать умы для достижения мудрости: вне этой цели оно может быть только суетою сует. Решим ли мы, что к знанию надо стремиться для удовлетворения любопытства, или же для забавы ума, или чтобы отличиться и выдвинуться, или для выгоды и достижения внешних благ — во всех этих случаях мы будем поступать нелепо, будем ставить на место высокого, божественного дара вещи низменные и преходящие. Поэтому решим, что надо искать мудрости. А так как мудрость именуется художницей (artifex) всего, которая научит всему (Премудр.; 7, 21), то очевидно, что путем наук и искусств мы должны идти ко всеобщему познанию вещей, к пансофии (παυσοφια), т. е. к полной, все в себе заключающей и во всех частях согласной с самой собою мудрости: не должно остаться не изученным ничто — ни явное, ни сокровенное (Премудр. 7, 21), чтобы человеческий дух поистине стал тем, чем должен быть: образом всемудрого Бога.

Во–вторых, так как мудрость дает, как говорится, юношам разум и науку (Притч. 1, 4) и так как ее пути суть пути приятные (Притч. 3, 17), то очевидно, что изучение мудрости должно происходить без преткновений и терниев, должно быть гладким, удобным, доступным для всех, настоящим наслаждением.

В–третьих, путь мудрости называется блистающим светом (Притч. 4, 18), и поэтому он должен быть свободен от мрака заблуждений.

В–четвертых, сказано, что мудрость дает человеку понимание его пути (Притч. 42 18) и всего, что он делает (Втор. 29, 9), откуда следует, что изучение мудрости должно подготовлять умы ко всему, что случается в жизни, как в действии, так и в претерпевании. Наконец, говорится (Притч. 3, 13), что мудрость делает людей блаженными, подводя к Богу, источнику вечного блаженства. Поэтому изучение ее должно подталкивать к исканию Бога, указывать пути его нахождения и готовить узы любви к теснейшему единению с ним. Иначе все будет бесполезно. И если мы в конце концов отклонимся от этой цели, то лучше нам ничего не знать и даже вовсе не родиться.

Обычные занятия науками не соответствуют своей цели.

8. Посмотрим же, обеспечивает ли все это обычный вид занятий, чтобы, заметив недостатки, можно было проще начать размышление об улучшении дела.

На то образование, которым теперь кичатся школы и которое они предлагают, многие и много жалуются, что оно представляет собой нечто расточительное, если его сопоставить с краткостью быстротекущей жизни; оно требует больших усилий от средних умов; в смысле охвата материала оно слишком узко и в отношении тонкости и основательности истинного познания вещей — во многих отношениях несовершенно и недостаточно. Более разумные люди уже заметили, что оно недостаточно отвечает своей цели, редко приходит на помощь серьезным жизненным задачам и по большей части заканчивается только предположениями, спорами и туманными неясностями. Раньше, чем перейти к исследованию средств исцеления, мы должны показать, что все это мы говорим не для красного словца, но все именно так в действительности. Изучение мудрости, как оно поставлено сейчас и как оно практикуется в школах, не соответствует

1) нашей жизни вследствие чрезмерных затрат времени по поговорке: «Искусство долго, жизнь коротка»;

2) силам нашего ума вследствие его трудности;

3) самим вещам ввиду множества заблуждений;

4) жизненному применению вследствие чуждости образования, тому, что происходит в обычной жизни;

5) самому Богу вследствие недостаточной подчиненности всего стремлению к вечности.

I. О растрате времени.

9. Первое соображение, относительно недостатка времени, я заимствую из всеобщего убеждения: кто не повторяет гиппократовского выражения «Жизнь коротка, а искусство долго»! Второе мое основание — огромное количество книг с описаниями вещей. Боже милосердный! Какие огромные томы написаны по всем почти вопросам! Если бы их собрать вместе, то получилась бы такая громада, что только на их перелистывание нужны были бы тысячи лет. Третье: само дело показывает, что теории разрослись выше способности объять; среди множества ученых, которыми полон мир, можно найти едва лишь одного на сто или одного на тысячу, который вкусил бы универсального образования и мог бы разумно сообщить что–нибудь обо всем, что имеет место в деяниях божиих, а также и в делах человеческих. Пансофы и всеведцы (πάνσοφοι et παμμαυετς ) встречаются столь редко, что даже и люди много знающие (πολυμαυετς) и полигисторы считаются за чудо.

Одностороннее образование.

Отсюда эта обычная односторонность образования, когда люди выбирают себе ту или другую отрасль искусства или науки, а с остальными не знакомятся вовсе. Можно найти богословов, которые едва удостаивают бросить взор на философию, философов, совершенно не уважающих богословие; юристы по большей части вовсе не интересуются естествознанием, а медики, в свою очередь, пренебрегают вопросами права и справедливости. Каждая отрасль знания отмежевала себе особое царство, не считаясь с общими, достоверными и незыблемыми основаниями и законами, равно связующими все. Но даже и в самой философии один выбирает себе одно, другой — другое. Одни хотят изучать природу вещей, оставаясь невеждами в математике; другие — наоборот. Некоторые хотят быть нравственными философами, ничего не смысля в философии природы; хотят заниматься логикой, красноречием, поэзией люди, совершенно не имеющие сведений в реальных науках. Кто не знает, что дело обстоит именно так? И кто не замечает того, что такое разделение искусств, наук и специальностей исходит из предположения, что уму одного человека невозможно в достаточной степени охватить все? Как будто бы Бог создал человека, господина вещей, до такой степени не соответствующим вещам! Я не говорю этим нелепости, будто один человек может быть выдающимся во всем; однако я убежден, что он может знать все в меру необходимости, а быть выдающимся специалистом в своей области может и должен каждый, даже средний ум.

II. О трудности.

10. А вот свидетельства трудности изучения (ибо нелегко усвоить даже и ту частицу образования, которой каждый хочет овладеть). Во–первых, опять же всеобщие жалобы, причем жалуются не только дети, изучающие искусства, но и учителя. Затем — сами школы, полные крика, побоев, синяков. А ведь Священное писание рекомендует нам мудрость и изучение мудрости в качестве отрады и радости. И по–видимому, древние так это и понимали, так как они обычно называли образовательные учреждения «научными играми» и «школами», что значит «досуг». Что же удивительного, если, как мы видим, «школы» превратились в места мучений, а «игры» — в крестные муки! Я спрашиваю: от чего это могло произойти, если не от тягостей и трудностей учения! Вследствие этого не только обучение требует большого труда, но и большая часть обучающихся, получив к нему отвращение, страстно стремится вон из школы, как из толчейных мельниц[29], чтобы никогда не возвращаться к научным занятиям, тернии которых они испытали, тогда как школы должны были бы быть садом и общей утехой человеческого рода. Наконец, можно и на практике видеть то же. Ведь действительно, кто не знает того, что какой–либо язык легче изучить на практике в человеческой толпе, чем изучая его в течение нескольких лет в школе? Почти то же самое надо сказать и относительно понимания вещей.

III. Об обманчивости истины заключающейся в разрозненных знаниях.

11. Мудрейшие из людей давно уже отмечали, что истина трудна; они жаловались на то, что она глубоко скрыта, жаловались до такой степени, что некоторые решались утверждать, что нельзя знать наверное и без ошибки. И справедливость этого положения подтвердили своим примером те самые люди, которые осмеивали его как безумие, приписывая себе достоверное знание вещей: что бы ни начинал утверждать кто–либо из философов, то вскоре разрушал кто–нибудь другой; путанице и по сей день нет конца. Все в науке полно разногласий, противоречий, споров. Разве это не свидетельство того, что истина везде шатка? Правильно этот самый аргумент привел Иосиф[30]в сочинении против Аппиана, сказав, что мудрость евреев истинна, а мудрость греков пуста, так как первая всегда оставалась единой, а вторая дробилась на секты [и школы]. Ибо истина может быть только единой и простой; заблуждение же может иметь тысячу видов. Если еще и в наше время в богословии и философии появляется столько школ и самым упорным образом защищаются совершенно различные между собой мнения о вещах, то разве это не самое достоверное свидетельство, что и сейчас покрыто еще глубоким мраком неведения все то знание, которым гордится наш век? При этом мы предполагаем, что никто из «знающих» людей не ошибается добровольно и не бунтует против света, как говорит Иов (24, 19). Наконец, свидетельством являются и все выходящие в свет в столь большом количестве книги, которые суть не что иное, как искры, высекаемые столкновением умов и рассыпающиеся во все стороны, причем каждая надеется, что она зажжет пламя. Однако до сих пор еще не зажглись истинные факелы, и эта постоянная тьма разногласий и сомнений еще не показывает восхода сияющего солнца истины.

IV. О малой пользе для жизненных дел.

12. У нас есть свидетельства видных мужей о том что науки в том виде, в каком они обычно преподаются, недостаточно приспособлены к потребностям повседневной жизни. Философия, говорит один знаменитый писатель[31], обращена к школам, и нет человека, который обратил бы ее к потребностям жизни; она устрашает своими хитросплетениями и занимается только завязыванием и развязыванием узлов, сделанных ею же самою; она предлагает человеку хлеб из камня, который ломает зубы и утомляет умы колючими пустяками. А вот что говорит другой автор: изучение философии представляет собой в настоящее время не что иное, как трудное и хлопотливое ничегонеделание; оно приносит мало пользы: это верчение белки в колесе, при котором люди постоянно бросаются головой вниз, не двигаясь в то же время с места; то же самое делаем и мы, когда философствуем; много трудясь, мы мало чему научаемся, да и это немногое делает нас не лучше, а часто хуже. Что это совершенно так, говорит опыт. Люди образованные не только редко превосходят необразованных в стремлении к добродетелям (которые являются основой гражданского общения), но даже по большей части оказываются ниже их в отношении пригодности к задачам жизни. Я говорю не только об одних грамматических буквоедах: относительно большинства стремящихся ввысь философов и богословов справедливо, что, хотя в своих отвлеченных умозрениях они кажутся себе орлами, в делах жизненных и общественных они не более, как кроты. Отсюда и вышла поговорка: «Хороший схоластик — плохой политик». Между тем школа должна была бы быть преддверием жизни.

Метафизика.

13. Беру, в частности, метафизику. Известно, какими похвалами превозносится до небес изучение ее как самого прочного основания и самого блестящего завершения мудрости. И если мы правильно оцениваем вещи, это так и есть. Однако царица наук устрашает такими шипами и закутана в такой мрак, что лишь немногие усваивают ее тонкости, да и те, кто усваивает, совершенно не умеют применить их к наукам низшего порядка, и получается, что она остается только в своих собственных пределах и не приносит никакой пользы для человеческих дел, кроме минутного удовольствия, которым она тешит своих приверженцев. Поэтому же, далее, некоторые от нее отрекаются совершенно и изгоняют ее не только из сферы философии (как, например, сторонники Петра Рамуса), но даже и из академий как бесполезный груз бесплоднейшей суетности. Иоганн Ангелий Верденхаген свидетельствует, что шведский король, славной памяти Густав–Адольф (который, как показывают его подвиги, был рожден для дел, а не для пустяков), государственным эдиктом изгнал из своего царства всякие занятия метафизикой: ни один книгопродавец под страхом конфискации не имел права ввозить такие книги; никто из подданных не смел их читать, чтобы государство не поддавалось чарам нового варварства и чтобы государь не получил вместо деловых людей пустых спорщиков и толкователей.

Логика и риторика.

14. Изучение логики и риторики должно было ближе подойти к потребностям жизни, так как эти науки провозглашают своей специальностью изложение правил мышления и речи (этими двумя видами связи обнимается весь человеческий мир). Однако само дело неопровержимо свидетельствует, что мнение Аконтия[32]совершенно справедливо. Он говорит: диалектиков везде множество; но если посмотришь на их сочинения и споры, то найдешь, что всего меньше там диалектики. И еще: ты можешь видеть множество людей, хорошо обученных предписаниям риторики; и хотя бы их речь была уместной, красивой, изящной, обильной, однако для ее убедительности ты пожелаешь в ней больше силы и твердости. Таковы же отзывы и об остальных искусствах и науках: мы занимаемся ими больше, чем требуется для хорошего отправления житейских дел.

О многочисленных отклонениях от высшей цели — Бога.

15. Наконец, нужны ли свидетельства о том, что наши научные занятия не организованы так, чтобы вели нас прямым и безошибочным путем к нашей конечной цели — к Богу? Ярче всех свидетельств в наших академиях налицо безбожие, полное разнузданности, тщеславия, расточительности, ссор и всяческого своеволия. Далее, и само учение, какое там преподается, — увы! — для многих является не чем иным, как поводом для лукавства, инструментом для совершения в течение всей своей жизни несправедливости, так что относительно большого числа наших ученых справедливо то, на что жалуется Бог: «Они мудры на то, чтобы делать зло; делать же доброе они не умеют» (Иер. 14, 22). Таких людей их мудрость ведет к погибели. Сюда относится божественное слово о том, что избрано немного мудрых, так как мудрость мира сего есть безумие перед Богом (1 Кор. 1, 25–28). Мы же, чтобы не ощущать настоятельность этого божественного слова, беззаботно толкуем его в том смысле, что оно относится к языческой мудрости, но при этом не стремимся сами к иной мудрости. В самом деле, та мудрость, которую до сих пор предлагают нам школы, почерпнута из язычества и заражена змеиным ядом. Она только ищет такого знания добра и зла, которое надмевает, а не служит любви, которая созидает. И так как в силу наследственной извращенности мы всегда более готовы извинять, чем исправлять наши проступки, то, сверх того, получается, что мы льстим себе, стараясь оправдывать испорченность своей природы, думая, что мы не можем измениться, потому что мы испорчены. Как будто бы не должен был быть противоядием для этой испорченности страх божий, который Бог столько раз объявлял началом и концом мудрости.

Резюме

16. Итак, обычно практикуемые научные занятия:

1) дают бесконечную работу;

2) рассеивают ум своей чрезвычайной запутанностью;

3) являются постоянной школой заблуждений;

4) представляют собой помеху в житейских делах;

5) наконец, что всего более печально, дают многообразные поводы к тому, чтобы уклоняться от Бога.

О средствах против этого.

17. Об этом столь бедственном состоянии наук и занимающихся ими ученых уже давно жалели некоторые лучшие люди; они старались отыскивать различные средства против этих болезней. Одни советовали отбросить всю античную мудрость, заимствованную от язычников; другие настаивали на том, чтобы сделать отбор и использовать искусства и философию лишь в очень небольших размерах; некоторые, каждый по–своему, хотели предпринять реформу и переработку всех наук. Поистине всякий, кто может помочь советом или делом, пусть поможет; это более чем необходимо. Во–первых, надо, чтобы познание той малости, которую дают общераспространенные науки, обходилось без чрезмерных трудов; если уж надо затратить труд, то он должен принести более обильные плоды. Затем нам надо защищать себя и науки от порицаний необразованной толпы: когда она замечает, что те, кого предпочитают ей, называя их людьми образованными, вовсе не превосходят ее жизненным опытом, благородством нравов, благочестивым рвением и часто едва поспевают в этом отношении за более простыми, она либо поднимает их на смех, либо начинает выказывать презрение к научным занятиям. И наконец, нужно, чтобы мы не навлекли на себя гнева Бога, который, послав нам с неба дар мудрости, хочет восстановить в нас свой образ, а мы употребляем столь божественный дар не во славу его.

Отыскание причин столь большого зла.

18. Однако, так как неблагоразумно лечить болезнь, не узнав ее причину, мы должны посмотреть, не можем ли мы с уверенностью проникнуть до корней великого зла, от которого страдает дело науки, и открыть их, чтобы потом надежнее перейти к средствам исправления. Поэтому я скажу, каковы, по моему мнению, причины отдельных уже перечисленных нами зол; а вместе с тем и объясню, что им надо противопоставить в качестве противоядия.

Излишняя затрата времени имеет три причины.

1. Слишком большую примесь не необходимого.

19. Излишняя затрата времени на научные занятия, как они обычно происходят, возникают, по–видимому, от трех причин. Во–первых, от небрежности в различении необходимого происходит то, на что жаловался Сенека: что мы не знаем необходимого потому, что изучаем не необходимое. Так это и есть. Если из наших занятий исключить то, что менее необходимо, то у пас было бы в распоряжении, по меньшей мере, вдвое больше времени и мы затрачивали бы вдвое меньше труда.

Что не необходимо.

Не необходимым надо считать: во–первых, все, что можно не знать без ущерба для образования; такова большая часть тех пустяков, которые заимствованы у язычников: например, имена богов с их лживыми историями и тому подобными баснями. Затем все, на что затрачиваются силы ума без всякой заметной пользы, каково большинство грамматических правил, которыми мучат умы детей, тратя на них целые годы, и прочие вещи, такого же сорта, которые не будут иметь никакого применения вне школы. Наконец, все хитросплетения вещей и слов не вылущивают зерна, а лишь держат его закрытым. И такого рода вещами наполнено большинство школьных книжек, которые поэтому мешают и развлекают юношество вещами, по большей части бесполезными и не необходимыми. И удивительно ли, что так редко встречаются люди, получившие более основательное образование?

2. Беспорядочность изучаемого материала.

20. Во–вторых, изучение наук является каким–то безвыходным лабиринтом, в котором большинство бесцельно блуждает среди хаотического разнообразия вещей, среди какого–то океана, в котором легче утонуть, чем его исчерпать. Это делает изучение неотчетливым, так как изучаемое не приведено в достаточно прочный и очевидный порядок. Поэтому необходимо, собрав разбросанное, сжать его в малом объеме.

Средством против этого недостатка будет, если все, подлежащее изучению — крупное и мелкое, — мы расположим в столь наглядном порядке, чтобы приступающие к изучению имели бы его перед собой так же отчетливо, как свои пальцы, и уже на основании начала могли предусмотреть и середину и конец; если они будут уверены в том, что весь океан образования они проплывут на том же самом корабле, на который они теперь всходят, вплоть до достижения желаемого совершенства.

3. Излишнее стремление к мелочам.

21. В–третьих, изучение наук делается необычайно растянутым от стремления некоторых ко всяким мелочам; им нет конца и меры как в отношении вещей, так и в отношении слов. Правильно говорит Сенека: «Нужно [для мудрости] небольшое количество предписаний — нужны предписания действительные; нужно только посеять семена: хотя они малы, но, если они попадут в удобное место, они раскроют свои силы и из ничтожества вырастут в очень большие вещи».

Трудность научных занятий имеет три причины: 1. Рабский способ постановки занятий.

22. Я считаю, что причиной того, что путь занятий кажется трудным и негладким, является то, что, во–первых, им не предшествует должная подготовка к усвоению изучаемого и не примешивается в достаточной степени к полезному приятное, для того чтобы привлечь людей: как и с чем кто приходил, так он и допускался к занятиям. С учащимися обходились не так, как обычно обходятся на пиру с гостями — гуманно и радостно, — а так, как обходятся на тяжелой работе с рабами: с криком, насилием, побоями. Ведь кулаки и палки, розги и плети были в школах самым обычным блюдом и ежедневным десертом. И что удивительного, если людей от этого тошнило и они ничего не понимали? Ведь, действительно, ничто с такой легкостью не становится трудным, как если оно выполняется против воли. Как же могли бы быть легкими занятия науками, которые проходили в состоянии дрожи и трепета? Так не обучают ни одному механическому искусству. Строгость необходимо наводит страх; страх столь же неизбежно приводит в смятение ум, так что человек не понимает, где он находится; а если он более или менее слабого здоровья, то испытывает некоторое головокружение. Поэтому, для того чтобы овладеть умами, приманить и ободрить их, нужно искусство. Искусство это состоит частью в гуманности обучающих, частью в разумности метода — для того чтобы изучение наук стало приманкой для умов и начало казаться простой забавой.

2. Способ объяснения вещей.

23. Во–вторых, значительная часть трудностей зависит от того, что учащиеся изучают вещи не посредством личного рассматривания их, а при помощи рассказа о них, содержащего в себе неясности. Эти рассказы с трудом напечатлевают в уме образы вещей и плохо удерживаются в памяти, так что либо снова из нее исчезают, либо различным образом смешиваются между собой.

Средством против этого будет представлять все на личное рассматривание и на чувственное восприятие (видимое — на восприятие зрением, объекты вкуса — на восприятие вкусом, осязаемое — на восприятие осязанием и т. д.). Я легче и прочнее запомню образ слона после однократного восприятия его самого (или, по крайней мере, его изображения), чем если мне десять раз расскажут о нем, так как:

Медленно дух возбуждается тем, что воспринято слухом;

Быстро познание того, очи что верные зрят[33].

3. Все еще имеющееся несовершенство метода.

24. Третьей и важнейшей трудностью является тот метод каким обычно передаются науки и искусства, — метод, недостаточно согласованный ни с вещам ни с человеческим умом. Все кричат, конечно, о том, что надо переходить в порядке природы, т. е. от предыдущего к последующему, от общего к частностям, наконец, от известного к неизвестному: но что есть на самом деле? Мы не видим ничего подобного: ύστερα προτερα («последующее ранее предыдущего») в действительности затемняет все искусства и науки (если исключить математику). Ибо, если бы книги, которые мы имеем, постепенно переводили ум от известного к неизвестному непрерывным поступательным движением, то читатели, стремящиеся к науке, пришли бы ко всему неизвестному столь же верно, как мог бы человек взобраться на любую самую высокую скалу, если бы в ней были сделаны ступеньки. Так как этого нет и никто не воспринимает того, о чем говорят эти книги (кроме разве людей особенно способных, которые в состоянии своим личным остроумием проникнуть в положение вещей и подняться своей собственной силой, или тех, кому то же самое устно разъясняется и так и этак и кто начинает видеть кое–что как бы сквозь туман), то это является несомненным доказательством того, что тут уму приходится идти не последовательными ступенями, не по ровному пути, что его тащат по кочкам, ямам, пещерам и расселинам.

Средством против этого будет такое построение наук и искусств, при котором везде начинали бы с наиболее известного и затем медленно и постепенно подвигались к менее известному. Тогда первые основные положения будут бросать свет на вторые, вторые — на третьи, третьи — на четвертые и так далее до конца — подобно тому как в цепи одно звено захватывает другое и тянет его. И это одно, как мы думаем, даст нам достойное вознаграждение за труд, если мы сможем настоящим сочинением показать, как это надо сделать.

Троякая причина того, что истина во всей науке страдает.

25. Для того факта, что истина не проникает весь обиход наук, можно с полным основанием указать троякую причину. А именно: I — разногласия между науками, II — недостаточную внутреннюю связь метода с самими вещами, III — частью небрежность, частью неуместную пышность выражений и стиля.

1. Разногласия между науками.

26. Итак, во–первых, я по совести свидетельствую, что в книгах, какие мне довелось читать, я до сих пор не видел ничего, в достаточной степени отвечающего величию и достоинству вещей, ничего, что исчерпывало бы всю их совокупность, хотя бы это были книги по пансофии, энциклопедии, сборники вызывающих удивление искусств (artis mirabilis), или под какими бы названиями они ни предпочли появляться. Еще гораздо меньше того видел я, чтобы весь аппарат человеческого ума строился на основания незыблемых принципов и на вечной истине, так чтобы все — от начала до конца — было внутренне связано, без всякого нарушения непрерывности истины. Ибо до сих пор никто еще, может быть, не ставил дела так, чтобы, установив и взаимно уравновесив во всех отношениях всеобщие принципы вещей, он со всех сторон (quaquaversus) окружил бы растекающееся многообразие вещей четкими пределами разумных оснований. Себе воспевают [хвалу] метафизики; себе аплодируют физики; себе создают хороводы астрономы; себе сочиняют законы этики; себе вымышляют пьедесталы политики; себе устраивают триумфы математики; для себя царствуют богословы. В отдельных специальностях и науках почти все создают себе особые принципы, на основании которых строят и защищают свои воззрения, ставя ни во что то, что другие выводят из своих предположений. И разве ветви мудрости можно оторвать одну от другой, сохраняя невредимой их жизнь, т. е. истину? Никто не должен быть физиком, не будучи в то же время и метафизиком; или этиком, не будучи ранее физиком (конечно, обладающим знанием человеческой природы); или логиком, не будучи знаком с реальными науками; или богословом, юристом, медиком, не ставши ранее философом; или оратором и поэтом, не будучи в то же время всем вышеназванным. Света, рук, правил лишает себя тот, кто устраняет от себя что–нибудь из познаваемого. Конечно, астрономы, например, никогда не осмелились бы ввести и защищать столь противоречивые и нелепые гипотезы, если бы свои предположения они черпали из общей основы истины; не было бы и других столь недостоверных и обманчивых [воззрений]. Все это передается так, что почти никто не строит чего–либо, чего бы другой не разрушал или не замышлял разрушить. Ведь философия Платона казалась действительно изящной и божественной; и однако какие пустые умозрения обличила в пей школа перипатетиков!

Философия Аристотеля казалась самой себе достаточно изящной; и однако как порицали ее христианские философы за то, что она никоим образом не соответствует во всем ни божественному Писанию, ни истине вещей! Астрономы со своими сферами, эксцентриками и эпициклами в течение стольких веков были довольны самими собой, однако Коперник отверг их. Коперник правдоподобным образом построил свою, новую астрономию на основах оптики, однако так, что его построений не допускают никоим образом физические принципы непоколебимой истины. Гильберт, увлекшись умозрениями относительно магнита, хотел вывести из них всю философию, однако с очевиднейшим нарушением физических принципов. Кампанелла чуть было не торжествовал победу, восстановив в естествознании принципы античного философа Парменйда, однако его опроверг с одной своей оптической трубой Галилео Галилей. Не довольно ли примеров?[34]

Конечно, если бы все выводили свои воззрения из общих и тождественных для всех принципов, то мыслители не встречали бы сопротивления со стороны слушателей и не утрачивали бы самой истины, которая по большей части исчезает при споре.

И пока излагаются вещи бесполезные (не вытекающие из всеобщего основания), они не могут не казаться темными и двусмысленными и не возбуждать сомнений и недоумений в умах слушающих.

Далее, для того чтобы заставить с ними согласиться, отовсюду поспешно нахватывают принципы, недостаточно известные, не согласованные одни с другими, не содержащие в себе несомненной истины, подверженные различным ограничениям и исключениям (таково большинство положений ходячей философии и богословия).

И что может отсюда получиться, кроме тягостных противоречий и споров: тошно слушать такие колебания и разногласия относительно вещей, которые сами по себе ясны.

Лекарство от этого.

27. Поэтому дело должно быть поставлено иначе: надо позаботиться о том, чтобы, придя в ясном сиянии, истина вещей смогла преодолеть пробелы, колебания и противоречия и преодолеть все ошибки. Однако мы думаем, что это может случиться только в том случае, если лучи истины, рассеянные во всем, соединятся воедино — так, чтобы выявилась одна и та же симметрия во всем чувственном, умственном, а также и в божественно–откровенном.

И ее может открыть только приведение в единство принципов познания (которые могут быть только тройственными: чувство, разум и божественное откровение) и консолидация их до непоколебимой силы: этим могут быть сняты разногласия относительно вещей. После восхода ясного солнца истины должен исчезнуть дым бесконечного числа мнений и, наконец, должен быть разгромлен с божией помощью и сам туман атеизма.

2. Неустойчивость методов.

28. В качестве второй причины колебаний истины я назвал неустойчивость методов. Она состоит в том, что писатели вообще прилепляются к вещам не для того, чтобы неизменными передать их вполне так, как они существуют сами по себе, а насильственно приводят вещи к некоторому фиктивному и ими самими придуманному согласию и тысячею способов запутывают их.

Лекарство.

29. Поэтому пусть погибнут все неясные, придуманные до сих пор и имеющие быть придуманными впредь по произволу умов методы, чтобы когда–нибудь, наконец, все вещи стали излагаться по единому, соответствующему им порядку. И мы доказываем, что нам надо тюкать христианской философии (или, скорее, пансофии), в которой все восходило бы от незыблемых принципов к незыблемой истине и было бы согласовано между собой при помощи постоянной гармонии, чтобы это создание ума было столь же связно, как связна сама мировая машина. Как вся совокупность вещей управляется не нашим произволом, а неизменно протекает по своим законам, так и ее зеркало — пансофия — пусть излагается методом, от которого нельзя отступить, хотя бы кто–либо и страдал страстью к изменениям. А это будет достигнуто, если все будет излагаться демонстративно, с доказательствами, через причины и их ближайшие следствия. Однако для этого совершенно необходимо учить о вещах и изучать их не на основании внешних о них свидетельств, а на основании самих вещей. Свидетельства авторитетов могут как прикрашивать вещи, так и объяснять их: во всяком случае они приковывают внимание изучающего к наименее важному и отвлекают его от вещей к самим себе; сами же вещи не могут напечатлеваться па чувствах иначе, чем так, как они есть. Там, где ощущений недостаточно, надо применять разум, действующий по определенным нормам, так чтобы он не мог ошибаться. И наконец, там, где и разум бессилен, должно прийти на помощь божественное откровение. Эти три познавательных принципа должны быть положены в основу пансофии, чтобы затем можно было не считать за изречение оракула все, что выйдет из уст или из–под пера кого–либо из философов и богословов, чтобы, сняв очки, мы смотрели на самые вещи и тщательно исследовали, что именно они собой представляют. Даже великие люди кое о чем мыслили довольно легкомысленно; а их почитатели ввели в обычай преклоняться перед такими воззрениями. Это легко показать на многих примерах; но я воздержусь от этого в надежде, что пред лицом света истины окажется очевидным бесконечное число случаев такого рода.

3. Небрежность речи и болтливость.

30. Третий предрассудок, вредящий истине, это как я сказал, небрежность речи или излишняя болтливость. Он состоит в том, что для объяснения вещей применяются слова, фразы, выражения неподходящие, в переносном смысле, гиперболические, приблизительные, особенно когда поэты, или ораторы, или даже философы и богословы, находящиеся под влиянием поэтического или ораторского стиля, либо преувеличивая, либо преуменьшая, применяют к вещам по своему обыкновению краски и оттенки, благодаря которым вещи принимают вид, отличный от их природы. И что же это, как не прикрасы? Ведь истина вещей хочет, чтобы ее созерцали в ее чистом свете, без привходящей окраски. Небрежность же речи состоит в том, что применяются темные слова и выражения, а также в том, что некоторые термины остаются непонятными (таковы, например, для латинян и для остальных из нас термины греческие), или, наконец, в том, что недостаточно верные формулировки выставляются в качестве норм истины. Такими промахами (стыдно сказать, но это чистая правда!) кишат сочинения философов и богословов.

Резюме.

31. Итак, я утверждаю, что причин, производящих и сохраняющих ошибки в изучении наук, как я сказал, несчастная троица: разного рода раздробленность в составе изучаемого, различные его извращения и различные промахи в выражении истины. Кто же, конечно, может познать вещи, как они есть, если они представляются отрывочно, не в своем порядке, не в своем виде? Ведь когда игнорируется соразмерность в каком угодно частном предмете, заблуждение становится чрезвычайно легким. Когда вещи не рассмотрены в их порядке, совершенно очевидно, что везде окажется лабиринт. Более чем вероятно, что, когда вещь появляется не в своей окраске, она обманывает очи. Отсюда почти бесконечные ошибки относительно бесконечного числа вещей; отсюда этот производящий такую путаницу и вызывающий отвращение хаос книг, который едва в состоянии выносить мир. Отсюда в столь просвещенный век (таким названием люди у нас тешатся) такая бедность светом; как Тантал, будучи в воде, жаждал воды, так и мы в эпоху «просвещения» жаждем света, будучи окружены книгами, жаждем книг и среди людей образованных ищем образования. Я обхожу молчанием еще довольно частую виновницу ошибок, а именно страсть к созданию партий и сект. Недаром Гален сказал, что те, кто примыкает к той или другой секте, делаются глухими и слепыми; они не только не слышат и не видят того, что легко слышат и видят остальные, но и не хотят изучать истину и противятся тем, кто таковую преподает, — совершенно так же, как пьяные лапифы гонят от себя кулаками и ногами хирурга, приготовляющегося приложить лекарство к их ранам.

Почему схоластическое обучение не подготовляет достаточно к жизненной деятельности.

32. Если занятия словесными науками не подготовляют достаточно к делам жизни, то виной этому является укоренившаяся в школах привычка или, скорее, болезнь, в силу которой в юношеские годы ум обременяют грамматическими, риторическими и логическими пустяками, а реальное обучение, которое должно просветить и подготовить ум к практической деятельности, откладывается до перехода в высшую школу под тем предлогом, чтобы, обладая более зрелым суждением и получив соответствующее развитие (jam pares rebus), ум мог разбираться в реальных вещах более успешно. Но обычно бывает так, что, истощив пыл первой молодости, каждый спешит скорее к целя своего обучения (ad facultatem snam), забыв о необходимой предварительной подготовке. Больше того, все почти богословы, юристы (politici), медики, в великом своем заблуждении scientes volentes[35]перескакивают через изучение метафизики, физики и математики как некую лишнюю для себя помеху, тогда как основательность суждения никогда не приобретается без основательного образования.

В противовес этому молодежи нужно уже заранее преподносить все, что ей встретится в жизни, и посредством серьезных упражнений готовить ее к еще более серьезному. Как нельзя сделаться мастером, не упражняясь в мастерстве, писцом — не упражняясь в письме, спорщиком (disputator) — не упражняясь в споре, так и дети могут стать [настоящими] людьми не иначе, как через обращение с тем, с чем имеют дело люди; так, чтобы в жизни им ничего не могло бы встретиться такого, чего бы они уже не видели наперед в изображении, в чем бы они не упражнялись в школе. Более того, вся философия должна быть построена таким образом, чтобы быть живым изображением вещей и незаметно располагать души к жизненным делам.

и не приближает к Богу.

33. И что удивительного в том, что словесная школа не приближает своих питомцев и к Богу. Еще не оставила она языческого нечестия, безрассудно отвращаясь от дел божиих и даже самого Бога и славу нетленного сменяя на призраки вещей тленных. Вот почему апостол и говорит, что языческие философы осуетились в своих умствованиях и, думая стать мудрецами, сделались глупцами, и Бог отдал их во власть их собственных нечистых влечений, ибо служили они творению больше, чем Творцу, благословенному во веки (Рим. 1, 21–24). Но ей–богу, разве и теперь дело обстоит иначе? Большинство мудрецов наших, так же как и те, мудрствует без Бога. Не от него они черпают и не к нему направляют свою мудрость, но черпают ее от творений и направляют к творениям же. Возносятся они в делах своих, забывая о Боге; только себя самих и прочий тлен почитают, только себе и ему служат. Себя назвал Бог альфой и омегой, началом и концом всех вещей, из него же, им же и в нем же вся суть. Но кто из него (т. е. из страха его) черпает свою мудрость? Кто им (т. е. под водительством его слова и его духа) стремится познать мудрость? Кто в нем (т. е. и себя и все свои дела посвящая его славе) хочет вместить свою мудрость? Закрывают на все это свои глаза многие.

От себя самих мы начинаем, сами по себе продвигаемся вперед, сами для себя являемся целью. Окрыленные собственной самоуверенностью, мы беремся за дело, на собственные силы опираемся, собственным светом руководимся, собственной выгоды и славы добиваемся, и так мы от себя самих к себе же возвращаемся, увлекаемые мирской суетой, пока и сами не истощимся до конца. Таков скорбный путь всякой плоти, на блуждание по которому неизбежно обречены и самые мудрые, как только они отходят от Бога.

Противоядие.

34. Средство против этого — по всей пансофии таким образом разбросать семена истинного познания и страха божия, чтобы, куда ни обратится человек, всюду бы он видел, что ничто не бывает без Бога. Даже более того: христианскую эту пансофию так надо составить, чтобы она была не чем иным, как непрестанным побуждением к богоисканию повсюду, не чем иным, как точным руководством к нахождению всюду искомого Бога; не чем иным, как верным образом почитания найденного Бога. Пусть благодаря этому она будет как бы священной лестницей к восхождению через все видимые вещи к невидимой вершине всего, высочайшему божьему величеству (в сиянии которого все низшее представляется нам не более как отблеском сего истинного света), к конечному успокоению в нем, как в неподвижном центре покоя и в цели всех желаний, к погружению для вечного блаженства в этот источник жизни, из которого исходят истоки радостей.

Если мы этого (а равно и того, о чем говорилось выше) не достигнем, тщетны будут все наши усилия, бесцельно само наше существование, бессмысленно все то, что мы делаем. По–прежнему «мудрецы» будут блуждать по своим лабиринтам, по–прежнему школы будут катать свои сизифовы камни[36], по–прежнему будет кружиться мир в [своей] безумной пляске.

Делателю дела словесного необходима усиленная помощь.

35. И так как дело это очень важное, от которого зависят и слава божия, и благополучие человеческого рода, то со всем жаром душевным призовем Бога, дабы, умилосердясь над нами, отверз он темные очи наши, да во свете его узрим свет. Ибо Христос не только сказал: «Просите и дастся вам», но также: «Ищите и обрящете, стучите и отверзется вам» (Матф. 1, 1). С мольбами и воздыханиями неослабно потщимся, да совлечем с вещей одевающую их пелену и наставим людей в ясном свете видеть всюду великие дела божий, коими мы окружены.

На чем основывает автор свою уверенность, когда он на этом настаивает.

36. Выступая как человек, вносящий новый светильник или хотя бы искорку огня, чтобы возжечь этот светильник, я меньше всего рассчитываю на собственные силы, но в глубочайшем смирении полагаюсь на милость божию и небесную помощь, коей не оставлены будут наши усилия во славу его и на благо многих.

На том что приспело время создания храма пресветлого мудрости.

Богу, видящему сокровенное сердца моего, ведомо: не гордость ума, но побуждения совести движут мною, и где я только могу принести какую–либо пользу, там я готов это сделать, чтобы хоть поощрить этим тех кто может сделать больше. А больше сделать по прошествии столь долгого времени теперь уже и можно, и должно.

Материал для него уже собран.

37. Внемли, читатель: это множество научных исследований, достижений в области искусств, раскрытых тайн, идейных столкновений, изданных в свет плодов ночных бдений по всем почти возможным вопросам — что это все собою, спрашивается, представляет, как не образовательный материал, добытый в различных лесах и каменоломнях всего мира, обработанный различным образом и различными мастерами и снесенный в различные груды, но еще продолжающий находиться в разбросанном состоянии. Остается лишь приложить руку к тому, чтобы придать этим грудам искусную и надлежащую форму, т. е. выстроить некий всеобщий, украшенный светом истины и гармонией храм мудрости, который по справедливости можно было бы воспеть словами Лукреция:

Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно

Светлые рыси, умом мудрецов укрепленные прочно;

Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду,

Как они бродят и путь, заблуждался, жизненный ищут[37]

или описать по Соломону: Премудрость воздвигла себе дом и вытесала для него семь столбов, заколола жертву, растворила вино, приготовила трапезу и разослала слуг своих, чтобы объявить на собраниях и высоких местах города: Придите, вкусите от моего хлеба и от вина, которое я растворила для вас. Оставьте детское неразумие и живите, и ходите по путям премудрости (Притч. 9, 1–6). Если к построению этой базилики истинной мудрости не приступят насадители мудрости, они уподобятся неискусному строителю, вечно воздвигающему некое сооружение и никогда его не завершающему. Приходится даже бояться за словесное учение, как бы не обрушилось оно от собственной тяжести, как бы не было оно смыто неудержимым потоком авторов, если этому потоку не будет противопоставлено никаких плотин.

План этого храма лишь сам Бог может нам преподать.

38. Но здесь требуется такое строительное искусство, которого напрасно было бы ожидать от человека, ибо дом, достойный мудрости, и построить может только сама мудрость. Где же находится мудрость? И где место разумению (Иов. 28, 12)? Единый Бог разумеет путь ее и познал место ее. Проникает взор его до концов земли (mundi), и все, что под солнцем, видит он. Дает он силу ветрам и размеряет потоки вод. Закон он полагает дождям и путь — бурям ревущим. Он один видит и являет ее, ибо он приготовил ее и исследовал ее (Иов. 28, 23–27).

И Моисей не мог построить божией скинии, пока не получил указаний от Бога. Воззри, сказал Бог, и сделай по образцу, который был показан тебе на горе (Исх. 25, 40). Слава тебе, Боже, показавший нам и образец для построения храма мудрости, пансофии, — дела твои и слово твое, дабы, подобно тому как дела и слова твои суть истинный и живой образ, так и все, что мы делаем, могло бы быть истинным и живым отражением дел твоих и слов.

А разве ничего подобного до сих пор не возникало?

39. Да простят мне ученейшие мужи, о трудах коих решаюсь высказываться. Все виденные мною до сих пор энциклопедии[38], даже наиболее по своему построению удачные, больше напоминают цепь искусно подобранных звеньев, чем художественно составленный из колесиков и могущий самостоятельно двигаться автомат; больше похожи на тщательно выложенный штабель леса, чем па дерево, растущее из собственного корня, развивающееся своей природной силой в ветви и листья и приносящее плоды. Мы же жаждем живых корней наук и искусств, живого дерева их, живых плодов. «Папсофией» я и называю то, что могло бы служить живым отражением мира — отражением, где все было бы одно с другим связано, друг друга поддерживало, было бы друг для друга плодотворно. Таким образом, хотелось бы нам составить Пансофию в виде такой книги, которая представляла бы собой:

1. Целостный краткий курс всеобщего образования.

2. Яркий светоч для человеческого ума.

3. Твердое мерило истины.

4. Верную картину жизненных дел и занятий.

5. Блаженную лестницу к самому Богу.

Пансофия все должна привести к числу, мере и весу.

40. Чтобы иначе выразить мое заветное стремление, я думаю составить нечто такое, в чем, подобно тому как Бог все расположил по числу, мере и весу (Премудр. 11, 25):

1) было бы перечислено по порядку все, что когда–либо существовало и существует, дабы ничто не ускользнуло от познания;

2) было бы измерено и наглядно представлено отношение всех вещей как к целому, так и друг к другу;

3) наконец, все было бы взвешено и с очевидностью доказано, дабы знать точную истину о всех вещах.

Первое послужит к тому, чтобы знание стало всеобъемлющим, к чему мы стремимся в первую очередь.

Второе — к тому, чтобы оно стало ясным и отчетливым, и этого мы страстно добиваемся.

Третье — к тому, чтобы оно стало истинным и прочным, чего мы всего больше жаждем.

41. Такую книгу, повторяю, хочу я составить, которая заменяла бы собой все сокровищницы всеобщего образования. В ней не должно быть пропущено ничего существенного, и чтение этой книги само по себе должно наполнять умы мудростью. Все это благодаря тому, что вещи представлены в ней в непрерывной, ясной и четкой взаимозависимости, все выводится из своих собственных корней, из своего собственного существа, и каждая вещь оказывается тою самою, как она названа, и представляется именно так, как она есть на самом деле. Ибо все [в этой книге] обусловлено самой неизменной и внутренне связанной истинной сущностью вещей. Все это, однако, — в сжатом виде, ибо предназначено служить для краткой и быстро текущей жизни. Все — в доступной форме, ибо должно вносить в умы свет, а не потемки. И все — в его внутренней целостности и обоснованности, через непрерывную причинно–следственную связь, поскольку мы нуждаемся в твердо установленной истине, а не в надуманных мнениях. Все доступные познанию вещи (относятся ли они к естествознанию, к морали, к искусствам, к богословию или к метафизике) должны преподноситься с такой же точностью и достоверностью, как в математических доказательствах, чтобы не оставалось никакого места сомнению. Таким образом, не только будете очевидной ясностью и (совершенно) безошибочно постигнуто все существующее, но, сверх того, откроется источник и для дальнейших бесконечных размышлений, и соображений, и открытий.

Насколько важно было бы составить такую пансофическую книгу.

42. О, как это было бы желательно! Насколько в лучшем положении были бы тогда человеческие дела. Ведь книги — это инструмент насаждения мудрости, а подлинно хороший, т. е. во всех отношениях совершенно правильный, инструмент в руке мастера не дает возможности ошибиться. Поэтому если бы для научения и изучения всеобщей мудрости существовал такой инструмент, какой я описал, то не только учащаяся молодежь могла бы получить настоящее образование (что, по словам Меланхтона, имеет больше значения, чем завоевание Трои), но и для всех, рожденных людьми, был бы открыт удобный путь к познанию всеобщей основы вещей, для разумного созерцания творений божиих и распоряжения своими собственными делами.

43. И по милосердию божию заживут язвы (на теле) школ, церквей и государств, и с восстановлением мира в христианском мире не только всякий христианский род процветет в любви к истинной мудрости и благочестию, но, быть может, тем же светом просветятся и будут приведены в христианскую веру (открытым для них по божественному определению путем истины) даже и неверные. И узрим, наконец, предреченное некогда в пророчестве: наполнится земля познанием Господа, как море наполнено водой (Ис. 2, 9), и будет Господь царем всей земли, будет тогда Господь единый и имя его одно (Зах. 14, 9).

Можно ли на это надеяться?

44. Но можно ли на это надеяться? Конечно да если только будет создано это всеобщее руководство для человеческого ума, при посредстве которого умы людские могли бы при ясном свете по непрерывному ряду ступеней подняться, не оступаясь, от основания вещей до самых их вершин.

Основания этой надежды. 1. Все [на свете] подвластно человеку.

45. В возможности же создания такого руководства (т. е. совершенного пансофического метода) убеждает нас следующее: Прежде всего, известно, что сколь ни бесчисленными представляются вещи по своему множеству, сколь ни несоизмеримыми по своей различной величине, сколь ни таинственными по сокрытой в глубине своей истинной сущности, — все они ниже человека, все они подчинены его уму. Ибо все вещи созданы ради человека, но ниже его по достоинству. Отчего же ему, последней вершине творений, чистейшему образу своего создателя, соединяющему в себе одном все, что есть наиболее совершенного во всех других созданиях, не может быть свойственно познавать до конца и самого себя и все прочее? Ведь если поставил Бог человека свидетелем своей мудрости, наверное, не мог он не сделать его достаточно на то способным. Так это было бы в том только случае, если бы Бог создал вещи несоразмерно уму или ум несоразмерно вещам. Но лишь одно есть действительно слишком великое, величие чего неисследимо (Пс. 144, 3). Остальное же все сотворено по числу, мере и весу (Премудр. И, 21; Ис. 40, 12), и нужно поэтому все исчислять, измерять и взвешивать, пока глазам нашим не откроется всеобщая гармония.

2. Вложенное в сердца желание.

46. Во–вторых, Бог все сотворил хорошим, говорит Священное писание. Но — все в свое время (Еккл. 3, 11), т. е. постепенно. Так неужели напрасно вложил он в человеческие сердца желание мира, желание познать то, что Бог сам делает, от начала до конца? (Там же.) Да, напрасно, если бы это желание не достигало своей цели. Но не свойственно высшей мудрости делать что–либо напрасно.

3. Нельзя пренебрегать успехами знания.

47. В–третьих, мы уже имеем громадный запас созданных по сие время столь великим трудом и тщанием книжных памятников.

Неужели все они ничего не стоят? Но я уже показал, что это невозможно — невозможно благодаря верховному покровителю всех вещей, который ничему не позволяет совершаться напрасно, даже заблуждениям. Так что пускай люди грезили и заблуждались во многих вещах, однако Бог, как вечное и неизменное основание истины, не может не устроить все это к тому, чтобы самые заблуждения с необходимостью служили бы постепенному раскрытию и укреплению истины. Между тем многое уже, как известно, прекрасно открыто: так почему же нельзя надеяться, что то же будет и с остальным? Ведь это не мало, что Евклид, Архимед[39]и другие; довели понимание количества до такой ясности, что при помощи числа, меры и веса можно прямо чудеса делать. Это не мало, что медики, герметики[40]с помощью химии научились отделять от природных веществ их качества и добираться до их голой сущности. Это не мало, что Веруламий в своем поразительном «Органоне» открыл безошибочный способ исследования подлинной природы вещей.

А Юнгий Сакс[41], который постарался довести в настоящее время логическое искусство до такого совершенства, чтобы можно было устанавливать справедливость тех или иных предложений и вскрывать ложность софистических доказательств с такой же аподиктической достоверностью, с какою выводится любая проблема Евклида. Приводить ли другие примеры? Как клином выбивается клин, так одно открытие подталкивается другим в наше, столь обильное талантами, время. Так следует ли отчаиваться в возможности такого открытия из открытий, благодаря которому все, что только ни было добыто столькими умами, стало бы достоянием всего человеческого рода и каждого человека в отдельности? И не только стало бы общим достоянием все, что только добыто истинного, но и вместо всех (других) способов самого добывания истины утвердился бы один. О, как это было бы прекрасно!

4. Все светочи были бы заменены одним.

48. Ведь если до сих пор для каждой отдельной вещи были свои инструменты, чтобы, ее вскрывать, свои правила, как с ней обращаться, свои весы, чтобы ее взвешивать, то чего бы только мы не достигли, если бы все инструменты объединялись в один инструмент, все правила — в одно правило, все весы — в одни весы?! Чем больше свечей, тем больше и света. Нужно лишь найти способ, как все светочи соединить в один светоч, т. е. как все эти различные и, можно сказать, бесчисленные открытия, познания, соображения могли бы быть сведены к единой, непрерывной, вечной и неизменной форме открытий, познаний и соображений. Найдя этот способ, мы и будем иметь то, что нам требуется.

Отчего же его не найти? Ведь у нас есть уже позади и немалые «леса» вещей познанных, и достаточно яркий светоч, с которым мы можем достигнуть и остального. Так направим же наши усилия, сверх этого, к последней цели всех вещей и всего пути. Ибо если доступно дальнейшее, то доступно и самое основное. Одна лишь вечность, к коей мы предназначены, может поставить предел нашему уму. Но то, что находится во времени, все это лежит в пределах досягаемости нашего разума, лишь бы только были достигнуты корпи, т. е. вечные, постоянные, неизменные основания вещей, сообразно с которыми все существует и делается.

5. Обетование божие с последних времен.

49. Есть у нас и прямо выраженное обетование с последних времен: будет, что многие пройдут, и умножится знание (Дан. 12, 4). И, во всяком случае, многие уже прошли и исследовали (в паше время — больше, чем когда–либо) так или иначе небо и землю, моря и острова, все царство природы и книги божественного откровения. Что же [теперь] остается, как не [ждать] исполнения второй части пророчества.

Обсуждение способа составления пансофической книги.

50. Но перейдем, наконец, к самой сути дела, к тому способу, каким это столь желаемое дело может быть осуществлено. Достаточно это явствует, конечно, из того, что было уже сказано как о причинах развала словесного учения, так и о противодействующих этому средствах. Однако не мешает выразить это еще более определенно.

Три необходимые вещи.

51. Я полагаю, что достигнуть всестороннего познания вещей, овладения ими и использования их можно не иначе, как только через посредство нового и всестороннего.

1. Пересмотра всех сокровищ и описей их;

2. Сопоставления описей с вещами, чтобы убедиться, таковы ли вещи (на самом деле), как показано в нашем перечне или списке;

3. Нового всеобщего перераспределения того, что окажется налицо, с целью его нового и всестороннего использования.

Пересмотр всего, что когда–либо существовало.

52. Пересмотр всех сокровищ преследует ту цель, чтобы установить, какое же наследство мы имеем и с чем вообще людям приходится иметь дело. Более чем верно, что люди не знают своего добра; не понимают того, что ведь они обладатели мира, владыки тварей, соучастники Бога в самой вечности. Оттого, что лишь немногие это знают, верят в это и в этом убеждены, и происходит, что люди в большинстве случаев занимаются делами пустыми и вредными и в конце концов, как недостойные, исключаются из наследования. Вот почему подобает христианам хорошенько взвесить слова апостола: мир ли, жизнь ли, смерть ли, настоящее ли, будущее ли — все ваше, вы же — христовы, а Христос — богов (1 Кор. 3, 22–23).

а также авторов, которые писали о каких бы то ни было предметах.

53. Неспроста сказал я, что вместе с вещами нужно пересмотреть и их описи. Ученые труды наши до такой степени обширны и разнообразны, что редко кто помнит их хотя бы по названиям, не говоря уже о том, чтобы знать каждый из них в отдельности и чего они от нас требуют. Нужно их описать для людей подобно закону [божию], ясно и прямо (Втор. 27, 8). И так как они должны быть описаны тщательно, то надо проследить, чтобы ничего не было пропущено. Нужно поэтому использовать все ранее кем–либо составленные обзоры, всеобщие и специальные, древние и новые. Хотя их чрезвычайно много, однако предпринять труд по созданию синопсиса всего написанного совершенно необходимо, даже если бы их было еще больше. Но некоторые замечательные памятники, в том числе книги премудрого Соломона о растениях и животных, уже погибли. Поскольку искать их уже напрасно, нужно захватить, по крайней мере, те, которые имеются налицо, и в первую очередь — самое священную книгу божию, Библию, которая есть не что иное, как комментарий самого Бога на все то, что дал он нам в этой жизни и хранит для будущей. Но так как она говорит лишь о Боге или чаще всего о душе, то не следует обходить и тех книг, которые трактуют о материях более низких, книг, составленных философами, медиками, юристами, механиками, изобретателями всевозможных вещей, историками, космографами, чтобы из всех отдельных наук образовалась, наконец, единая, всеобъемлющая наука наук и искусство искусств, т. е. пансофия.

Но с какой целью?

54. Я здесь имею в виду не то, чтобы собрать в этой книге различные мнения всех писателей о вещах, как это делают те, которые измеряют степень образованности большой начитанностью, чтобы иметь возможность приводить о вещах различные мнения различных авторов, или, набрав такого рода лоскутьев и издав их вместо книг, приобрести таким путем известность. И дело не в простом сопоставлении между собой различных мнений, как это делают те, которые процеживают различные вопросы pro et contra[42]и наполняют томы опровержением неугодных им мнений. Но я хочу, собрав в этом пансофическом труде всех тех, кто только писал о благочестии, о нравственности, о науках и искусствах, будь то христианин или магометанин, иудей или язычник и какой бы он ни принадлежал секте — пифагореец, академик[43], перипатетик[44], стоик, ессей[45], грек; римлянин — древний или новый, доктор или раввин, какая бы то ни была церковь, синод, собрание — всех их допустить и выслушать, что каждый из них даст хорошего.

Почему здесь должны быть допущены все авторы? 1. Речь идет о деле, общем для всех. 2. Сам бог не делает между ними разницы.

55. Я на этом настаиваю вот почему:

1. То что мы создаем является сокровищницей всеобщей мудрости, которою род человеческий должен владеть сообща. Поэтому и справедливо, чтобы в ней были представлены все умы, все пароды, секты, эпохи.

2. Все мы, посланные в мир, восседаем в общем театре мудрости божией; нам же, христианам, по праву светит еще, сверх того, и свет божественного откровения. Но почему бы не было позволительно и всякому иному, хотя бы и незначительнейшему человеку, если он что–либо, по его мнению, увидит замечательного, скромно возвысив руку и голос, возвестить об этом остальным?

3. Бог распределил дары свои различным образом.

3. Было бы неправдоподобно, если бы все было предоставлено в какую–нибудь эпоху кому–нибудь одному или немногим, а остальные не получили бы ничего. Но, подобно тому как ни одна страна не производит всего, но что–нибудь производит каждая, так и Бог отдельные искры своего света распределил между человеческими умами по разным временам и народам. Дух веет, где хочет, сказал Христос, говоря о святом духе и его действии. И нет недостатка в примерах, показывающих, что и вне церковной ограды дух мудрости осенял многих и многих, как, например, Иова, Элифаза, Элиуя[46], Меркурия Трисмегиста, Сократа, Эпиктета, Цицерона. Поэтому решительно никем нельзя пренебрегать (случается ведь и огороднику слово кстати молвить), особенно в таких вещах, которые можно исследовать с помощью естественного света разума. Очень верно Веру л амий сравнивает различные мнения людей о природе вещей с различными толкованиями на один и тот же текст — толкованиями, из которых одно может оказаться лучшим в одном отношении, а другое — в другом и каждое помогает заметить что–либо новое. Не найдется, стало быть, ни одной настолько плохой книги, в которой нельзя было бы обнаружить хоть что–нибудь хорошее; если не что–либо другое, то, во всяком случае, хотя бы повод для исправления какой–нибудь ошибки.

4. Истину легче найти, собрав различные мнения воедино.

56. Известно, что никто не заблуждается по доброй воле (ибо с какой целью он желал бы этого?), но всякий заблуждается, будучи увлечен чем–либо, похожим на истину; посему и в заблуждениях заключается [известный] смысл. Вот почему и заблуждения надо принимать во внимание, поскольку имеешь дело с разумными созданиями, с людьми. Таким образом, из собранных вместе [различных] рассуждений легче вскрывается обман, правдоподобие уступает место подлинной правде, тень уступает место свету.

5. Никого не следует осуждать, предварительно его не выслушав.

Если кого–либо осуждают, не выслушав, — пусть даже осуждают справедливо, — правосудие все же терпит ущерб, потому что дело могло обстоять не так, как оно было представлено на суде; поэтому нужно, по возможности, стараться узнать все до конца. Не говоря уже о случаях крайнего раздражения, бывает, что из предвзятого мнения или подозрения человек к человеку относится с таким предубеждением, что даже не хочет выслушать его доводов. Разве это не то же самое, что сказать брату своему «рака»[47]?

6. Даже заблуждения могут приносить пользу.

Пускай тот или другой [человек] погрешает в чем–либо, пускай он даже в чем–либо глубоко заблуждается; кто не знает, что чужая ошибка может послужить предостережением мудрому, чтобы не сделать ошибки самому. И строителям пансофии чужие заблуждения, даже самые поводы к заблуждениям, могут дать много полезного ко все большему и большему совершенствованию создаваемой ими пансофии.

7. Когда–нибудь должны быть прекращены все раздоры, а может быть достигнуто только через приведение их к гармонии.

Мы все желаем, чтобы люди избавились когда–либо от распрей, чтобы прекратились раскол и взаимная вражда между людьми. Но может быть достигнуто только через приведение они не прекратятся, пока будут существовать подозрения, которые люди питают друг к другу. А подозрения не исчезнут, пока люди все вместе и каждый в отдельности не будут окончательно удовлетворены в отношении всех вопросов и сомнений, как своих собственных, так и чужих. А удовлетвориться они не могут до тех пор, пока не будут выслушаны мнения всех и каждого, пока они не будут спокойно сопоставлены и возведены к одним и тем же законам ясной и непререкаемой истины, которые будут всеми обоюдно установлены.

8. Пример древнего народа божьего.

57. Наконец, достойно замечания то обстоятельство, что при построении священной скинии Моисеевой и храма Соломонова израильтяне собрали и передали строителям не только собственные сокровища, но и добычу, отнятую у врагов народа божьего — египтян, филистимлян и аммонитян. Ибо и золото собиралось отовсюду, приносились и драгоценные камни, происходившие не из Святой земли, привозились и кедровые деревья, срубленные на Ливанских горах, — все это во славу Бога Израилева и ради блеска дома его. Таким же образом и при возобновлении этого храма Зоровавелем внушил Бог царю Киру не только предоставить для этой цели собственную свою царскую сокровищницу, но повелеть и подданным своим во всех подвластных ему царствах помогать израильтянам, чем какая страна богата: и серебром, и золотом, и съестными припасами, и скотом (Ездр. 1, 1–4). Почему же бы и строителям храма премудрости не пускать в дело все, что только найдется драгоценного и блестящего, откуда бы оно ни происходило? Даже гаваоняне, хотя и преданные проклятию, были использованы для рубки деревьев и доставки их к дому Бога нашего (Иис. Нав. 9, 23). Пусть будет так, ибо так и должно быть.

Апология автора.

58. А что до сих пор я, по–видимому, держался иного мнения, проявлял непримиримость и внушал другим ненависть к Аристотелю и ко [всему этому] языческому сброду, то, да, я не отрицаю, что, следуя примеру тех, кто вместе с Неемией возревновал о юношах израильских, па стогнах иерусалимских состязавшихся, говоря не по–иудейски, а по–азотски (Неем. 13, 24), я жаловался на то, что в наших школах языческая мудрость и красноречие преобладают над христианской наукой, а это во всяком случае возмутительно. И в тысячу раз лучше было бы, чтобы сгинула вся эта непотребная нечистота языческой мудрости, чем чтобы ею соблазнены были души, которые Христос хочет исполнить духом своим. Но сейчас речь идет не о преобладании язычества или о его погибельном смешении с христианством, Так как вся земля приносит дары свои царю вселенной, Христу, и как всякий поток, берущий свое начало от этого источника, возвращается к нему, оставив позади всякую нечистоту, — то да приступят язычники и арабы и пусть принесут ко украшению дома Бога нашего, что могут, в особенности потому, что пансофия рассматривает не только нашу коренную задачу — спасение души, но и житейские дела. А ими–то язычники преимущественно и занимались. Тут–то они и не могли не подметить кое–что полезное; и было бы напрасным предрассудком и легкомыслием это отвергать. Итак, допустим и их, но с тем условием, что, если они измыслили, написали или открыли что–нибудь истинное и разумное, все это будет обращено на пользу общую, а если что–либо из сказанного или сделанного ими окажется неудачным, идущим против истины и благочестия, то пусть заставят их замолчать, дабы не вечно нечестие препиралось с благочестием, заблуждение — с истиной, мрак — со светом.

При пересмотре писателей должно быть соблюдаемо беспристрастие и осторожность.

59. Но здесь потребны будут беспристрастие и осмотрительность, чтобы в суждении не осудить кого–либо зря. Ибо случается, что мы приписываем другим ложные взгляды, которых они не разделяют, — приписываем потому, что, увлеченные предубеждением или страстью, мы извращаем мнение этих писателей. Каждый является лучшим истолкователем своих собственных слов. В передаче же чужих мнений даже сам прославленный Аристотель, говорят, не был погрешим. Доказывая свое учение и опровергая древних философов, он так извращал их, что поневоле их взгляды казались очень странными; в действительности же, быть может, они не так уж расходились ни с истиной, ни с воззрениями Аристотеля. Если же дело обстоит таким образом (а ославить человека ничего не стоит), то составителям пансофии следует быть весьма осмотрительными. Ведь здесь дело не в победе какой–нибудь одной партии над другой, а в достижении всеобщей гармонии; и, конечно, нужно всячески стараться посредством нахождения истины, лежащей посредине, приводить между собою в согласие враждебные мнения, о чем еще будет речь дальше.

Насколько необходимо сопоставление написанного с действительностью.

60. Это — насчет пересмотра вещей и описи их. Но необходимо еще, как я сказал, сделать сопоставление и выяснить, все ли описано, что существует в действительности, все ли существует, что описано, и таково ли оно на самом деле, как оно описано. Ведь если действительность и ее описание не совпадает точно друг с другом, это сбивает ум с толку и вовлекает его в заблуждения. Более чем верно, что и в наших каталогах (что особенно свойственно некоторым направлениям, склонным принимать грезы и призраки за явь) имеется слишком много такого, чего нет в действительности; и наоборот, в сокровищницах Бога и природы есть многие вещи, еще не отмеченные нами, и, наконец, весьма много не такого, как толкуют наши книги. Вот почему совершенно необходимо все толкования сравнивать с действительностью. Только тогда, и отнюдь не раньше, когда мы это сделаем, выявятся и смогут быть восполнены, устранены и исправлены все пробелы, излишества и неправильности.

и насколько оно затруднительно,

61. Но кому из смертных по силам эта работа, принимая во внимание как бесконечную численность, так и бесконечное разнообразие вещей естественных, сверхъестественных, моральных, художественных. Если люди, до сих пор занимавшиеся исследованием вещей, даже в отдельных отраслях так много находили запутанных узлов, что у весьма многих пыл их разрешался в жалобах и на невообразимую сложность природы, и на не поддающееся исследованию переплетение причин, и на всюду встречающуюся непримиримую вражду противоположностей, и на крайнюю недостаточность человеческого ума для преодоления всех этих трудностей, — то что будет, если кто–либо захочет распутывать с самого начала все эти узлы, взятые в целом.

Но при наличии надежных способов — не безнадежно.

62. Но нечего падать духом. Где сила не берет, возьмем умением. Исследователи выяснили до сих пор так мало вещей, потому что они пробивались вперед, рассчитывая почти исключительно лишь на силу ума и непосредственное прилежание. Между тем голой рукой, так же как и предоставленным самому себе умом многое не достигнешь, а при наличии соответствующих инструментов и пособий дело выйдет и легче, и вернее.

Все дело в способе. Стало быть, нужен лишь способ, применяя который к вещам и к учениям о вещах, можно было бы удобно отличить необходимое от не необходимого, полезное от бесполезного, истинное от ложного.

Филосовский метод Веруламия.

63. Таким способом исследования природы является, по–видимому, открытая славным Веруламием искусная индукция, которая поистине заключает в себе путь для проникновения в тайны природы[48]. Однако, поскольку она требует непрерывного труда многих людей и поколений, — и чем она сложнее, тем сомнительнее кажется ее результат, — многие отнеслись к этому славному открытию с пренебрежением, как к чему–то бесполезному. Нам же при построении пансофии эта индукция мало поможет, потому что она (как я уже сказал) рассчитана лишь на раскрытие тайн природы, а у нас речь идет о действительности в целом. Следовательно, мы нуждаемся в каком–то совершенно другом способе, который, быть может, и удостоит явить нам — ищущим Бог милосердный. Кто прячется, чтобы его искали, для того и заставляет себя искать, чтобы быть найденным (Притч. 25, 7; Ис. 5, 15). Не допустит Бог, чтобы поиски твои остались бесплодными (пишет блаженный Фульгенций к Мониму)[49], — Бог, который вдохновил тебя на них, ибо непреложно его верное обещание: просите и дастся вам, ищите и обрящете, стучите и отверзется вам.

Общие черты метода всеобщего согласования для построения пансофии.

64. Приступая к изложению того, что господь Бог наш открыл и дал увидать нам просящим, ищущим и стучащимся, умоляю и для построения заклинаю отнестись к этому с должным вниманием, чтобы иметь возможность обсудить это разумно. В кратких чертах я обрисую сейчас весь этот вопрос.

I.Три вещи составляют все содержание нашей человеческой науки, если хотите — всеведения: познание Бога, познание природы, познание искусства.

Под «искусством» следует понимать все, что относится к человеческой деятельности, размышлениям, речам и трудам. Под «природой» — все то, что возникает и образуется самопроизвольно благодаря силе, вложенной в самые вещи. Под «Богом» — его могущество и мудрость, как они благостью [божьей] выявляются в словах его и делах от века и доселе. Кто знает эту троицу, тот знает, ибо из этого троякого рода вещей состоит все в мире.

65. II.В познании указанных трех вещей необходимо добиваться совершенства. Нельзя считать достаточным кое–что знать о Боге, кое–что о природе, кое–что об искусстве (что доступно и невеждам, и даже совершенным глупцам); все, что может быть понятно, мы должны понимать вполне и совершенно точно.

66. III.Совершенное познание вещей — это их верное познание. Ибо если наше знание не обладает истинностью, то оно принимает мираж за действительность и превращается в насмешку над знанием.

67. IV.Знание обладает истинностью тогда, когда вещи познаются такими, каковы они суть в действительности. Ибо если они познаются иначе, чем существуют, то это будет не познание, а заблуждение.

68. V.Вещи познаются так, как они существуют в действительности, в том случае, когда они познаются так, как они возникли.

Ведь всякая вещь такова, какою она сделана; если же не такова, какою она сделана, значит, это просто уродство.

69. VI.Всякая вещь создана сообразно своей идее, т. е. по определенному плану, благодаря которому она смогла стать тем, что она есть.

Ибо если что–либо не может осуществиться, то и не осуществляется, и если что–либо не могло бы стать таким, то оно таким и не становится. Идеей называется, следовательно, возможность то τοΰ[50], в силу которой вещь есть то, что она есть.

70. VII.Следовательно, все, что только ни совершается, осуществляется сообразно идеям, будь то дела божьи, дела природы или дела искусства.

Так как идея есть определенный план или разум вещи, то нельзя себе и представить, чтобы Бог, который сам есть разум всякого разума, мог что–либо сделать без идеи, т. е. без определенного плана. Подобным образом и природа, производящая хорошо устроенные вещи, и соперник природы, искусство, не могут ничего создавать без плана.

71. VIII.Искусство заимствует идеи своих созданий от природы, природа — от Бога, Бог — от самого себя.

Первое общеизвестно, о чем свидетельствуют пословицы: искусство бессильно без природы; искусство — соперник природы; искусство подражает природе; искусство — дитя природы. Но с не меньшим основанием можно сказать и так: природа бессильна без Бога; природа — соперник Бога; природа — дитя Бога; природа подражает Богу. Бог же никому не подражает, кроме самого себя; не может иначе и не хочет. Не может потому, что в своей вечности ничего не имеет, кроме самого себя; откуда бы он, следовательно, мог еще почерпнуть начало или форму своих творений? Не хочет — потому, что, будучи всеблагим, он не может ничего желать, кроме того, что само является наибольшим благом — единым, вечным и совершенным, — а таким благом и является только он сам. Скажут, Бог по произволу измыслил идеи творимых им вещей. Но с какой же, позвольте узнать, целью? Если Бог и сейчас не делает ничего напрасного через природу, то зачем бы он стал делать это вначале? Зачем, имея в себе совершеннейший образец всякого совершенства, стал бы он выдумывать что–то иное? Дабы не проявлять всего своего величия? Но именно его–то он и хотел сделать очевидным (Рим. 1, 20). Дабы отступлением от самого себя показать всю глубину своей премудрости? Но это лишь умалило бы полноту славы его, указывая на то, что есть и вне его нечто совершенное: а это невозможно. Итак, несомненно, что как творения, так и идеи творений не могли возникнуть ниоткуда, кроме как из сего источника. И если среди творений мы наблюдаем, что всякий делатель стремится уподобить предмет своего дела самому себе, то почему должны мы отрицать это в Создателе, от которого они его заимствуют? Особенно, если иметь в виду, что у Бога не может быть никакой иной цели своих творений, кроме самого себя. Итак, несомненным остается, что Бог ниоткуда не черпал ни целей, ни зиждущей силы, ни формы для своих творений, кроме как из самого себя; только материю, которая составляет субстрат творений и наличие которой отличает творения от Творца, создал он из ничего[51].

72. IX.Замышляя мир, Бог замышлял, следовательно, самого себя, так что вообще творения пропорциональны Творцу.

Ибо то, что образуется, необходимо должно соответствовать своему образцу, что не мешает наличию в этом соответствии известных ступеней, наличию в нем большей или меньшей очевидности. Так, сын божий называется подобным Отцу или отражением Отца (Евр. 1, 3), и даже человек назван образом божиим (Быт. 1, 26; 1 Кор. 11, 6), да и все остальное не чему иному уподобляет Писание, как некоему образу божию, когда оно говорит, что невидимые свойства божий после сотворения мира стали видимыми (Рим. 1, 20) и что в величии видимого и сотворенного яснее может познаваться Творец (Премудр. 13, 5). Оттого–то и произошло, что язычники называли природу не только дочерью божией, но и самим Богом. Что такое природа, говорит Сенека, как не Бог и не божественный разум, которым проникнут мир как в своем целом, так и в своих частях[52].

73. X.И так как все причастно идеям божественного разума, то одно всегда причастно другому и всё друг другу взаимно соответствует.

Ибо две вещи, совпадающие с некоей третьей, совпадают и между собой.

74. XI.Все вещи тождественны друг с другом по своему основанию и различаются между собою лить формою, так как в Боге они существуют как в своем архетипе[прообразе],в природе — как в своем эктипе[отображении],в искусстве — как в своем антетипе[противообразе].

Это подобно единой форме у печати. Сначала она возникает в уме того, кто ее делает или заказывает. Затем она вырезывается на металле; наконец отпечатывается на воске. Будучи тройной, она все же едина, так как из первой образуется вторая, из второй — третья, каждая последующая по образцу предыдущей. Так и идеи, возникающие в разуме божьем, налагают свой отпечаток на творения, творения же, способные разумно действовать, — на создаваемые ими вещи.

75. XII.Основание всех вещей, как и в их создании, так и в их познавании, есть гармония.

Что такое гармония.

Гармонией музыканты называют приятное созвучие нескольких тонов. Такое же согласное звучание представляют собой вечные исключительные свойства божества, сотворенные свойства природы, свойства, выраженные художником в искусстве. Как те, так и другие и третьи гармоничны и сами по себе и в отношении друг к другу, ибо природа есть образ гармонии божественной, а искусство — образ природы.

Для нее необходимы три условия.

76. XIII.Первым условием гармонии является, чтобы не было никакой разноголосицы. Музыкальная гармония слагается из самых различных и даже противоположных топов, и, однако, противоположность эта приводится к согласию. Так и весь мир состоит из противоположностей (ибо без противоположностей не было бы ни истины, ни порядка, ни самого бытия мира). Так, в Писании многое кажется друг другу противоречащим. Однако все это в нашем уме приводится и должно приводиться к согласию для образования всеобщей гармонии. Как в божеских, так и в наших человеческих делах, мнениях и словах все должно объединиться всеобщим согласием, а всякое кажущееся разногласие — исчезнуть. Но так как этой тайны люди не понимают, то философы хватают из природы, богословы — из Писания, одни — одно, другие — другое, и сталкивают природу с природой, Писание с Писанием, извлекают из всего этого противоположные выводы и возбуждают споры и пререкания. Все это неизбежно должно исчезнуть, как только явится свет всеобщей гармонии. Ибо истина всегда совпадает сама с собой.

77. XIV.Второе требование гармонии, чтобы не било чего–нибудь несозвучного.

В вещах естественных и в произведениях искусства, очевидно, все гармонично. В животном, в дереве, в музыкальном инструменте, в корабле, в колеснице, в книге, в доме и т. д. все части пропорциональны как со своим целым, так и между собою. Что же касается вещей божественных, то могут усомниться в том, приходят ли они в какую–нибудь пропорциональность с вещами естественными и с произведениями искусства. Ведь кто–нибудь может думать, что у божественного величия нет ничего общего с сотворенными вещами. Но надо знать, что все, что есть в копии, необходимо должно быть, и притом в превосходной степени, и в архетипе: река имеет в себе нечто от своего источника, тень — от тела, копия — от оригинала. Затем если произведения природы таковы, что нельзя даже придумать для них лучших форм (что признает Галей в VI кн., в гл. I), и если одна природа не может меняться и преобразовываться в другую (о чем свидетельствует Тертуллиан, гл. 29), то чем является природа, как не живым образом того, в ком все изначала в высшей степени превосходно, неизменно и не подлежит превращению? Наконец, сам Бог в Писании приписывает себе уши, очи, уста, руки, ноги, сердце, лицо, спину, а также называет себя огнем, скалой, крепостью, якорем. С какой целью делает он это, если все эти слова не могут изобразить ничего в Боге? А если могут, то не что иное, как то, что есть на самом деле, так как слово божье есть норма истины. Мы знаем, что это сказано фигурально (ибо кто захочет впасть в безумие антропоморфизма?); однако никто не отрицает того, что в основе этих фигуральных выражений (метафор и парабол) есть некоторая пропорциональность или тождество, так как, прежде чем высказать их, нужно, чтобы такое тождество существовало. Поэтому, как искусственное соответствует естественному некоторой пропорциональностью, так и естественное — божественному.

78. XV.Третье свойство гармонии состоит в том, что хотя бы разнообразие звуков и мелодий было бесконечным, однако оно возникает из немногих начал и определенных видов и различий. Все различия гармонии, сколько бы их ни придумали и сколько бы ни могли придумать, возникают из семи топов и трех созвучий. Все тела, сколько бы их ни было в мире, образуются из очень небольшого количества элементов и из нескольких качественных различий. Также и во всем остальном: множественность и разнообразие есть не что иное, как разнообразное повторение сходного. Например, хотя дерево имеет тысячи тысяч листьев, однако все они одной и той же формы, цвета и качества. И сколько бы ни было во всем мире деревьев одной и той же породы, все они одинаковы, одинаково действуют и сами претерпевают одинаковые воздействия. Точно так же и деревья различных пород имеют некоторые общие основания своего бытия.

Основы бытия суть наилучшие основы познания.

79. XVI. Поэтому, раз будут изучены основания вещей и виды различия между ними, будет изучено все. Так, тот, кто в музыке изучил основание тонов и ритмов, умеет петь и сочинять всякие мелодии. И даже придуман способ, благодаря которому органисты на основании одного «баса», так называемого «генерал–баса», могут исполнять все мелодии, так что не может получиться никакой дисгармонии, хотя бы симфония состояла из сотни голосов. Таким же образом, кто изучил общие основы произведений искусства, вещей естественных и сверхъестественных, тот сможет различать и производить бесконечное их количество. Например, кто узнал, что такое прекрасное в себе или каким требованиям удовлетворяет понятие красоты, тот без всякого учителя будет знать, что такое прекрасный ангел, прекрасная душа, прекрасное тело, прекрасный цвет, прекрасная речь, прекрасные нравы и т. д. И обратно — то, что не будет согласоваться с этой идеей, не покажется ему прекрасным. О, как удобен этот путь к познанию многого, состоящий в том, чтобы иметь открытыми источники вещей.

Идеи вещей должны быть отвлекаемы от конкретного.

80. XVII. Эти общие основания вещей должны быть отвлекаемы от вещей при помощи некоторой индукции; их надо считать нормами вещей. Например, в чем состоят формы[53]красоты, добра, совершенства, пользы, порядка, жизни, ощущения — этого надо искать во всем, что прекрасно, что благо, совершенно, при помощи разумного выделения того, что не относится к сущности красоты, добра, совершенства и т. д., пока не останется сама чистая форма. Ибо все, что существует, имеет некоторое определенное основание, в силу которого оно существует. Поэтому все существующее необходимо сходится в некотором общем способе существования: живое — в способе жизни, ощущающее — в способе ощущения, прекрасное — в некотором определенном способе существования, в силу которого оно называется прекрасным, и т. д. В таких общих и как бы внешних основаниях вещей (идеях), если они тщательно отвлекаются от всего, из чего состоит вся совокупность вещей, будет состоять как общий ключ к пониманию вещей, так и норма для действий, удивительный указатель новых изобретений и, наконец, надежный лидийский камень[54]для распознавания мнений, словом, некоторый богатый источник прекраснейших размышлений[55].

Идеи отвлекаются преимущественно от естественных вещей.

81. XVIII.Эти нормы истины должны отвлекаться от тех вещей, которые существуют так, что иначе они не могут существовать, у с которыми каждому удобно производить где угодно эксперименты, т. е. от естественных вещей, вещей природы.

Вещи божественные сами по себе неисследимы: они познаются только постольку, поскольку они отражаются природой или же открываются словом божьим. Искусство, насколько в нем есть разум или достоверность, заимствует их от природы, да и то часто говоритвздор. Поэтому тем поприщем, на котором мы охотимся за идеями вещей является преимущественно природа (конечно, при помощи слова божия, т. е. Писания). Природа является самым истинным отображением дел божьих, указывающим, что и с какой целью Бог сделал, делает и будет делать. Из этих двух источников — природы и Писания — должны быть построены те нормы для основания Пансофии, с помощью которых все — и самое великое, и самое малое, и высшее, и низшее, первое и последнее, видимое и невидимое, сотворенное и несотворенное — должно быть приведено в единую истинную, везде себе и вещам соответствующую гармонию (или, скорее, пангармонию), лучше которой ничего не может быть.

Каков должен быть метод построения пансофии.

82. Сказанное касается новой нормы размышления о всех вещах; теперь о новой форме их расположения. Ибо мы считаем, что в пансофии необходимо должен применяться самый совершенный метод, а именно такой, который так связывает умы с вещами, что они ставят себе целью познание до конца и больше чувствуют плоды основательного знания, чем трудности его изучения. Это будет так, если:

1. Всеобщие подразделения более правильны.

83. I. Подразделения мира будут точны, если они будут рассекать жилы и члены всех вещей так, чтобы все было наглядным, все было на своем месте без всякой путаницы.

2. Уничтожить все двусмысленные определения.

84. Надо обращать внимание на значение выражений (особенно более общих, употребляющихся в отношении ко всем частным случаям), чтобы в них не оставалось ничего непонятного, чтобы они были свободны от омонимов, так как из этого могут происходить впоследствии разногласия и споры. Это достигается тщательным определением вещей — таким, какое обычно предпосылают своим доказательствам математики.

3. Положения будут излагать всю природу вещи.

85. К делениям и определениям должны присоединяться положения, или теоремы, и правила со своими доказательствами.

4. Все предписания должны быть κατά παντός, κατ` αυτό, καυόλου πρωτου (всеобщими, самодовлеющими).

86. IV. И все это (подразделения, определения, правила, т. е. все, что обозначается общим названием «предписаний») должно быть:

1) ясным, 2) имеющим только не подлежащее сомнению применение, 3) истинным само по себе, всегда и везде. Эти три требования с полным правом были до сих пор выставляемы в большинстве философских и богословских сочинений как желательные. Ибо многое излагается спутанно, многое не имеет вовсе никакого применения (или очень малое), кое–что справедливо только в зависимости от случайных условий. Например, теорема метафизики: субстанция не может быть больше или меньше — неверна, а если бы и была верна, то не имела бы никакого применения?. Действительно, муж — в большей мере человек, чем зародыш; орел — более птица, чем летучая мышь; солнце — в большей степени светило, чем луна. И разве не праздное дело говорить, что всякая свинья есть свинья, всякая лошадь есть лошадь? Разве кто–либо это отрицает? Кому нужно это навязывать? Предписания же Пансофии содержат только положения серьезной науки.

5. Общие теоремы должны быть чистыми аксиомами.

87. V. Общие предписания пансофии должны быть реальными и практическими аксиомами, т. е. такими положениями, которые заслуживают доверия сами по себе, которые не надо доказывать при помощи более «первых» положений, а надо только иллюстрировать примерами так, чтобы всякий человеческий ум немедленно признал их за норму истины, как только воспримет их. И такие понятия, напечатленные нашему духу божеством, такие факелы ума, бросающие свет на все частности, должны быть ключом к деятельности. Надо только всячески остерегаться, чтобы не допустить в качестве аксиомы чего–либо, что не является таковой на самом деле. Ведь недаром Бэкон Веруламский, Стрезо и другие жалуются на то, что ходячие логические правила утверждают и отрицают неосновательно, так что лишь редко они служат для доказательства, по большей же части — только для оспаривания (при помощи исключения, ограничения, приведения примеров, опровержений, т. е. вообще посредством споров).

Частное служит только доказательством.

88. VI. Все частное во всей Пансофии не должно привносить ничего нового; оно должно быть только специальным расширением предшествующих ему общностей, как мы это видим в дереве, в росте животного: у дерева и животного не вырастают ежегодно новые члены или ветви, а лишь развиваются дальше прежние.

Применение Пансофии.

89. Философия, построенная таким образом, будет: 1) легкой для усвоения, ибо в ней одно будет вытекать из другого; 2) истинность ее будет прочной, так как все последующее будет основываться на предыдущем; 3) она будет чрезвычайно полезна в применении, так как в ней отлично раскроются основания всего мыслимого. И действительно, такое изложение всеобъемлющей науки будет не только рассадником [знания], но некоторым образом будет и оплодотворять его, заставляя все глубоко укореняться, чтобы изучающие не только поддавались увещаниям, но и принуждались к согласию посредством доказательств. Это именно и делает образование прочным.

Все должно быть аподиктичным.

90. Никто из математиков не говорит: «По Пифагору, трижды три будет девять» или «Евклид выделяет три вида непрерывных величин: линию, поверхность и тело». Все геометры согласны в том, что в треугольнике три угла равны двум прямым, однако кто так нескладно твердил бы такие положения, ссылаясь на авторитеты, того бы осмеяли: в геометрии прямо доказывается, что положение правильно и что иначе быть не может, хотя бы не было никогда ни Пифагора, ни Евклида. Точно так же и в метафизике, физике, этике, политике должно быть стыдом приводить авторитеты там, где дело может решаться рациональными основаниями.

Все должно быть строго упорядочено.

91. Таким методом мы стремимся также и к тому, чтобы вся работа над Пансофией могла совершаться без повторения чего бы то ни было и чтобы эта краткость (все сочинение должно быть чрезвычайно сжатым изложением вещей) не вызывала неясности, так как при последовательном движении вперед дальнейшее освещается уже ранее изученным. Так войдет в обыкновение также и при составлении книг применение правила военного построения: что никакое место не защищает само себя, а защищается другим, — если все преподаваемое будет получать свет и силу от того, что стало известным раньше.

К идеям надо прибавить свидетельства Бога и чувств.

92. В важнейших вопросах надо присоединять авторитет Писания как свидетельства уст божьих; а также и свидетельства чувств при помощи опыта, так как для разума истинность вещи подкрепляется экспериментом. Как у математиков из доказанной теоремы выводится научное положение, а из доказанной проблемы вытекает следствие, так из предписаний Пансофии должно безошибочно следовать познание и действие.

Если чего нельзя доказать, то это надо высказать проблематически.

93. VII. Если какое–либо положение нельзя довести до демонстративной достоверности, а между тем оно полезно, то его надо отнести к числу вопросов, требующих обсуждения, или надо выставить его проблематически, указав основание, говорящее за то и за другое решение, для того чтобы всем можно было судить, за какую альтернативу говорят больше обстоятельства дела, а также и для того, чтобы другим людям остался случай решать когда–нибудь такие проблемы и отыскивать в таких вопросах непогрешимую очевидность истины. Ибо Бог обычно сообщает людям свет свой постепенно, а где идут с постепенностью, там естественно постепенно же продвинуться далее. При этом то, что было сообщено в научной форме, хотя бы по количеству оно было невелико, для применения будет иметь большое значение. Ибо лучше владеть немногим, но достоверно, в полной мере и правильно, чем носиться мыслью по безбрежности: это последнее дает лишь смутное и основанное на предположениях знание, первое же сообщает неизменные и твердые познания.

Похвала этому методу.

94. Между этой книгой Пансофии (если она будет составлена) и теми книгами, какими пользуемся мы сейчас, было бы такое же различие, какое есть между музыкальным инструментом, совершенно приспособленным для полной гармонии, с одной стороны, и несовершенным, во многих отношениях испорченным в своих важнейших частях, с там и здесь поломанными, разноголосящими трубами — с другой. Или какое есть различие между тщательно составленной партитурой, при одном взгляде на которую органист или игрок на кифаре легко может сыграть любую мелодию, и теми нотными партитурами, которыми можно пользоваться только нескольким лицам и которые не всегда и не везде согласуются друг с другом.

Почему автор касается этого.

95. Часто думая о том, как велико будет применение этой книги для изучения мудрости, я молю Бога и не перестаю просить его, чтобы он пробуждал героические умы, трудами которых мог бы быть зажжен столь великий свет миру. И так как он дал мне быть в числе тех, кто признает несовершенство человеческих дел и серьезно желает их улучшения, то я и счел для себя не чуждым испробовать, не прольет ли через меня некоторый новый свет божественная благость (ибо веяние небесное веет, где оно захочет), или, по крайней мере, не смогу ли я дать толчок другим, которым божественное провидение дало больше умственных сил, образования и досуга к тому, чтобы сделать в этом отношении больше, чем могу сделать я. И кто вменит мне в вину, что я сильно хочу быть полезным христианскому юношеству как сам, так и с помощью других? Вообще мне следовало бояться того, как бы столь необходимое дело не осталось в области только обещаний и публике не было сообщено ничего, кроме пожеланий. Поэтому я сделал то, на что Бог дал мне силы, чтобы и меня лучше поняли, когда я дам образец, и чтобы другие, кого побудит к этому Бог, имели пример для облегчения им подражания.

и с какой целью он это рассказывает.

96. Я думаю также, что не следует обойти молчанием и того, по какому случаю я осмелился приступить к столь важному делу, как и в каком порядке я его осуществлял и, наконец, с каким, по моему суждению, успехом. Все это я делал только потому, что я считаю необходимым раньше представить на справедливый суд все, что я предложил. Насколько я в этом успел, об этом будет свидетельствовать сама наша книжка по пансофии; под ее влиянием само собою сложится мнение у правильно судящих людей.

Более глубокое объяснение повода для составления этой книги.

97. Идет уже двадцатый год с того времени, как я почувствовал впервые стремление искать средств для облегчения трудностей научных занятий — и это под влиянием моей несчастной судьбы, которая, увы, отняла у меня почти все годы моей юности. Будучи ребенком–сиротой, без отца и без матери, я, по небрежности опекунов, был до такой степени заброшен, что только на шестнадцатом году жизни смог ознакомиться с началами латинского языка. Однако, по благости божией, это естественное ознакомление зажгло во мне такую жажду, что с того времени я никогда не переставал работать и стремиться восполнить ущерб, причиненный мне в детстве, восполнить не только по отношению ко мне самому, по и по отношению к другим. Меня печалило то, что людям (особенно моим согражданам) было скучно изучать науку. Поэтому я много думал над тем, каким образом не только побудить множество людей к тому, чтобы они полюбили научные занятия, но и указать, на какие средства и чьими трудами можно открыть школы, в которых юношество получало бы хорошее образование по более легкому методу. Однако так как вскоре (па 24–м году жизни) я был посвящен в служители церкви и так как божественная заповедь: «Сие твори» была перед моими очами, то мне пришлось отложить в сторону мои заботы о школьном деле. Однако когда через пять лет после этого я, с божьего попущения, был вместе с другими изгнан и, живя в изгнании и вернувшись на пепелище школьной работы, стал читать различных авторов, то я наткнулся на целый ряд таких, которые в это самое время начали трудиться над улучшением методов научных занятий, а именно: на Ратихия, Гель–вига, Рения, Риттера, Главмия, Цецилия и, в первую голову, на Иоганна Валентина Андреэ[56], человека пылкой души и выдающегося ума, а также на Кампанеллу и Веруламия, знаменитых восстановителей философии. Из этого чтения я вынес большие надежды на то, что столько различных искр сольются, наконец, в целое пламя. При этом я не мог удержаться, чтобы не заметить кое–где и некоторых недостатков и пробелов. И, опираясь на прочные основания, я старался придумать, что можно было бы сделать и что не допускало бы колебаний. И после многих размышлений, приведя все к незыблемым законам и нормам природы, я написал «Великую дидактику», излагающую способ легко и основательно учить всех.

«Дверь языков» послужила поводом для составления «Двери вещей».

98. Когда я поработал над компендиумом правил для изучения языков и представил его публике для рассмотрения под названием «Открытой двери языков», он был принят с исключительным и единодушным одобрением со стороны людей ученых и был рекомендован в качестве верного и подлинного средства изучения языков. Это дало мне новый повод попытаться составить также «Дверь самих вещей», или, если хотите, «ключ» к человеческому уму, раскрывающий всеобщим образом чувства для познания всего.

Если бы этот труд удался, я считал бы, что им можно добиться достижений, в такой же степени более важных, в какой правильное мышление выше способности просто болтать латинские слова.

С какой надеждой.

99. Не было недостатка в людях, которые сомневались в возможности составить такую «Дверь» (или «ключ»), ибо я сообщил о своем плане друзьям. Меня же одушевляло стремление ко всеобщей и постоянной гармонии вещей: все, что люди могут познать, допускало сведение к некоторым конечным по числу, но бесконечным по применению правилам. Я рассуждал так. Если язык, этот главный истолкователь духа, при своем бесконечном богатстве может быть так проанализирован, что допускает выражение всех важнейших понятий конечным числом звуков, то почему неясные понятия нашего ума нельзя таким же образом привести в соответствие с группировкой самих вещей? Ибо, хотя вещи вне ума кажутся чем–то безграничным, тем не менее они, как и сам мир, суть изумительное создание божие; они состоят из немногих элементов и из немногих различий в формах, и все изобретения искусства могут быть сведены к определенным родам и определенным сочетаниям. А так как вещи, понятия о вещах и изображения этих понятий (слова) параллельны между собой, то я и думал, что эти самые основные элементы могут быть одинаково переданы как при помощи вещей, так и при помощи понятий и слов. Мне приходило также в голову, что химиками изобретены сущности (или духи) вещей, настолько свободные от избытка материи, что в малой капле их может заключаться огромная сила минеральных веществ, которая окажет в составе лекарств больше действия, чем они смогли бы оказать всей своей массой. И (думалось мне) неужели нельзя придумать что–либо, посредством чего предписания мудрости, рассеянные по столь обширным просторам наук и даже как бы бесконечно разбросанные вне своей области, можно было бы некоторым образом объединить и концентрировать? Не надо отчаиваться, всякое отчаяние есть оскорбление Бога, который обещал помочь просящим, ищущим, стучащимся в двери. Поэтому я и решил, что создание некоторого универсального рассадника образования возможно.

В «Двери вещей» намерение автора осуществлено.

100. Поэтому я, во имя божие, начал составлять такую ткань вещей, соблюдая и здесь тот же метод, каким я пользовался при составлении «Двери языков». И прежде всего я поставил целью — так же, как там латинские слова, — так здесь все достойные человеческого познания вещи собрать вместе как бы в некоторую сокровищницу. Во–вторых, я старался все приводить только один раз, не считая выводов, а также тех случаев, когда без упоминания о чем–нибудь нельзя разъяснить что–либо другое. В–третьих, все должно было приводиться не иначе как на своем месте и в собственном смысле, т. е. в самом естественном порядке вещей и в самом ясном смысле выражений, так, чтобы здесь давалось все значительное, что содержится в совокупности вещей мира и во всех книгах и библиотеках, — и все это в кратком и ясном изложении. Если бы я достиг того, чтобы при помощи этой нашей «Двери» удалось подготовить переход к вещам и к пониманию всех книг без помощи наставника, то я получил бы право на часть той похвалы, какою Тимофей Брайт наделяет изобретателей краткости и наглядности. Из всех, говорит он, частей философии, в каких трудились любители истины и те, кто изучали высшие вопросы, нет ни одной, которая была бы полезнее для жизни или питала бы дух более благородным удовольствием, чем та, при помощи которой другие знания приводятся к краткому и ясному виду. Поэтому надо приветствовать благодарной памятью труды тех, кто прилагали старание к тому, чтобы учащиеся освободились как от скуки многословия, так и от терниев и лабиринтов трудностей (о физике Скрибония, гл. I).

Более возвышенная забота.

101. В этом только и состояло мое намерение, когда я начал этот труд: коротко и ясно охватить все. Однако по воле божией случилось так, что во время работы над этим сочинением у меня явилась более высокая мысль и забота — собрать от самых оснований все более истинное, лучшее и наиболее подходящее для нас, христиан, в смысле использования в этой и в будущей жизни. Я уже говорил подробно о том, что такое намерение было необходимо. И для того чтобы это сочинение было «Дверью» не только в [чтение] авторов, но и еще более в самую совокупность вещей, я внес туда все, что мне показалось выдающимся как в божественных и человеческих делах, так и в книгах, — не в смысле кропотливого и мало полезного, но трудоемкого составления каталогов, а скорее в виде раскрытия истинных оснований всего и объяснения в главных чертах главных моментов, из которых легко складывался бы смысл остального. Поэтому здесь содержится и кое–что новое, не только уже найденное, но и подлежащее нахождению, такое, чего, быть может, нет нигде в другом месте. И новый и более полный порядок вещей часто приводил меня к тому, к чему, по–видимому, не приходил до сих пор еще никто другой.

Эта «Дверь вещей» есть также и дверь в божественные Писания.

102. Для того чтобы «Дверь» была одновременно и дверью в божественные Писания, я старался: 1) Все догматы священного кодекса божия относить к правилам Пансофии — каждый в своем месте, а все истории иллюстрировать примерами, чтобы юношество узнавало отсюда все те данные нам великие и драгоценные обетования, благодаря которым мы делаемся причастными божественной природе (2 Петр. 1, 4), и чтобы оно имело впоследствии опору не только без вреда для себя знакомиться со светскими писателями, но и охрану против искушений всей жизни. 2) Самые темные выражения из Писания я старался так цитировать в соответствующих местах, чтобы цитирование, сделанное в надлежащем месте, бросало свет на излагаемое и служило вместо комментария. 3) Я старался в разных местах так пользоваться фразами и мудрыми выражениями Писания, чтобы юноши осваивались как с содержанием, так и со стилем духа святого и чтобы в самой Библии им не могло встретиться ничего, не известного им ранее.

кафолического богословия.

103. При этом мы преподносили не то или другое богословие — так, как оно имеет место у отдельных вероисповедании, — но всеобщую и кафолическую истину, не спускаясь к тому, в чем имеется возможность опасного, двойственного истолкования или где нельзя показать выхода в несомненное. Ибо, по нашему мнению, правильнее кое–чего не знать, чем знать ошибочно, как указывает апостол (Филипп. 3, 15–16). Подобно тому как человек, прямо и без компромисса присоединившийся к одному из двух противоречивых высказываний (что бывает в Писании даже при чисто буквальном его истолковании), не может не считаться с противоположным высказыванием, а часто — и находиться под сильным влиянием последнего, так не могут не исчезнуть без огромной для человека радости бывшие ранее трудности, путаница и смущение, раз открыт средний смысл и обе крайности приведены в согласие.

Метод этой книги.

104. В отношении порядка передачи наук мы надеемся, что с божией помощью дали образец правильного метода, рассекающего вещи так, как они есть и образуются, и ставящего их перед глазами.

В чем состоит пансофическая метафизика.

105. Метафизика эта не будет отличаться какой бы то ни было запутанной утонченностью — такой, когда ее могли бы усвоить только острые и уже опытные в изучении вещей умы. Она будет ясной и до такой степени доступной каждому здравому уму, что даже восьмилетние дети смогут овладеть всей этой метафизикой, а при ее помощи — и всеми элементарными науками и искусствами, без всякого труда, напротив, с большим наслаждением. Все основные положения наук мы изложили в виде афоризмов (или аксиом) — истинных, как я надеюсь.

Как из этого выводится остальное.

106. И из этих очевидных самих по себе истин мы ничего не приводим без основания, предполагая что бы то ни было другое, как бы из милости добиваясь заранее согласия. Мы же обходимся с человеческим умом так, как обычно обращаются с молодыми лошадьми их укротители: они сначала применяют более мягкие удила — такие, которые скорее приятны этим животным, чем мучат их, и заставляют их бежать по ровным и приятным для бега местам раньше, чем по круговым извилинам.

Трихотомические[57]деления.

107. Это особенно имеет место в нашем методе в такой удивительной степени в силу того, что все важнейшие представления вещей совершаются в нем при помощи трихотомий. При этом я утверждаю, что я искал этого не тенденциозно, не в силу какого–либо суеверия; эти трихотомии сами собою представлялись мне [коренящимися] в некоторых важных, имеющих большое значение обстоятельствах, в первых атрибутах вещей (едином, истинном, добром), так что я иногда останавливался в изумлении, пораженный новизною дела. Я начинал, исходя из примеров в какой–либо одной отрасли, и видел, что то же самое имеет место и везде. Поэтому я не осмеливался противиться истине вещей, представляющейся по большей части в виде тройственной тайны; напротив, я скорее был рад схватить такую гармонию священной троичности. И я с наслаждением прослеживал ее в остальном, нигде (я в этом твердо уверен) не насилуя вещей, которые как бы самопроизвольно располагались таким образом. Я считал, что это принесет пользу еще и учащимся; а именно: во–первых, в качестве пособия для запоминания — память любит разграничения как при нахождении нового, так и при запоминании; во–вторых, для понимания самих вещей: оно по большей части отлично открывается природой вещей. В этом я резюмирую мнения всех, кто будет оценивать дело благочестиво, внимательно, в страхе божием; причем я уверен, что в этом выражается не суетность фантазии, а истина самих вещей. Таким образом, Пансофия, открывая эти тройственные христианские тайны, служит вечному триединому Ягве[58], единому всесильному, мудрому и благому, и вечно посвящена поклонению ему.

Аналогия с названием «Пансофия».

108. И пусть никто не оскорбляет слово «Пансофия». Мы знаем единого Пансофа — единого мудрого Бога (Рим. 16, 27). Мы же говорим о человеческой пансофии, т. е. о значении того, что Бог хочет, чтобы мы знали. Что сокрыто от нас, то находится у господа Бога; то же, что он открыл, он открыл нам и сынам нашим (Втор. 29, 29). И мы убеждаем смертных, чтобы они не пренебрегали этим из–за тщеславной неблагодарности.

Почему Пансофия называется «христианской».

109. Во Христе скрыты все сокровища мудрости и науки (Кол. 2, 3); мы же объясняем здесь преимущественно тайны Христовы, для того чтобы люди признали, что ими руководит его дух, и поняли, как через посредство его и вечной мудрости и силы божией было все сотворено и все происходит, пока не настанет конец, когда он передаст Отцу царство и всю власть и все могущество (1 Кор. 1, 24). Почему же нам не быть гордыми тем, что мы вместе с Христом передаем истинное и спасительное знание всех вещей? Пользоваться пансофией прилично именно нам, христианам, а не кому–либо другому, так как вне христианства папсофии нет и быть не может. Еще Августин некогда утверждал, что только христианство есть истинная философия (в 3–й книге, «Против академиков», гл. 19). И действительно, вне божественной церкви нет Откровения, а без Откровения чувства человека не проникают за пределы настоящей жизни, эта же жизнь ограничена столь узкими пределами, что, рождаясь, мы уже умираем и конец ее тесно связан с началом… Чем же выдающимся может быть мудрость, собранная одними чувствами и лишь немного выходящим за пределы чувств умом, — мудрость, в течение нескольких дней тешащая нас теми или другими пестрыми наслаждениями, а потом отпускающая нас с пустыми руками? Поэтому мудр тот, кто мудр для вечности. И пусть вместе с тем наши предшествующие слова научат возможно мудрее проводить настоящую жизнь. Отлично сказал в высшей степени озаренный муж: только одни христиане знают, потому что они говорят от Бога; остальные же болтают вздор, так как говорят от себя.

110. Прибавлю, что пансофия есть правильный путь к святому незнанию: она одна может научить нас тому, что вся наша наука есть не что иное, как тень, если ее сравнить с блеском той светлой мудрости, какая есть в Боге.

Троякое обоснование названия «Пансофия».

111. Пансофию, или всеобщую мудрость, надо изучать так, как мы рекомендуем и пытаемся испробовать, т. е. в трех отношениях: во–первых, в отношении к самим вещам, против пренебрежения которыми мы предостерегаем, доказывая, что силы человеческого ума надо развивать для покорения всего существующего; во–вторых, в отношении наук, которые, по нашему убеждению, представляют собой не разрозненные знания, а единую науку, обнимающую все. В–третьих, в отношении тех, для пользы которых создается наука, а именно: для пользы всех тех, кто называет себя «христианами». Соответственно этому можно надеяться и на троякую пользу от этого сочинения, а именно: для людей образованных, для юношества в школах и для всей массы христиан.

Почему надо говорить о «Двери в Пансофию».

112. Однако мы предприняли написать не «Пансофию», а «Дверь в Пансофию», так как мы прослеживаем не все и не во всех отношениях (это было бы бесконечной задачей, далеко выходящей за пределы сил одного человека), а лишь главные и основные черты всего. Высшей целью богослова является (и должно являться) — указывать людям путь к тому, чтобы проникнуть сквозь все видимое и внешнее к невидимому и вечному. И кто будет иметь право поставить мне в вину, если я сделаю для этой цели не особенно много и кое–что не вполне отчетливо! Почти вся наука юристов посвящена тяжбам из–за земных и преходящих вещей, т. е. из–за мелочей и пустяков. И по–видимому, они сами признают, что их не касается более возвышенная мудрость. Ибо Безольд — мудрейший правовед нашего времени пишет (в конце своего рассуждения о совокупности всех наук) следующее: «Я позволил бы себе определить полиматию (многознание) как знание, состоящее из высших отраслей и из некоторой высшей мудрости, заимствующей всего более из богословия, много из медицины и мало что из юриспруденции».

Почему так трактует это богослов.

113. Поэтому я не оправдываюсь в том, что я богослов, пытаюсь указать пробелы такого рода полиматии (или, точнее говоря, «панматии» — всезнания). Скорее, я горжусь тем, что я получил от господа моего благодать явиться хоть каким–нибудь органом для прославления его милосердия. Евангелие, данное Иисусом Христом, для меня священно и дороже самой жизни. И я не хочу ничего и не стремлюсь ни к чему, кроме как к тому, чтобы быть верным истолкователем его тайн. Господь сказал Петру не только «паси овец моих», но и «паси агнцев моих» (Иоанн. 21, 15). Поэтому я знаю, что для меня всего более подходящим будет содействовать богословам в том, чтобы они серьезно заботились о возвращении как тех, так и других на плодородные пастбища в горах Израиля, где они покоились бы на зеленеющих травах и паслись бы на тучных кормах (Иез. 34, 13), особенно после рассеяния божьего стада (если оно когда–либо случится из–за нападения зверей), чтобы овцы и агнцы божий как можно скорее собрались опять вместе. Поэтому я с пророком благословляю господа, который напоминает мне, что я тот, кто слушает и познает.

Необработанность стиля.

114. Я не буду извиняться за необработанность стиля. Я не мог, да и не хотел щекотать слух. Этого в мире и без меня более чем достаточно. Для дела важнее, чтобы умы образовывались для чистой и простой мудрости, а это произойдет легче, если вещи будут представлены в обнаженном виде, без прикрас и отделки. Поэтому я только стараюсь выразить смысл, черпая с полным основанием вместе с Плинием надежду, что разум хороших и ученых людей поставит пользу и поддержку выше нравящейся приятности, что они предпочтут краткое и сжатое изложение сущности дела качествам стиля.

Требования автора: 1. Чтобы его читали без предубеждения.

115. Я больше всего прошу и заклинаю, чтобы никто не произносил обо мне поспешного суждения, не рассмотрев дела. И я боюсь этого не напрасно: я знаю, как легко и с какой надменностью некоторые, ослепленные великими именами древних, отвергают все новое как совершенно фантастическое. Я надеюсь, что для всех благоразумных людей будет большим удовольствием, если мы, полагаясь на привилегию, которой мы все одинаково одарены, будем рассматривать вещи свободно, без посредников и будем изучать не мнения о вещах, а обратимся к рассматриванию, ощупыванию самих вещей, к их выделыванию, к овладению ими.

Почему мы не приводим авторитетов.

116. С этой целью мы произвели новое расчленение (anatomiam) мира, чтобы тех, кто ищет не мнении, а истины, можно было перевести от человеческих книг к книгам божественным. И это не потому, чтобы мы презрительно относились ко всяким авторитетам, но потому, что мы считаем справедливым, чтобы они отошли в сторону на то время, пока мы углубляемся в сами вещи, — так как мы знаем, что авторитеты применяются во вред свободе суждения. В первой и во второй книгах нашей «Пансофии» мы цитируем кое–что из философов, чтобы установить основы пансофии, однако не как таковые, а в умах тех, кто, имея предвзятые мнения, должен быть их лишен, должен начать пользоваться, в качестве советчиков, теми авторами, которыми до сих пор пользовался в качестве руководителей. Мы крайне редко и лишь в важных вопросах цитируем других авторов, которые уже раньше отметили ту же истину, какую излагаем мы, — притом не в качестве судей, а в качестве свидетелей, от которых необходимо исходить, — для того чтобы разумные суждения всех людей совпали с тем, что вытекает из основания истины.

2. Надо читать сплошь, а не отрывками.

117. Во–вторых, я прошу, чтобы о наших воззрениях составляли обоснованное суждение, изучив в них все от начала до конца. Если кто–нибудь не понял, из какой основы все возникает и каким образом все связано, то напрасно он будет пытаться судить об отдельных вещах, рассматриваемых с этой точки зрения, так как бессистемное расположение вещей легко причиняет трудности даже в легких случаях. Всякий человек сможет взойти на самую высокую башню и сойти с нее, если он идет по ступенькам.

Значение постепенности градации.

Но уничтожьте несколько ступенек, и тотчас он лидо не сможет двинуться вперед, либо окажется в пропасти. Или если живописец начинает рисовать чье–либо изображение, то никто не может быть настолько опрометчивым, чтобы решиться перечеркнуть его рисунок, хотя бы, быть может, по первому взгляду он ему и не понравился. Нет, ибо он выжидает, пока изображение не будет закончено, и только тогда решает, соответствует ли рисунок оригиналу. Так же и о комедии не следует судить по одной сцене, по одному акту, а тем более — по одному пассажу, так как в них может быть что–либо, что покажется запутанным и нелепым. Искусство автора видно по тому, как он разрешает весь конфликт.

3. Я прошу, чтобы те, кто могут, восполнила наши недостатка.

118. Наконец, я прошу, чтобы образованные читатели, помня о моем намерении, не позволили мне отойти от моей цели, — все равно, будет ли правильно или неправильно то, что я предложил; а именно, чтобы это дело служило успехам нашего века. Либо я ничего не понимаю, либо то, что я предлагаю, сможет многим открыть глаза, научить их лучше мыслить об изучении наук, а через это — но школах о церкви, о государстве и о всем роде смертных.

Один человек не может сделать всего.

119. И это особенно потому, что до сих пор не было видано, чтобы ум одного человека что–либо изобрел и довел до полного совершенства. Ведь либо я, маленький человек, возьму на себя то, в чем, как я вижу, отказано всем, либо от меня одного будут требовать того, чего никогда не требовали ни от кого.

Увещание к людям образованным относительно серьезного изучения пансофии.

120. Чтобы побудить их, Бог велел пророку обратиться к ним с увещанием: «Народ говорит: еще не пришло время строить дом Божий… Как будто настало уже время вам жить в домах ваших украшенных, а дому Божьему пребывать заброшенным. Так говорит Господь воинств: обратите сердце ваше на пути ваши» (Агг. 1, 5). Услышьте вы, руководители наук и мудрости во святом христианском народе, вы, из которых большинство действительно делает и испытывает нечто подобное. Не время теперь, говорят многие, браться за какую–то высшую мудрость — ее надо предоставить будущей жизни. И очень многие, обольщая себя такими соображениями, успокаиваются на бесполезном и смутном познании вещей и на других своих частых утехах. Какая от этого польза? Вы сеете многое, говорит глас божий (т. е. вы кладете много труда на дело образования умов), но вы мало собираете в житницы ваши. Вы поглощаете (даже пожираете) книги, но не насыщаетесь. Вы пьете из любого попадающегося вам источника, и все вы укутываетесь [различными] покровами, отовсюду собираете плащи авторитетов, — и тем не менее никогда в достаточной степени не согреваетесь светом истины. Поэтому обратите же наконец сердце ваше на пути ваши и решитесь строить с любой затратой труда и средств вместе с нами роскошный храм для обитания мудрости. Я говорю: мудрости, чтобы изящно создать при помощи божественного искусства театр по образцу [божественного] архетипа. В нем, как и подобает божественному начинанию, не должно быть ничего бесполезного, ложного, сбивчивого — только полезное, истинное и приятное. В этот храм пусть будут призваны люди, бросившие пустое изучение преходящих вещей; пусть их пригласят к самим источникам истины и добра и отвлекут их от привычного тумана тщеты к обладанию прочными благами. И это случится, если такая дверь мудрости будет отворена в христианских школах для христианского юношества и если в них будут показаны ценнейшие сокровища мудрости.

Настоящее небольшое сочинение в своем завершении может служить преимущественно юношеству,

121. Есть и другое применение этого нашего небольшого труда для наставления юношества; и оно очень полезно. Ибо как для нового вина, по слову Христа, всего более подходят новые мехи (Матф. 9, 17), так и умы юношей, как новые и чистые сосуды, еще не заполненные пустыми понятиями пустой науки, всего лучше могут питаться новыми и более чистыми понятиями, чтобы привыкать черпать не основанную на предположениях и поверхностную, а реальную, обоснованную и прочную мудрость. Я говорю: не такую мудрость, которая приспособлена к пустой пышности умственного щегольства, к школьным состязаниям, а ту, которая служит приобретению основательных суждений о вещах, умножению новых открытий и, наконец, надежному достижению конечной цели жизни — вечного блаженства.

а также в сильной степени — и всему христианству.

122. В–третьих, мы стремились еще к тому, чтобы сооруженный таким образом маленький амфитеатр божественной мудрости стал общим для всего человеческого рода, чтобы весь христианский народ, какого бы то ни было сословия, возраста, пола, языка, был приглашен и введен в рассмотрение и созерцание тех удивительных школ, которые на виду у всех всегда и везде создает мудрость божия. Ибо все, рожденные людьми, должны быть направляемы к одной и той же цели — к славе божией и к своему собственному блаженству; и из этого нельзя исключать никого: ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, ни старика, ни знатного, ни плебея, ни ремесленника, ни селянина. Ибо все мы одинаково порождение божие (Деян. 17, 28); всем посланным в мир одинаково заповедано: «придите и видите дела Господни» (Пс. 46, 9). И наконец, всем приходится проводить эту жалкую жизнь в тяготах и томлении духа (как свидетельствует Соломон), так как все вообще нуждаются в противодеянии против тщеты жизни и в средствах для облегчения тоски. А такие средства можно найти только с помощью истинной мудрости.

Поэтому я писал на народном языке.

123. Поэтому я хочу и заклинаю, чтобы мудрость изучалась впредь не только на латинском языке, чтобы она не оставалась запертой в стенах школ, как это имеет место до настоящего времени, причем народ и народные языки окружены величайшим презрением, и это огромная несправедливость. Пусть всякому народу все передается на его собственном языке и тем дается повод всем заниматься свободными искусствами предпочтительно перед заботами этой жизни, перед стремлениями к почестям, к богатству и к остальным суетным вещам, как это постоянно бывает, причем человек растрачивает свои силы и жалким образом губит свою жизнь и душу. И пусть вместе с науками и искусствами получают изящную обработку и сами эти языки. Поэтому я и решил издать эти наши сочинения, если будет на то воля божия, как на латинском, так и на родном языке. Ведь никто, зажегши светильник, не прячет его под спуд, а ставит в подсвечник, чтобы он светил всем находящимся в доме, по слову Христа (Матф. 5, 25). Ведь на что нужны спрятанные сокровища и скрытая мудрость (Еккл. 41, 18)? Поэтому пусть все, изучающие мудрость, стараются и в этом проявить ее блистание; пусть они говорят: «Смотрите — трудился не для одного себя, но и для всех, ищущих истины» (Еккл. 24, 39).

Основание заглавия.

124. С этой–то целью я и изменил несколько прежнее заглавие моего маленького сочинения, поставив вместо Janua (дверь) — Porta (врата). В отношении латинского языка достаточным было название «двери»; здесь название «врата» показалось мне более отвечающим цели. Ибо через дверь люди входят поодиночке, а через врата — целыми толпами. Дверь, после того как в нее войдут отдельные люди, обычно запирается, городские же ворота бывают всегда открыты. Таким же образом знание латинского языка, который прежде открывал путь к науке, доступно только некоторым; стремление же к мудрости обще всему человеческому роду. Через латинский язык входят желающие или те, кому это нужно; через родные языки, как мы уже показали, должны входить все, рожденные людьми. Поэтому пусть будут открыты врата, ведущие к мудрости. И дай, Боже, чтобы мы уже в поднебесном мире увидели образ того, что ты открыл относительно будущего Иерусалима: чтобы врата его были открыты весь день и чтобы больше не было ночи (Откр. 21, 25). Аминь!

Работы Коменского в Сарос–Потоке нашли свое отражение в ряде небольших педагогических трактатов: «О культуре природных дарований», «Пансофическая школа», «Воскрешенный Форций, или об изгнании косности из школы», «Похвала истинному методу», «О пользе точного наименования вещей», «Правила поведения», «Законы хорошо организованной школы».

1. Прекрасную прелюдию к этим работам составляет речь почти 60–летнего мыслителя от 24 ноября 1650 года на тему «О культуре природных дарований» (De ingeniorum cultura). В этой речи Коменский представляет, с одной стороны, увлекательные для каждого народа результаты образованности, всесторонне оздоровляющей народ и возвышающей его на высшие стадии благополучия, с другой, раскрывает средства, ведущие к такому образованию, и, наконец — с исключительным тактом ободряет венгров в их стремлении развернуть школу — рассадник истинного образования.

Около 300 лет прошло, а речь не утратила своей значимости. На смену «мудрому и красноречивому благочестию», господствовавшему в качестве идеала образования в школах той эпохи, Коменский выдвигает преимущественно светские задачи культурной, личной и общественной жизни. Так, характеризуя образованного человека, Коменский приписывает ему не только определенные новые черты внешнего поведения, но разностороннюю образованность и своеобразную деловитость (умное ведение дел на основании предварительного здравого обсуждения). Образованный человек «Между добром и злом жизни ведет себя так, чтобы само дело доказало, что он умеет различать вещи и может распознавать полезное от бесполезного».

Идеи Коменского являлись не столько описанием фактического положения дела, сколько идеалом, целью, к которой должны были стремиться народы и государства. Коменский приписывает образованным народам следующие черты: 1) гуманность, человечность в нравах в противоположность варварскому зверству, грубости и жестокости; 2) порядок и стройность системы управления общественными и частными делами; 3) выполнение каждым на своем месте своих обязанностей по отношению к другим людям и по отношению к самому себе; 4) использование сокровищ всех стихий мира и недр земли («металлы, драгоценные и другие камни»); 5) использование каждого клочка земли и всех материалов вплоть до песка и уличной грязи; 6) обработка «даже самых бесплодных по своей природе областей», «становящихся столь возделанными, что они кажутся раем»; 7) изобилие не только всего необходимого, но даже предметов удобства и роскоши; 8) запасы всего необходимого (житницы, арсеналы, аптеки) на непредвиденные случаи: неурожай, нападение врагов, эпидемические заболевания; 9) если не изящество, то во всяком случае опрятность всех слоев населения в одежде; 10) великолепные, многолюдные города, «полные произведений искусств и ремесел»; 11) законы, сдерживающие всех в определенных границах «до такой степени, что никому нельзя безнаказанно их переступать»; 12) безопасность, безмятежность и спокойствие жизни; 13) утонченность нравов и отсутствие грубости даже среди сельских жителей; 14) приветливость к иностранцам и вежливость ко всем, «кто к ним заезжает»; 15) отсутствие лени и нищенства; 16) занятие всеми науками и искусствами без всяких пробелов, осведомленность в открытиях и изобретениях, где бы они ни были произведены; 17) наслаждение музыкой; 18) мирная жизнь во взаимных отношениях, полная света, разума, благих пожеланий и чистой совести…

Только–что изложенные конкретные результаты (цели, задачи) образования, по мнению Коменского, настолько практически важны по своей сущности, что достигнуть их можно было не иначе, как решительным преобразованием традиционного содержания и методов преподавания в школах того времени.

Уже заглавие этой речи показывает по существу новые основные педагогические принципы, которые выдвигает Коменский. Образование рассматривает он не в качестве чего–то внешнего по отношению к человеку, искусственно навязываемого подрастающим поколениям, а в качестве «культуры природных дарований». Из всех латинских слов и оборотов, которыми обычно обозначается у Коменского процесс образования (formo, doceo, trado и т. п.), Коменский пользуется здесь термином coleo, cultura в смысле возделывания, взращивания того, что дано человеку от природы и что требует для своего выявления и оформления только некоторой помощи, поддержки, содействия. Таким образом, Коменский задолго до Руссо и Песталоцци, задолго до представителей немецкой просветительной литературы конца XVIII века формулирует принцип образования как развития естественных природных сил, легший в основу всей новой европейской педагогики. Не отрывая образования юношества от общественной среды, Коменский мобилизует на служение образованию все силы и средства: 1) родителей и кормилиц, 2) домашних учителей и воспитателей, 3) самые школы, 4) книги, 5) общение учащихся с учеными и деятельными людьми, 6) заботу правителей государств об открытии школ и подборе для них учителей, 7) собственную деятельную жизнь учащихся в сфере научно–культурных интересов.

2. Из трудов Коменского в Сарос–Потоке на втором месте следует поставить его трактакт под названием «Пансофическая школа».

В оглавлении III части Амстердамского издания[59]это сочинение называется так: Scholae Pansophicae К lassibus septem adornandae Delineatio. (Очерк пансофической школы, организованной из 7 классов). Заглавный лист этого сочинения гласит: «Schola Panso–phica. Нос est Universalis Sapientiae Officina, ab annis aliquot ubiubigentium erigi optata: nunc autem Auspiciis Illustrissimi Domini, D. Sigismundi Racoci de Felseovadas etc. Saros Pataki Hungarorum feliciter erigenda. Anno reddite Mundo Saluti MDCLI». (Пансофическая школа, т. e. мастерская универсальной мудрости, издавна намеченная к созданию где бы то ни было на белом свете: теперь же под покровительством пресветлого господина Д. Сигизмунда Ракочи счастливо создаваемая в Сарос–Потоке у венгров. В 1651 г. спасения мира). А в начале текста это сочинение озаглавливается кратко: «Scholae Pansophicae Delineatio». Впрочем, это скорее заглавие первой части трактата, чем всего трактата.

Первая часть этого небольшого трактата посвящена общей характеристике или общему проекту семиклассной школы, намечаемой к открытию в столице Семиградского княжества Венгрии — Сарос–Потоке. Вторая часть посвящена раскрытию содержания и средств образовательно–воспитательной работы по каждому отдельному из семи классов.

В первой части заключается 7 разделов: 1) то, что должно стать предметом обучения и изучения в семиклассной школе; 2) требования к составляющим школу лицам: учителям, учащимся, начальникам школ, попечителям; 3) содержание и характер учебных книг; 4) требования к школьному помещению; 5) распределение времени для занятий; 6) характеристика самих работ учителей и учащихся; 7) перерывы в занятиях и вакации.

Все, подлежащее изучению в этой школе, Коменский предлагает изучать в трех порядках или рядах: восходящем, нисходящем и параллельноидущем.

Восходящий порядок сводится: 1) к соблюдению последовательности в переходе от изучения данных чувственного мира к изучению явлений, охватываемых преимущественно разумом, и только в конце — от охватываемого разумом к данным «откровения» постигаемым верой; 2) в переходе от изучения целого к изучению частей; 3) в переходе от простого к сложному.

Нисходящий ряд касается уже не столько порядка, в котором изучается мир, сколько распределения изучаемого материала по степени важности. И тут, стоя на богословских позициях, Коменский отдает предпочтение «духовным вещам перед телесными, небесным — перед земными, вечным — перед преходящими, следовательно, благочестию — перед образованием нравов, нравам — перед наукой» и пр.

Третий вид порядка изучения, строго говоря, примыкает к первому виду: Коменский настаивает на параллельном или совместном изучении объектов и их словесного выражения в речи, и «притом так, чтобы предшествовало чувственное восприятие, затем следовало указание относительно правильного понимания и, наконец, присоединялось название».

Нельзя не видеть, что без противоречия можно осуществлять только два крайних вида порядка изучения объектов, первый — восходящий — и третий — параллельный. Второй же вид — предпочтение духовных вещей (бог, благочестие и т. п.) земным — совершенно нарушает два крайних вида порядка. Да иначе и быть не может, поскольку Коменский понятию «главного» придает спиритуалистический метафизический смысл, ни в какой степени не укладывающийся в систему совершенно правильно построенных на прочном научном основании двух крайних рядов — восходящего и параллельного.

В «Пансофической школе» ярче, чем где–либо, Коменский раскрывает содержание одной из его важнейших педагогических мыслей о значении и характереупражнений, подлежащих осуществлению в процессе учебно–воспитательной работы. Эти упражнения Коменский сводит к 9 видам: упражнения 1) чувств, 2) рассудка, 3) памяти, 4) в историй, 5) в стиле, 6) в языке, 7) в голосе, 8) в нравах 9) в благочестии. Уже перечень видов упражнений показывает нам, что Коменский ставит школе задачу не только формально развить природные силы подрастающих поколений, но и сделать каждого питомца разносторонне образованным человеком. Самое разностороннее образование он понимает в форме умения ученика вести себя надлежащим образом во всех положениях, какие ему придется занимать по окончании школы в обществе, на служебном посту.

Во второй части «Пансофической школы» Коменский раскрывает «одержание образовательных занятий в каждом из семи классов. Каждому классу Коменский присваивает свое особое название. При этом первые три класса предназначаются для овладения латинским языком, и по характеру и глубине сведений из области латинского языка эти классы именуются по названиям составных частей дома богатых древних римлян: вступительным, входным и зальным. Четыре старших класса по содержанию изучаемого в них учебного материала называются философским, логическим, политическим и богословским, или теософическим.

Предметом особого исследования должно стать сравнение образовательного материала, намечаемого здесь Коменским для Сарос–Потокской школы, с материалом, намечаемым им в XXX главе «Великой Дидактики» для «Латинской школы». Во всяком случае, несомненно, что по богатству и разнообразию образовательного материала «Пансофическая школа» уступает идее «Латинской школы» уже тем, что в «Пансофической школе» не представлен в особом самостоятельном виде математический и физический (естествоведческий) материал. В «Латинской школе», по «Великой Дидактике», физический (естественно–научный) материал составляет содержание образования II класса, а математический — III класса.

Несомненно, что более скромное содержание образовательного материала в «Пансофической школе» продиктовано соображениями компромисса. Как известно, даже этот компромисс не помог Коменскому развернуть в Сарос–Потоке все семь классов «Пансофической школы». Венгерское дворянство было удовлетворено обучением его детей элементам латинского языка в первых трех классах и в своих образовательных стремлениях дальше этого не пошло. Косность дворянства нашла для себя реальную поддержку в косности не высоких по своей квалификации учителей. Так, Коменскому и не удалось подыскать группу «пансофически», т. е. всесторонне, научно–образованных учителей, «Пансофическая школа» едва ли оставляет желать лучшего в смысле конкретности намечаемых ею условий и средств образовательного процесса. Здесь предусмотрены взаимные отношения и связи между изучаемыми объектами. Занятия распределены на главные, «вспомогательные и дополнительные, раскрыто содержание учебных книг, домашних занятий, разумных развлечений и отдыха учащихся, намечены виды театральных представлений и т. и.

Коменскому не удалось в Сарос–Потоке опубликовать «Пансофическую школу». Впервые это сочинение появилось в печати только в 1657 г. в Полном собрании его педагогических сочинений, изданном в Амстердаме.

3. На третьем месте из работ Коменского в Сарос–Потоке следует поставить его трактат «Воскрешенный Форций, или об изгнании косности из школы». Первая часть этого заглавия несколько случайна и вытекает из следующих обстоятельств.

В начале своей деятельности в Сарос–Потоке Коменский переиздал, как он сам называет, «золотое сочинение» Иохаима Форция «О способе занятий». Эта книга, однако, не произвела на венгерских читателей необходимого впечатления, и вообще оставалось неясным, прочитана ли она и что думают об идеях Форция венгерские читатели. Между тем личными наблюдениями Коменский вскрыл в венгерском обществе самое опасное для его педагогических идей препятствие в виде косности, инертности, беспечности к вопросам образования. Это препятствие Коменский сравнивает с мифологическим сказанием древних греков о многоголовом чудовище — гидре, обитавшей в Лернейском лесу. Борьба с лернейской гидрой самого Геркулеса, по мифологическим сказаниям, была безуспешна: на месте каждой отрубаемой Геркулесом головы у многоголового чудовища вырастало две новые головы.

И Коменский считает невозможным осуществление своих преобразовательных планов до тех пор, пока не будет устранена из школ эта косность.

Вопреки обычному мнению, предполагающему косность преимущественно в среде учащихся в виде лени, Коменский прежде всего видит эту опасность в среде учителей. Он винит учителей в отсутствии у них живого непосредственного интереса к научным знаниям, к заполнению пробелов в их собственном образовании, в отсутствии усердия в работе и преданности своему делу, в неряшливом исполнении своих обязанностей. Косность учителей, — совершенно правильно рассуждает Коменский, неизбежно передается учащимся. И наоборот, преданность учителей своему делу, их энергичный, живой интерес к образованию, накоплению знаний и умений неизбежно, передаются и ученикам.

Коменский не оставляет в покое и руководителей школ, в лице непосредственных начальников, попечителей, представителей светской и церковной власти. Если на учителей и учащихся Коменский возлагает непосредственную живую образовательную работу в школе, то на обязанность руководителей школ он возлагает заботу о подыскании хороших учителей, об улучшении их материального благополучия и высокого морального авторитета в глазах учащихся, систематическое посещение школ и справедливое поощрение учащих и учащихся наградами и похвалами, заботы о постройке новых школ, о создании благоприятных условий для учащихся в интернатах… Вместе с тем Коменский не исключает борьбы с косностью путем наказаний, налагаемых на нерадивых учителей и учеников.

От наблюдательности Коменского не ускользает и источник семейных влияний в развитии и укоренении в учащихся косности и лени. Поэтому и от родителей он требует энергичной борьбы с ленью детей. Он требует от них поощрения детей к работе, а в раннем детстве — к играм, только бы устранить и из обихода семейных влияний, и из поведения учащихся отупляющий, бездеятельный покой.

Косность венгерской общественности, по–видимому, причиняла Коменскому немало неприятностей и разочарований в его преобразовательных планах. В конце трактата слышится уже не только благородное негодование автора, но и раздражение. На жалобы учителей о трудности новой грамматики Коменский обещает ответить обидным для учительства заглавием своей работы: «Философская грамматика, предназначенная к тому, чтобы ученики были учителями, а учителя — учениками». А в заключении он говорит о «силе любви, которая не останавливается даже перед тем, чтобы извлечь кого–либо за волосы из пламени или омута».

Случайность первой части заглавия («Воскрешенный Форций») и его непонятность для читателя дает нам основание позволить себе вольность и оставить в заглавии только вторую часть — «об изгнании косности из школ», оговорив эту вольность в примечании.

4–5. Следующее место в сарос–потокских работах Коменского нужно отвести двум его небольшим по объему работам, посвященным вопросу о методе преподавания: «Похвала истинному методу» и «О пользе точного наименования вещей».

Первая из этих работ дает в аллегорической форме общую характеристику пропагандируемого Коменским метода. Свой метод Коменский сравнивает с ровной, гибкой и прочной нитью, которая, по мифологическим сказаниям древних греков, помогла выйти из запутанных лабиринтов греческому герою Тезею. С помощью своего метода Коменский, не без основания, рассчитывает провести учащуюся молодежь через запутанные лабиринты разнообразных научных знаний и преодолеть запутанность самих приемов преподавания. Сущность метода Коменский полагает в продвижении умов по пути анализа реального мира, а затем — в переходе от анализа к синтезу, т. е. к воссозданию целостного представления об изучаемом. На помощь анализу и синтезу Коменский привлекает еще третий прием — сравнение Сравнение позволяет учащимся установить «похожее и непохожее, различное и противоположное и таким образом разобраться во всем множестве и разнообразии подлежащего изучению».

Вторая работа — «О пользе точного наименования вещей» — останавливает внимание читателя преимущественно на основном, везде защищаемом Коменским приеме умелого обращения с словесным выражением приобретаемых знаний для точного обозначения каждого понятия.

Самым большим пороком схоластики является вербализм, т. е. оперирование словами без изучения реальной действительности. Коменский же во всех своих работах ставит для образования задачу не усвоения слов, а постижения, понимания реального мира, реальной действительности. Чтобы преодолеть вербализм, Коменский и предлагает поставить слово, речь в соответствии с изучаемой действительностью. Поэтому к языку и речи, к словесным выражениям Коменский предъявляет три требования: 1) полноты, 2) параллелизма изучаемой действительности и 3) отчетливой продуманности в применении словесных обозначений к изучаемой действительности. Эти три свойства речи неразрывно связаны друг с другом. Полнота предполагает отражение в языке всего, что существует в реальном мире, «если для всего, что существует и имеет свою собственную, отличную от других сущность, имеется также и свое особое название». Язык, следовательно, должен быть адекватным реальной действительности и вместе с тем — энциклопедией, отражающей реальную действительность. Таким образом, будет осуществлено второе требование — параллелизма слов и реальной действительности: каждое реальное явление должно быть обозначено соответствующим словом или названием, и, наоборот, каждое слово должно иметь в реальной действительности тот предмет или то явление, которые обозначаются данным словом. А такой параллелизм между словами и реальной действительностью дается только в результате внимательного изучения реальной действительности и наиболее совершенного понимания ее. Без тщательного изучения и понимания реальной действительности, ее составных частей и способов ее проявления невозможно достигнуть точности языка.

Таким образом, Коменский доказывает и разъясняет одну из важнейших задач образовательного процесса и вместе с тем подчеркивает и твердо устанавливает как самый путь овладения языком, так и исключительную образовательную ценность учебных занятий, направленных на изучение языка.

6. «Правила поведения» (Praecepta morum) первоначально были составлены Коменским во время его пребывания в Венгрии в назидание обучающимся в Сарос–Потокской школе в 1653 г. Об этом сам Коменский упоминает в «Законах хорошо организованной школы»(ХI). Затем эти «Правила» вошли в Амстердамское издание сочинений Я. А. Коменского (Opera didactica omnia, Pars III, p. 776–783). В основе этих правил лежат аналогичные наставления для чешского юношества, многократно издававшиеся в Чехии с 1528 по 1629 год (См. примечание 1, стр. 73 вводной статьи к изданию «Правил» Veskerych Spisuo Jana Amosa Komenskeho. Svazek IX. Red. Prof. Kadner. V Brne 1915.

В XVII–XVIII веках эти «Правила» перерабатывались и издавались в стихотворной форме (см. там же, стр. 74). У нас на русской почве аналогичное положение и значение занимают правила поведения, изложенные в «Домострое», а в эпоху Петра I — в сочинении под заглавием «Юности честное зерцало».

7. «Законы хорошо организованной школы» (Leges Scholae bene ordinatae) были написаны Коменским в Венгрии в 1653 г. для организованной там по его идеям школы в Сарос–Потоке.

Было бы недооценкой назвать это произведение Коменского обычным «уставом» для школы, а следовательно, продуктом исключительно организационно–административного творчества. В действительности это не просто «устав» для школы, а специальный трактат, раскрывающий сущность школы как особой организации культурной общественной работы по воспитанию подрастающих поколений. Больше того, это произведение можно без преувеличения назвать одним из первых трактатов по школоведению. В своеобразной сжатой форме законов Коменский дает здесь решение глубоко важных принципиальных проблем: самого понятия школы и ее составных элементов, взаимоотношения между школой, государством, церковью, семьей, взаимоотношения между учителями и учениками, между учителями и школьным начальством, а также конкретное оформление в условиях школьной работы таких педагогических понятий, как метод. Вместе с тем Коменский с исключительной проницательностью взвешивает роль в педагогическом процессе его условий (место, время, образ жизни учащих и учащихся и т. п.) и составных элементов педагогического процесса.

Классически отточенной является формулировка Коменским составных элементов педагогического процесса. Заметим, кстати, что эта формулировка осталась непонятой и запутанной в старых переводах «Законов»: с немецкого — Адольфом и Любомудровым и с латинского — под редакцией Π. Ф. Каптерева. В нашем переводе в точном соответствии с латинским источником эта формулировка звучит так: «Так как в школе сталкиваются: I —работы, подлежащие осуществлению(res agendae), II —действующие лицаи III — узы, связывающие то и другое, т. е.дисциплина,торабота, лицаидисциплинадолжны быть приведены в соответствующий порядок» (I, 2).

Не менее отчетливо и глубоко раскрыто Коменским содержание первого из названных составных элементов педагогического процесса работы: «Работа (res) заключается частью вглавнейшей цели,ради которой существуют школы, частью всредствах,предназначенных для достижения цели —место, время, образцытого, что нужно делать,книги, —частью в способе действия, илиметоде» (I, 3) (курсив везде Коменского).

Эта гениальная способность Коменского разбираться в сложнейшем переплете тончайших составных элементов педагогического процесса и придавать каждому элементу отчетливую, ясную до осязаемости и краткую формулировку сказывается во всех частях трактата по школоведению. Таким образом, в 25 главах «Законов» на каких–либо 40 страницах мы имеем монументальное произведение классической педагогической мысли Коменского.

Вполне понятно, что, при всех достоинствах этого произведения, мы все же должны рассматривать его исторически. В «Законах» мы имеем картину бытовой и административно–организационной стороны школы XVII века со всеми особенностями классового происхождения и назначения школы в ту эпоху, со всем социальным окружением и идеологией, в атмосфере которых развивалась и жила школа в XVII веке. Отсюда вытекает и та исключительная роль, какую занимает в «Законах» «благочестие» учителей и учащихся, роль представителей церкви и государства, требования к родителям, опекунам, частным учителям, фамулянтам (слугам) из студентов и т. п. А потому на основании «Законов» можно ясно себе представить состояние хорошо и плохо организованной школы XVII века.

Составленные для Сарос–Потокской школы «Законы» остались непринятыми в этой школе и впервые были опубликованы в печати в III части Амстердамского издания педагогических сочинений Коменского в 1657 г. На чешском языке «Законы» были изданы в 1876 г. Фр. Зубеком. На немецком языке «Законы» появились в печати в двух переводах: Паппенгейма (Gressler, Klassiker der Pädagogik, В. XVIII), и в переводе Беегера и Лейтбехера (Richter, Pädagogische Bibliothek, В. XI).

На русском языке в дореволюционное время опубликованы два перевода «Законов»: 1) с латинского языка под ред. Π. Ф. Каптерева в изд. журнала «Русской Школы» (См. «Русская Школа» № 9–10, 1893 г. и отдельный оттиск) и 2) с немецкого языка во II части Избранных педагогических сочинений Я. А. Коменского, книгоиздательства Тихомирова, перевод Адольфа и Любомудрова (второе издание 1911 г.).

Наш перевод сделан с латинского языка по IX тому Veskerych Spisuo Jana Amosa Konienskeho, Red. Prof. Kadner, Brno 1915, и сличен с текстом, помещенным в Амстердамском издании 1657 г.

(De ingeniorum cultura)

(Речь, ироиздесенная в главной аудитории Потокской школы, 24 ноября 1650 г. Яном Амосом Коменским, Мораванином из Венгерского Брода.)

Перед вами выступает на сцену новый человек, для которого и вы сами являетесь новым обществом. Новизну эту доказывает настоящее необычайное собрание, на котором, как это и полагается при начале нового дела, присутствуют не только достопочтенные, знаменитейшие и ученейшие представители науки и церкви, но также знатные, благороднейшие господа и именитые граждане здешнего города и его окрестностей.

Вы удивлены, я полагаю, присутствием человека, видеть которого вам и на ум не приходило; для меня это также неожиданно, так как и у меня не было этого в мыслях. Как же это случилось? — спросим мы друг друга. Не к этому ли случаю применяются слова комического поэта: «С нами Боги обращаются, как с мячиками: бросают куда хотят» — или еще лучше — пророка: «Знаю, Господи, что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление шагам своим» (Иер. 10, 23).

Действительно, мои собственные помыслы, а также и советы мне со стороны других людей[60]уже в течение нескольких лет клонились совершенно в другую сторону. Однако иначе направил шаги наши тот, который управляет всем: отвращая нас от Запада и Севера, он повелел идти к вам, на Восток[61]. Тогда–то именно Светлейшая княгиня Трансильванская и владетельница венгерских земель госпожа Сусанна Лорантфи[62]из героического рвения к возвеличению славы божией, с благочестивым намерением, троекратно повторенными милостивейшими письмами соизволила вызвать и нас для совета о столь священном и трудном деле. Она намеревалась преобразовать на более широких и совершенных началах существующую в сем королевстве с самого начала церковной реформации славную гимназию — родоначальницу правоверных[63]венгерских школ. И я не мог противиться такому призыву, внушенному самим Богом (таким признали его те, волей и сочувствием которых мне следовало руководиться[64]).

Богу угодно было, чтобы и сам я почувствовал в себе необыкновенное стремление к тому же. Явившись сюда на некоторое время, почему бы мне не испытать, что именно желает совершить через наше ничтожество десница того, который обычно для дел своих пользуется ничтожнейшими в глазах мира средствами.

О, если бы не напрасным обольщением было мое убеждение, что здесь оправдывается та старая поговорка, что Бог «подобное приводит к подобному». Признаюсь, что я, смиренный раб Христа, искренно познал свою немощность и в сознании этой немощи охотно выискиваю те искры света, которые небесный отец светов не перестает ниспосылать нам, ученикам этой поднебесной школы, и с благодарностью воспринимаю их, откуда бы они ни посылались. Я также начинаю убеждаться, что и вас коснулось сознание своего несовершенства и вы всецело одержимы стремлением к лучшей, высшей и полнейшей образованности. Отсюда у меня возникает светлая надежда, что нас, объединенных в этом желании, не оставит благодать того, который мужам желаний, боящимся его, и кротким обещал милость свою и откровение пути своего (Дан. 9, 23; Пс. 25, 10, 13, 15). Итак, любезные мои венгры, вы моя надежда, да мыслим право о Господе и в простоте сердца ищем его; человеколюбив бо дух Премудрости (Премудр. 1, 1, 6). Любящих ее она любит, и усердно ищущие найдут ее (Притч. 8, 17). Для того же, чтобы мы уже начали искать Премудрость теперь же, когда я впервые выступил перед лицом вашим, я почитаю долгом сказать вам: приступите с бодрым духом и выслушайте благосклонно, когда я буду держать речь о столь необходимом для нас с вами деле. Дай Бог, чтобы вы не пожалели о том, что меня выслушали.

Какой же предмет рассуждения оказался бы достойным столь многочисленных слушателей, отвечающим нашим общим стремлениям и, наконец, мог бы послужить для нас побуждением к делу, которое предпринимается нами с самыми серьезными намерениями? Я избрал тему, приноровленную к месту, ко времени и к лицам и которая, благодаря предоставленному мне их светлостями случаю, вышла из–под моего пера, а именно:

О КУЛЬТУРЕ ПРИРОДНЫХ ДАРОВАНИЙ

Чтобы высказаться об этом во славу божию и в честь тех, которые поручили нам это дело, я полагаю наиболее удобным для себя и для вас, а равно и отвечающим существу самого дела вести рассуждение в следующем порядке:

Во–первых [раскрыть], что такое природное дарование и в чем заключается воспитание (cultura) дарований.

Во–вторых [выяснить], что необходимо требовать, чтобы дарования не оставались необработанными, как дебри лесов или пески пустынь; но чтобы они были возделываемы тщательно, как мы обыкновенно возделываем огороды, виноградники и сады.

В–третьих [показать], каким образом такое образование можно было бы удачно привить целому народу, в частности, есть ли условия для некоторого, более широкого, полнейшего и лучшего образования природных дарований в вашем народе.

Наконец, так как нужно иметь в виду не только повод к столь высоким стремлениям, но и благоприятные для них условия, то в дополнение ко всему указанному нужно еще рассмотреть, почему вопрос ставится именно теперь и почему именно в этом городе. Почему это дело во имя божие должно быть начато именно нами, здесь присутствующими, без всякого дальнейшего отлагательства и без ожидания других, более благоприятных, обстоятельств. И каким образом.

Изложив все это по порядку и возможно кратчайшим способом, мы, с благочестивыми желаниями и искренними молитвами, предоставим все это дело Богу и тем, которые здесь заступают его место.

Слово «дарование» в этом случае обозначает ту врожденную силу нашей души, которая делает нас людьми. Именно эта сила делает нас, созданных по образу божию, способными к пониманию всех вещей, к выбору из понятых нами вещей — одних лучших, к настойчивому достижению избранных, наконец, к свободному господству над вещами, уже достигнутыми, и к наслаждению ими, а через то — и к возможно большему уподоблению Богу (который все ясно разумеет, всего свято желает, всемощно совершает и всем преславно управляет). Угодно вам подробнее слышать об этом? — Так слушайте!

Человеку прирождены — четыре части (partes) или качества (gradus), или способности (facultates). Первая называется ум (mens) — зеркало всех вещей, с суждением (judicium) — живыми весами и рычагом всех вещей, и, наконец, с памятью (memoria) — кладовою для вещей. На втором месте — воля (voluntas) — судья, все решающий и повелевающий. Третья — способность движения, исполнительница всех решений. Наконец, речь — истолковательница всего для всех[65]. Для этих четырех деятелей в теле нашем имеется столько же главнейших вместилищ и органов: мозг, сердце, рука и язык. В мозгу мы носим как бы мастерскую ума; в сердце, как царица в своем дворце, обитает воля; рука, орган человеческой деятельности, является достойным удивления исполнителем; язык, наконец, — мастер речи, посредник между различными умами, заключенными в различных, друг от друга разделенных телах, связывает многих людей в одно общество для совещания и действования. Так изваял нас наш Творец! Этими четырьмя пределами ограничил он свой малый мир[66]. Так осуществляем мы в себе все свойства божественного образа. Действительно, быстрый ум, облетая небо и землю, способностью понимания все покоряет, способностью суждения все разграничивает и распределяет и в сокровищницах памяти все складывает. Воля, со своей свободою решения, избирая из всего лишь то, что она облюбует, и отвергая то, чего не одобрит,, надо всем царствует. Рука, следуя предначертаниям ума и приводя в исполнение постановления воли, производит новое и только что не создает новые миры. Наконец, язык, перечисляя по мере надобности все то, что было обдумано, высказано, совершено (или то, что еще должно быть обдумано, высказано, совершено), и расцвечивая все это своими красками, распространяет свет от света, приумножает его и от одних людей переносит к другим.

Итак, вы понимаете, любезнейшие слушатели, что природным дарованием в нас является то, благодаря чему мы представляем собою образ божий, т. е. маленьких Богов, оставаясь тем не менее людьми. А отсюда, я полагаю, уже легко понять, в чем состоит воспитание природных дарований. Именно: в каком смысле о человеке говорится, что он усовершенствует поле, огород, виноград–ник и какое–либо искусство и, наконец, свое собственное тело, в том же смысле можно говорить, что он усовершенствует и душу свою или свое природное дарование. Он совершенствует каждую вещь, приспособляя и приноравливая ее к своим потребностям, приготовляя, изощряя, сглаживая, украшая ее таким образом, чтобы она соответствовала своей цели и на деле приносила наибольшую пользу. Так, поле, огород, виноградник тогда называются хорошо обработанными, когда они приносят много хороших плодов и овощей. Искусство считается хорошо усовершенствованным, когда оно легко и изящно производит свои творения. Тело выхолено, когда волосы хорошо причесаны, кожа гладка и здорового цвета и когда в работе оно проворно. Точно так же и духовное дарование человека будет тогда усовершенствовано, когда, во–первых, он приобретет способность обо многом мыслить и во все быстро вникать; во–вторых, когда он будет опытен в тщательном различении вещей между собой, в выборе и преследовании всюду одного доброго, а также в пренебрежении и удалении всего злого; в–третьих, когда он будет искусен и в выполнении совершеннейших дел; в–четвертых, когда будет уметь красноречиво и поучительно говорить для лучшего распространения света мудрости и для яркого освещения всего существующего (res) и мыслимого (mens).

Хочешь ли узнать хорошо образованного (bene cultus) человека? Наблюдай за его действиями и движениями, за его речью и даже молчанием, равным образом — за его походкой, посадкой, осанкой, глазами, руками и за всем, относящимся к нему: всюду будут просвечивать приличие, достоинство и любезность; всюду он будет верен сам себе; во всем изящен и аккуратен. Хочешь познакомиться с ним в деле? Все плавно идет под его рукой, так как всякое дело поведет он разумно, по предварительном здравом обсуждении. Хочешь слышать его речь? Он может дельно рассуждать о чем угодно, не обнаруживая ни в чем постыдного невежества. Если, напротив того, ему надо молчать, то даже самое молчание он сумеет смягчить благоразумием и приличием, чтобы и из молчания его ты мог чему–либо научиться. Если он вращается между людьми — одно удовольствие на него смотреть. Если ему когда–либо придется жить без сообщества людей, никогда он не будет чувствовать себя одиноким, так как он полон серьезных мыслей и утешения в работе. В жизни он так ведет себя по отношению ко всему доброму и злому, что на деле обнаруживает, что он умеет различать вещи и может распознавать полезное от бесполезного. Идет ли все по его желанию — он не заносится, не гордится, не становится высокомерным. Впадает ли он в несчастье — он все тот же: не опускается, не падает духом, не отчаивается. Одним словом, «кто мудр, тот приспособится ко всевозможным обычаям», — говорит поэт. А мы скажем: кто мудр, тот всюду сумеет быть полезным и будет подготовлен ко всяким случайностям.

Если бы можно было показать тебе хорошо образованный целый народ, то ты увидел бы, что в нем все или, по крайней мере, большинство именно таковы, какими я очертил отдельных лиц. Если желаете, чтобы я еще подробнее разъяснил вам это, я сделаю это путем сопоставления образованных народов с необразованными, или так называемыми варварами.

1. Образованные люди суть истинные люди, т. е. человечны по своим нравам; варвары же отличаются скотской грубостью или же зверской жестокостью, так что, кроме человеческого образа (если только они говорят, а не ревут), едва ли и признаешь в них что–либо человеческое.

2. Если ты присмотришься к порядку, господствующему в общественных и частных делах у хорошо образованного народа, там все идет, как часы; если затронута одна часть, приводятся в движение и все остальные: одно колесико толкает другое, и все определяется числом, мерой и весом. У варваров же все похоже на развязанный сноп или песок без цемента.

3. Возьми взаимоотношения людей между собой. В образованном народе все служат друг другу, каждый на своем месте выполняет то, что полезно ему и другим. У варваров же никто не считается с потребностями другого: все делается вразброд, а потому один другому мешает, и получается общая сутолока.

4. У образованных народов все стихии мира несут людям дань, и даже самые недра земли не могут скрыть от них свои сокровища (металлы, драгоценные камни и минералы). У необразованных все пропадает без пользы: они не умеют ни подчинять себе природу, ни сосать ее грудь, ни даже пользоваться ею тогда, когда она сама изливает на них дары свои. Отличнейший климат, плодороднейшая земля, удобнейшие для судоходства реки остаются без использования, как это можно видеть у американских народов, проводящих грубую жизнь, подобно диким зверям[67].

5. Образованные народы не дозволяют ни одному клочку земли пустовать, никакому материалу пропадать бесполезно. Деревья и хворост, камни и щебень, даже песок и уличную грязь они подбирают и находят всему этому известное употребление. У необразованных же, смотришь, ничто не возделывается, сор и грязь, кругом все гниет и разлагается.

6. Отсюда у первых даже самые бесплодные по своей природе области, не представляющие ничего, кроме песка, или скал, или болот и мхов, так хорошо обрабатываются, что кажутся раем. У необразованных же народов даже страны, сами по себе имеющие вид рая (где, как кажется, само небо вступило в брачный союз с землею), засоряются отбросами и теряют свою прелесть.

7. Вот почему образованные народы в избытке располагают не только всеми необходимыми для жизни предметами, но и различными удобствами, даже роскошью; тогда как необразованные едва имеют средства влачить жизнь, питаясь по–звериному сырой пищей.

8. Образованные, заботясь и о будущем, обеспечивают себе все необходимое в жизни, даже для непредвиденных случаев, какие могут их постигнуть: неурожая, нападения врагов, моровой язвы или иных болезней. Они своевременно противопоставляют им благоустроенные житницы, арсеналы, аптеки. У варваров же не существует никакого разумного попечения о жизни, здоровье, безопасности; живут они изо дня в день, от случая к случаю; все у них необдуманно и случайно.

9. Народ образованный обнаруживает изящество своего ума даже красивой и изящной одеждой, так как все и каждый, малый и великий, знатный и незнатный, одеваются если не изысканно, то во всяком случае опрятно; тогда как необразованные ходят нагими или полунагими, в лохмотьях и рубищах, грязные и истощенные.

10. Образованный народ имеет великолепные многолюдные города, полные произведениями искусств и ремесел. У необразованного — вместо городов пустыри, а если он что–нибудь и называет городом, то это не более, как жалкие лачуги.

11. Образованные народы, связанные узами закона, содержат свои области, а в них города, села, дома, отдельные семейства и, наконец, самих себя в границах установленного порядка, так что никому нельзя безнаказанно их переступать. У народов Яле необразованных или ложно образованных место свободы занимает своеволие: кому что вздумается, тот то и делает, не зная ни в чем никакой узды.

12. Отсюда у первых все безопасно, безмятежно, тихо и спокойно, а у последних господствуют кражи, разбои и насилия; а потому нет истинной безопасности, и все полно козней и страхов.

13. У народа истинно образованного даже среди сельских жителей нет деревенской грубости: до того все проникнуто городской утонченностью нравов. У необразованных, наоборот, и горожане суть те же селяне, и сам город по нравам — не что иное, как настоящая деревня.

14. Люди, принадлежащие к образованному народу, приветливы к пришельцам, ласково указывают дорогу, вежливы к тем, кто к ним обращается, остерегаясь причинить им какую–либо неприятность. Варвары же или отталкивают от себя незнакомцев, или сами бегут от них, и, во всяком случае, отпугивают их от общения с собой своими гнусными нравами.

15. У образованных народов ленивые люди и здоровые нищие нетерпимы; их даже вовсе нет, так как каждое государство держит всех своих граждан в порядке и печется о своих бедных. У варваров — целые полчища ленивых людей, которые, поддерживая свое существование нищенством или воровством и грабежами или существуя и в нищете и голоде, производят различные смуты и бедствия. И если с этим злом и борются, то только с помощью силы; и тогда начинается сплошная каторга, угнетения, казни и истязания.

16. Образованные, находя удовольствие в свободных науках и искусствах (artes liberales)[68], охотно занимаются ими, ни одного из них не выпуская из поля зрения. Они исчисляют звезды и измеряют небо, землю, пропасти и невесть что, не желая, чтобы где бы то ни было, хотя бы в отдаленнейших областях земли, воды, воздуха, что–либо происходило ими не понятое. Они стараются также узнать: бег веков, как далеко отстоим мы от начала мира, как скоро мы можем ожидать его конца, чтобы, имея перед глазами прошедшее, лучше располагать настоящим на пользу будущего. Необразованные [не только] всего этого, а даже и самих себя не знают, не задумываясь о том, откуда они пришли сюда, куда пойдут, что происходит с ними или вокруг них; а потому они несведущи в прошедшем, неразумны относительно настоящего, не приготовлены ни к чему, что предстоит в будущем.

17. Образованных услаждает лира Орфея[69], и они охотно предаются божественной музыке, чтобы, пленяясь сладостью звучной гармонии, тем лучше всюду ей внимать по примеру Давида и Соломона. Необразованные же — ослы в музыке; если услышишь между ними какие–либо звуки, то разве — нестройный гам пьяных или дикие гиканья неуклюжих плясунов.

18. Наконец, образованные живут между собой мирно, исполненные света, разума, благой воли и чистой совести, довольные богом и собой и радуясь своим сокровищам. Необразованные, не обладая ничем внутри самих себя, всецело предаются одной внешности и, гоняясь вместо вещей за призраками, становятся предметом насмешек, чахнут и, наконец, гибнут. И пусть гибли бы, если бы этой смертью они не обрекались бы заживо и на смерть вечную! Но если уж необходимо так бывает, что люди, не достойные этого имени, отклоняются от своего предназначения — блаженной жизни, то лучше бы им вовсе не родиться, или, точнее, лучше родиться не людьми, а немой тварью, чем рождаться такими людьми, которые никаким человеческим образованием не возвышаются до истинной человечности.

Надеюсь, вы поняли теперь, благосклоннейшие слушатели, что такое человек или народ образованный и чем образованные отличаются от необразованных. Нужно, однако, сверх того, иметь также в виду, что верх человеческой образованности есть благочестие, или страх господень, который прославляется как венец премудрости (Сир. 1, 18). Без этого же и самый образованный будет чистейшим варваром, ибо Бог всех нечестивых называет несмысленными и приравнивает их к скотам (Пс. 49, 21, 94, 8). Они умны, говорит Господь, на зло, но добра делать не умеют (Иер. 4, 22). Называя себя мудрыми, обезумели (Рим. 2, 5, 22). И еще: Как вы говорите: мы мудры, и закон господень у нас? Вот они отвергли слово господне; и нет в них никакой мудрости (Иер. 8, 8, 9). Такую мудрость апостол называет земной, животной, бесовскою (Иак. 3, 15), хотя сыновья Агари (люди плотские[70]) только и ищут этого земного знания; купцы земные и баснословы и исследователи знания, они не познают пути истинной премудрости и не помнят стезей ее (Вар. 3, 23). Так как между образованнейшими народами Европы встречаются и такие, которые образованы не по образу божию, а по образу сатаны, то я должен вас, мои дорогие, предостеречь, чтобы кого–либо не сбило с толку слово «образование», которое одинаково относится к людям, изощренным как во зле, так и в добре. Лучше вовсе не получить образования, чем приобрести его для мирских сует, гордости, обманов, хитростей, нечестия или лицемерия; лучше остаться народом грубым, но простым и богобоязненным (каковы были в первые века, во времена патриархов), чем приобрести тот лоск, которым прикрывает себя свет. Однако же и грубое невежество влечет за собою незнание Бога и пренебрежение к улучшениям, тогда как истинное познание всех вещей есть путь к познанию Бога; а чем более мы познаем его, тем более любим. Да исчезнет же злоупотребление образованием и останется одна польза от него!

Об истинном же и спасительном образовании людей я, сверх того, добавлю, что никто не может сделаться образованным без воспитания или культивирования, т. е. без прилежного обучения и попечения[71]. Если же скажут или подумают, что «духовное дарование есть дар божий и вложено в нас его десницей, а потому может ли человек совершенствовать дела божии?», то я отвечу: те дела божии, которые Творец изъял из нашей власти, действительно не могут быть ни изменены, ни тем более усовершенствованы нами, как, например: внешний вид мира, течение звезд, небесные явления и т. п. Все же то, что он вложил в нашу руку или душу, он как бы подчинил нашей власти, так что от нашего усмотрения зависит приспособить все это к нашим потребностям и с этой целью перемещать, переделывать, отшлифовывать, т. е. вообще совершенствовать. Здесь подразумеваются камни, металлы, травы, дерево, животные и само наше тело. На равном основании Премудрый строитель восхотел, чтобы в нашей власти и на нашей обязанности было совершенствовать и свои врожденные способности: ум, волю, руку, язык, чтобы каждая из них прямо–таки блистала своей отделкой и отвечала своему назначению. Ибо, если бы он что–либо из дарованного нам или нас самих изъял из нашей власти, то этим он умалил бы в нас то величие, которым нас украсил (т. е. свой образ). Однако же он не пожелал умалить его, а потому предоставил нам право распоряжаться собой так или этак и самих себя усовершенствовать с его помощью. Итак, нам нужно такое образование, которое делало бы нас способными всегда все правильно разуметь, желать, делать, высказывать; только тогда, достигнув умом, душой, рукой и языком должного совершенства, мы будем справедливо называться людьми. Отними образование духа, и ты увидишь, что люди хотя и пасутся и ручнеют чревом, но скудеют духом; здоровеют телом, но болеют душой; блестят кожей, но грязны совестью. Ибо почему для человека, земной твари, должны существовать иные условия, чем для других земных тварей? Взгляни на драгоценный камень, лучезарно блистающий в царской короне или на княжеском пальце. Таким он, полагаешь, и родился? Ошибаешься, если так думаешь. Он родится шероховатым, темным, грязным; ты бы его и с земли не стал поднимать. Чтобы он заблестел, надо его скоблить, чистить, пилить, гранить, обтачивать, выравнивать, обтесывать, всячески шлифовать и полировать. Даже грубый камень, служащий для постройки домов, башен, стен, колонн и других подобных потребностей, может идти в дело не иначе, как ограненный, вытесанный и установленный нашей рукой. Равным образом металлы, созданные для важнейших потребностей нашей жизни приходится вырывать, плавить, очищать, отливать и ковать различным образом; иначе пользы от них будет не больше, чем вот от этой земляной грязи. От растений мы получаем пищу, питье, лекарство; однако травы и хлеба нужно для этого сеять, бороновать, косить, молотить, молоть, толочь; деревья — сажать, подчищать, удобрять, снимать с них плоды, сушить последние и т. д.; еще более сложной и разнообразной обработки требуют они, если предназначаются для изготовления лекарств или для строительных целей. Животные, например такие, которые служат нам самой своей жизнью или же как тягловая сила, по–видимому, хотя и сами могут все добывать для поддержания самих себя, однако, чтобы пользоваться их работой для тех потребностей, для которых они нам дарованы, ты никогда не обойдешься без предварительного их приучения. Вот, посмотрите: конь рожден для войны, бык — для упряяши, осел — для вьюка, собака — для сторожевой службы и охоты, сокол и ястреб — для ловли птиц и т. д.; однако, если ты каждого из них не приучишь к его делу, они ничего не будут стоить. Так и человек: его тело предназначено для трудов, однако мы видим, что, кроме голой способности, ему ничего больше не прирождено. И сидеть, и стоять, и ходить он должен быть постепенно приучаем; даже есть и пить он не умеет без приучения. Откуда бы явилось такое преимущество для нашего ума, нашей воли, нашей руки, нашего языка, чтобы последние могли, без предварительной подготовки, в совершенстве исполнять свои обязанности? Нелепо было бы даже это и предположить, ибо для всех тварей существует один закон: получать начало из ничего и постепенно возвышаться и совершенствоваться как по своей сущности, так и по действиям.

Итак, необходимо все дарования развивать в совершенстве, чтобы родившийся человеком учился и действовать по–человечески. Но прежде всего необходимо, чтобы такую обработку получали те, кто должен стать зерцалом, правилом и опорой для других, т. е. кто предназначен к управлению какой–либо частью человеческого общества: семьей, школой, городом, царством. Но надо наставлять и тех, кого природа предназначила к подчинению, чтобы они умели разумно покоряться и повиноваться порядку. Надо обучать бездарных, чтобы они доставляли какую–нибудь пользу, хотя бы ремесленным трудом; надо обучать даровитых, чтобы, по чрезмерной подвижности ума, они не ударились во зло и не погибли бы от собственных заблуждений. Хорошим натурам образование нужно для того, чтобы предохранить их от испорченности; нужно оно и испорченным, чтобы исправить их природные недостатки; так было, по его собственному признанию, с Сократом, испорченная и склонная к порокам природа которого была исправлена благодаря воспитанию. Одним словом: как плодородная земля при отличной обработке становится раем, а если остается в небрежении — печальной пустыней, наполненной крапивой, тернием и гадами, так и дарования при прекрасном воспитании совершенно уподобляют нас ангелам и даже самому Богу, образ которого отражают; оставленные в пренебрежении низводят нас к скотам, а совершенно отдалившись от своего первообраза, увы, — даже к самим нечистым духам! Итак, усовершенствование природных дарований, которое одно может возвысить нас до уподобления Богу, необходимо людям более всех сокровищ мира, почестей, удовольствий и всего, что только может входить и обыкновенно входит в круг наших желаний, и потому оно должно быть высшей целью наших стремлений.

Теперь спрашивается: возможно ли культуру природных дарований распространить на какой–либо народ в целом и каким образом можно было бы легко привить ее народу, еще недостаточно образованному? Впрочем, я не вижу нужды ставить вопрос об этой возможности, когда об этом свидетельствует самый факт наличия у многих народов блестящей культуры, хотя и едва ли вполне совершенной у какого бы то ни было народа. Очевидно, однако, что возможно быть и вполне образованным, если отнестись к этому делу с серьезным усердием и желанием, так как вовсе не трудно, а тем более не невозможно направлять известное дело туда, куда оно уже само по себе клонится, только бы были устранены препятствия и разумно направлялось само его природное стремление. По крайней мере, не требуется особенного искусства, чтобы из птицы наверняка сделать птицу, из коня — коня, из воды — воду, из камня — камень (т. е. достигнуть того, чтобы птица летала, конь бегал, вода текла, камень лежал там и так, как тебе угодно), а следовательно, и из человека сделать человека, если только знаешь способ для этого. Ибо природа всех людей одна и та же. Если хорошо знаешь одного — знаешь всех; если умеешь сделать образованным одного — сумеешь и всех. Многим даже без чужого руководства, по внушению более щедрой к ним природы, удается достигнуть того, что они находят в самих себе и учителя, и ученика, и учение, и путь, или метод учения. Я разумею самоучек, которые, без постороннего руководства, становятся учеными, честными, предприимчивыми и красноречивыми. Правда, не все бывают так счастливы, и многим достаются в удел более скромные способности, но, как справедливо пел Гораций:

Самый суровый дикарь непременно нравом смягчится,

Стоит к природе ему терпеливым прислушаться ухом,

так как (говорит Овидий)

Ведомо, что уж одно изученье искусств благородных

Нравы смягчает всегда и дикими быть не дает[72].

И в самом деле, каким бы человек ни родился, он рождается человеком, т. е. (как сказал Климент Александрийский) «одушевленным нолем», а потому (добавляет Гиппократ) «какова роль семян в отношении к земле, такова же и роль знания в отношении к человеческому духу». Как нет такого несчастного поля, которое, будучи возделано, не восприняло бы каких–нибудь семян и не принесло бы плода, так едва ли бывают окончательно бесплодными и дарования, если только они возделываются прилежно, получая всяческую, какая только возможна, помощь. Средств, служащих общему развитию [человека], восемь. Я скажу о них, вы же выслушайте только, и тогда вы поймете, что вам советуют дело, во всех отношениях прекраснейшее и легко осуществимое.

I. Первое средство состоит в том, чтобы родители и няньки полагали первое основание счастливому развитию природных дарований, старательно заботясь, чтобы с детьми не приключилось чего–либо пагубного для их жизни, здоровья, чувств, нравов. Об этом многое следовало бы сказать, но здесь не место. Мы написали по этому предмету, еще 18 лет тому назад, особую книгу под заглавием «Schola materna» — «Материнская школа» — на немецком и польском языках[73]. Там описывается, какие обязанности лежат на родителях в отношении их ребенка: до того, как они его зачнут, пока мать носит его в утробе, во время появления его на свет и в его нежнейшем, требующем особенных забот, возрасте, чтобы прежде всего и главнейшим образом они сами не погубили его своей дорого обходящейся беспечностью или не испортили равносильным жестокости баловством. Это составляет краеугольный камень подлинного воспитания дарований, первое основание общественного благополучия, при правильном о нем попечении.

II. На втором месте стоят воспитатели, попечению которых родители вверяют сыновей с той целью, чтобы те внушали все доброе дарованиям еще слабым, но уже предрасположенным к росту, подавали примеры честности, указывали образцы всяких разумных действий и остроумной речи и, таким образом, не упуская ни одного удобного случая, напечатлевали в них образ божий и умело вылепливали эти хрупкие произведения, этих своих Меркуриев[74]. Велика польза от этого дела, если оно ведется разумно, потому что первый возраст имеет свойство воска, из которого можно все вылепить, и, подобно обезьянам, подражает всему, что только видит, — хорошему и дурному. Вот почему нет ничего справедливее изречения, утверждающего, что мы остаемся на всю жизнь такими, какими нас воспитали в отрочестве.

III. Третьим средством общественного образования являются общественные школы, как бы общественные мастерские гуманности. Здесь надежными учителями, облеченными общественным авторитетом, удобопонятно преподается все, что необходимо знать и чему необходимо веровать, что говорить и что делать; здесь же усердным и непрерывным упражнением во всем, заслуживающем уважения, развивается и укрепляется в детях склонность к науке, мудрости, добродетели и красноречию. Все это совершается приятно, когда учителя и на деле являются тем, чем они слывут, будучи как бы ходячими библиотеками и живыми примерами всего, что нужно делать и чего избегать, так что подражать им и легко, и надежно. Ибо легко следовать правильно за тем, кто правильно идет впереди, и «каков предводитель, таковы и предводимые». Счастлив народ, получающий наставления в многочисленных и разумно устроенных школах!

IV. Четвертым средством всеобщего образования и в школах, и вне школ служат хорошие книги, подкрепляющие дарования более широким познанием вещей, всевозможными добродетелями и потоками красноречия. Говорю — хорошие книги, ибо если они действительно хорошо и мудро написаны, то представляют поистине оселок для отточки дарований, напилок для изощрения разума, мазь для глаз, воронку для вливания мудрости, зеркало чужих мыслей и действий и руководство для наших собственных. Если бы какой бы то ни было народ во всей своей массе в достаточной мере был обеспечен такими книгами, он был бы озарен светом. Подчеркиваю:светом был бы озарен любой народ во всей своей массе, если бы он в достаточной мере был обеспечен хорошими книгами.

V. Следующее, пятое, средство изощрения дарований — частое общение с мужами учеными, благочестивыми, деятельными и красноречивыми, общение, заключающее в себе скрытую, но самую действенную силу для нашего преобразования. Ибо справедливо сказано: как прогуливающийся под лучами солнца все–таки согревается, а при продолжительности прогулки он к тому же и загорает, хотя бы он прогуливался и с другой целью; так точно тот, кто вращается среди людей (добрых или злых, образованных или невежественных, мудрых или глупых), непременно усвоит, хотя бы и бессознательно, нечто из их дарований и нравов. Следует поэтому заботливо отстранять от дурного товарищества молодежь того народа, которому мы хотим сообщить образование, и постоянно привлекать ее к общению с людьми учеными, благочестивыми, честными и усердно занятыми делом: тогда молодежь не может не усовершенствоваться. С этой целью многие государи и иные отцы отечества у различных народов находили нужным или приглашать к своей молодежи мудрых мужей из других стран, или отправлять к ним своих, чтобы они жили там и совершенствовались не днями или месяцами, но целыми годами.

VI. Однако недостаточно жить в общении с мудрецами, чтобы привыкать всю жизнь проводить в труде; сами юноши должны постоянно упражняться в деятельности; только тогда выйдут из них будущие мастера, если они приобретут соответствующий навык. Действительно, никто иначе не научается избегать ошибок, как часто ошибаясь, осознавая и исправляя эти ошибки; никто не делается мастером, не упражняясь в мастерстве[75]. Именно в такой школе постоянного практического опыта, начиная с раннего возраста, возникли военные познания Ганнибала, так как он, будучи еще мальчиком, сразу же последовал за отцом в лагерь и всю жизнь только и делал, что воевал. Таков и Александр Великий, и другие древние герои, воспитанные практическим опытом. Но к чему вспоминать древних? И ныне превозносимая выше других мудрость венетов и белгов[76], а также благоденствие их государств происходят не из другого источника, как из обычая с ранних лет упражнять своих сыновей в трудовой жизни и в общественных делах. Там сын хотя бы дворянина, барона, графа, сенатора и даже самого дожа не допускается к почестям иначе, как постепенно, начиная свое служение родине (вместе с самыми простыми людьми) не иначе, как с низших должностей, и достигает высших только после основательного ознакомления с предшествующими. Таким путем все делаются ловкими и способными ко всему, и никому не дозволяется быть праздным или бесполезно обременять землю.

VII. Седьмое средство, содействующее общественному воспитанию природных дарований, составляют сами мудрые правители с их благочестиво–ревностным попечением (чтобы у подвластных им не было недостатка в школах, у школ — в учителях, у учителей — в учениках, у учеников — в книгах и прочем необходимом, у всех же — в мире и в общественном спокойствии). Так заботились о своих народах Давид, Соломон, Иосафат и другие благочестивые еврейские цари, а Антонин Пий, щедрейший из римских императоров, назначил в каждой провинции (не исключая и самых отдаленных) особое содержание для служителей муз. О Карле Великом читаем, что однажды, когда к нему, провозглашенному государем Галлии[77], пришли из Шотландии два философа, он спросил их, чего они желают. Они отвечали, что принесли новому государю новый дар — мудрость. Государь спросил, что это за мудрость, и они с философской прямотой отвечали, что до них дошел слух, будто в его государстве школы в упадке и нет попечения о науках, а потому они пришли подать совет об устроении школ. Тогда император, приняв их совет, основал Парижскую академию, а вскоре и много других школ. Отсюда ведет начало блеск галльского[78]народа — между европейскими народами самого образованного. О, если бы таких Карлов, Антонинов, Юстинианов, Константинов, Иосафатов, Соломонов, Давидов выдвинул Бог среди всех, доселе необразованных народов! Тогда бы вся вселенная поднялась от варварства до блеска.

VIII. Наконец, последнее и необходимейшее средство при культуре дарований есть благодать от Бога — того Бога «без воли которого ничего в человеке не происходит, который один может отверзать очи слепым и содействовать тому, чтобы мы не были подобны коням и несмысленным лошакам» (Пс. 32, 10), который один есть тот свет, что освещает всякого человека, грядущего в сей мир, и света этого тьма не обымет, т. е. не захочет соприкоснуться с ним и быть освещенной им. С нашей же стороны требуется лишь одно — стремиться к свету и, обращаясь к нему, воспринимать лучи блеска его, чтобы быть в свете. Это обращение совершается как через молитвы и призывание, что явствует из примера Соломона, так и через старание сохранить души и тела наши чистыми от грехов, ибо «в лукавую душу не войдет дух премудрости» (Премудр. Сол. 1, 3, 5). Таким образом, чтобы довести до блеска умственное и нравственное состояние того или иного народа, нужно устранить все препятствия, которые, находясь между нами и Богом, производят затмение умов; таковы: чрезмерная привязанность к миру и мирским делам и пренебрежение небесным — греховная скверна, оскверняющая и омрачающая души, и, наконец, оскудение в молитвах и вере. Если служители Евангелия приложат старание для устранения всех препятствий и не преминут пробуждать людей от усыпления, возбуждать в них стремление к лучшему и указывать это лучшее, испрашивая его у Бога воздыханиями и молитвами, тогда легко будет умолить Бога, чтобы «он приподнял покрывало, покрывающее все народы, и снял поношение с народа своего по всей земле» (Ис. 25, 7, 8).

Вы видите, мои слушатели, что полная и всеобщая культура природных дарований не невозможна ни для какого народа, даже самого варварского, если только люди захотят руководствоваться разумом. Но возникает вопрос о моем и вашем народе: имеют ли они потребность в приобретении некоей лучшей образованности и каким образом? Сомнение это вызывается врожденным человеческой природе самолюбием и слепым пристрастием к себе, которое не видит собственных недостатков. Мы также люди и также можем страдать человеческими слабостями. Ибо хотя и весьма достоверно, что в ином народе нет никакой культуры природных дарований; в ином — она слаба и причисляется к вещам второстепенным; в ином — хотя и существует, но превратна, так как направлена на один внешний и светский лоск; кое–где хотя и направлена к лучшему, но скудна и холодна, — однако как мало таких, которые, оставаясь довольными собой, своими привычками и нравами, признали бы эти недостатки. Известно, что большинство самообольщается и любит собственные язвы; нужно остерегаться, чтобы не обольститься и нам; вот почему следует кое–что сказать об этом предмете; однако кратко и осторожно, так как никто не любит, когда неосторожно дотрагиваются до его язв.

Что касается до нас, венгров и моравов, то, сказать по правде, и мой, и ваш народ доселе еще недостаточно образован[79]. Поэтому у нас, в сравнении с образованнейшими народами Европы, нет никакого особенного умственного блеска; к тому же и на церковном небосклоне, среди других ярких светил, нас считают как бы туманностями. Но в настоящее время я не забочусь о достижении какого–либо блестящего образования для своих соотечественников, так как это было бы напрасно и затевать[80]; а потому соседская любовь заставляет меня обращаться к вам, любезные соседи мои венгры, и преимущественно перед другими серьезно убеждать вас, чтобы вы старались ближе узнать свои достоинства и недостатки, изощряя первые и искореняя последние. Я не утверждаю, что культура природных дарований в вашем народе вовсе была забыта, но совершенной культуры не было. Чтобы и вы сами признали это — если еще не признали, — я осмелюсь сравнить обработку ваших дарований с обработкой вашей земли. Что последняя у вас возделывается, это доказывает обилие хлеба, вина, скота; но что она возделывается не настолько, насколько возможно, доказывают существующие до сих пор пустыри или полупустыри и поверхностная обработка остальных земель. Вот почему необходимейшие для жизни вещи (не говоря уже о предметах роскоши) производятся у вас не в таком разнообразии, как это возможно в такой благодатной стране. Ни зданий, ни одежд, ни утвари нет у вас в таком количестве и великолепии, как в других странах; нет у вас и столь же населенных, как в других странах, сел, местечек и городов. Не добываете вы, наконец, собственным трудом ископаемые ваши богатства — металлы и драгоценные камни, предоставляя другим ими обогащаться. Словом, ваша счастливая страна могла бы кормить вдвое и втрое большее население, чем она кормит, если бы она возделывалась вся и возделывалась разумно. Вы могли бы, пожалуй, вдесятеро больше иметь довольства и блеска, если бы знали свои сокровища и умели ими пользоваться. Каждый ваш селянин мог бы жить по–дворянски, каждый дворянин мог бы по–княжески купаться в богатстве и удовольствиях. Равным образом само дело достаточно говорит, что у вас имеется налицо и некоторая культура дарований. Есть у вас и школы, а в школах — учащие и учащиеся, и даже в большом числе: отсюда–то и выходит так много говорящих по–латыни, что известное изречение Штурма — «Нет такого народа, где бы ты не встретил человека, говорящего по–латыни, который мог бы тебе, страннику, указать дорогу», — пожалуй, применимо к вам вернее, чем к какому–либо другому народу, даже из самых образованных. И какая у вас любовь к христианской религии! Какое изобилие храмов и священнослужителей почти в каждом селении! Какое стечение народа при божественных службах! Если бы, странствуя в праздничные дни по многим местностям, я не видел этого собственными глазами, я, может быть, другим бы и не поверил: так велико равнодушие в этом отношении у соседних с вами народов! Не говорю уже о других вещах, доказывающих, что вы вовсе не так низко стоите и что вы уже сбросили с себя скифскую дикость[81]. Тем не менее правдивость заставляет меня признать, что духовная образованность у вас еще не достигла вершины, но остановилась на полпути. Это доказывается шероховатой, скудной и несвязной латынью ваших школ; доказывается исключением из них большинства изящных искусств; доказывается тем, что в них еще не допущены высшие отрасли знаний — медицина и юриспруденция, равно как и наивысшие — философия и богословие. Доказывают то же самое и города ваши, в которых имеются еще не все роды ремесел и ремесленников; доказывают и доселе еще дикие нравы черни, и мало облагороженная наружность, и мало ли что еще… Думаю, что нет никакой нужды еще долее останавливаться на доказательствах этого, зная, что благоразумнейшие из вас сами сознают это и ревностно ищут случаев для улучшения образования. Ревнуйте же, мои дорогие, ревность ваша не будет бесплодной: ибо я вижу и, не колеблясь, могу удостоверить, что если вы, мои венгры, сумеете воспользоваться своими дарованиями, то не уступите в мудрости ни одному народу Европы, так как и ваша природа, и небо, и земля не против вас; напротив того: как телом, так и душой вы свободны в собственной стране. Мне не безызвестно, что дарования ваши считаются слишком грубыми, как это, может быть, и вам самим кажется. Положим, что это действительно так. Но разве это обстоятельство может служить препятствием к изучению мудрости? Так же мало, как и возделыванию земли твердость ее в сухое лето или вязкость — в мокрое. Будь даже вся земля глинистой, вспахать ее [конечно] было бы очень трудно и требовало бы большого количества рабочего скота. Но зато как роскошно вознаграждает она эти тяжелые труды доброкачественностью и обилием получаемого урожая! Так же рассуждайте и о своих духовных дарованиях. Невидимый творец душ наших — Бог распределил духовные дары не только между отдельными людьми, но и между народами таким образом, что у иных они как пух, у иных — как дерево, у иных — как олово, у иных — как железо и сталь. Но именно это разнообразие указывает на божественную мудрость: такого разнообразия требует польза самого дела, ибо не всё мы можем изготовлять только из воска, глины, гипса: нам бывают нужны также мрамор, железо и сталь. Но разве нельзя и стальной меч, который сделан из стали именно для того, чтобы сильнее разить, вместе с тем и позолотить, чтобы он еще и блестел? Так и народ, издревле преданный железному Марсу[82], может посвятить себя золотому искусству и, где это нужно, сдерживать свою силу и проявлять свой блеск. Милые соседи, говорю я это не ради красноречия, но чтобы воодушевить вас к познанию своих достоинств и к достижению того, чего ещё недостает им до полного совершенства. Ушам я не даю ничего[83], но стараюсь воздействовать на души. Докажите же, прошу вас, что ваша земля обладает не одними обширными равнинами, где вода может лишь застаиваться и образовывать одни болота, но богата также и горами, и источниками живых вод, доставляющих приятное орошение. Докажите, говорю, что у вас дома имеются источники не только воды, но и духовных дарований. Докажите, что вы владеете не только рудниками золота в недрах земли вашей, но и рудниками мудрости в душах ваших. Смело и мужественно стряхните с себя скифскую скверну, если что–нибудь от нее еще осталось в вас, чтобы явиться, наконец, в полном блеске. Чтобы вселить в вас уверенность, я с божьей помощью прочту то, что написал в другом месте (в «Новейшем методе языков», гл. XXVI, § 9), и применю к предмету настоящей речи: «Пишут, что Греция была маленькая страна, жители которой, желая иметь хлеб для пропитания, привозили зерно с Лесбоса (плодоноснейшего острова), из города Эразо, между тем как, приложив должный труд к земледелию, они могли бы в избытке получать хлеб с собственных полей. Достойно смеха, если это верно! Но более чем достоверно то, что подобная и даже более пагубная леность овладела племенем ученых, которым Бог на тех же условиях вверил духовное поле, плодороднейшее во всех отношениях; но они редко обрабатывают его так, чтобы иметь у себя дома все необходимое для поддержания духовной жизни. Мы призываем из чужого народа и из другого века какое–нибудь дарование, чтобы оно вещало нам свои прорицания. Если же мы и возделываем у себя дома дарования, то весьма немногие из нас возделывают их так, чтобы поддерживать себя собственными средствами, большинство же живет нищенством, к личному и общественному (говоря прямо) бесчестию и ущербу. Немного мы находим потому, что немного нас, кто ищет». Тщетно оправдание: не каждый может все, и не всякая земля все родит. Ведь каждая земля что–нибудь да родит. В каждом даровании, если в нем порыться, можно открыть свою жилу[84]. Платон (в своей книге «О государстве») сказал, что никому не дозволяется черпать воду из чужого колодца раньше, чем докажет перед властями, что он прилежно старался вырыть себе колодец в собственном доме, но не мог достигнуть этого никакими трудами и издержками. Подобное тому говорит и премудрый Соломон: Пей воду из твоего водоема и текущую из колодца твоего (Притч. 5, 14). Наконец, Христос желает, чтобы учитель церкви старое и новое выносил из своей сокровищницы (Матф. 13, 52). Если даже в божественных делах предоставляется возможность выносить из своей сокровищницы и к возможности присоединяется еще желание, то почему не применить того же и к прочим вещам, проистекающим главным образом из источника чувств и разума?

Эти приведенные из другой книги мысли должны быть применимы и к настоящей цели. Внемлите же мне, прошу вас, мои родичи и соплеменники: венгры, моравы, чехи, поляки и славонцы! Неужели мы будем поступать столь же глупо и смешно, как вот эти, достающие хлеб и воду от других (между тем как дома у них нашлись бы поля и колодцы, если бы только они захотели их копать)! Доколе мы будем жаждать чужих школ, книг и дарований, ими одними стремясь удовлетворить наш голод и жажду? Или мы, по воле божией, вовсе лишены духовных полей? Почему же мы их не возделываем у себя дома? Почему мы тщательно их не орошаем, не пашем, не перепахиваем второй и третий раз? Почему их не бороним, не засеваем? Словом, почему мы дома не подготовляем обильнейших жатв? Почему мы охотнее бежим, как нищие, подбирать чужие колосья? Знаю, что это дозволено бедным и нуждающимся, что от самого Бога даровано им такое преимущество (Лев. 19, 9, 10); однако премудрому сыну Сирахову нищенство казалось столь постыдным делом, что, по его выражению, «лучше умереть, чем нищенствовать» (40, 29). Или вечно будем мы, как здоровые нищие, выпрашивать у других народов разные сочиненьица, книжицы, диктовочки, заметочки и отрывочки и Бог весть что еще? Или всегда будем мы, вместе с неверным управителем, тянуть одну песню: «копать не могу», а никогда не запоем той, другой песни: «христарадничать стыжусь», охотнее воруя с чужих столов и из чужих книг, чем заготовляя у себя дома целые бочки масла и меры пшеницы? (Лук. 16, 3). Зачем мы всегда лишь в чужих колодцах ищем воды удовольствий или каких бы то ни было отличных изобретений? Зачем мы не открываем своих собственных источников? Трудно тебе, ленивец, доказать нам, что ты не мог открыть в себе никакого источника воды! Ведь Творец твой облек тебя, созданного наравне с другими по образу его, доблестью, он даровал тебе смысл, язык, глаза, уши и сердце для изобретений. Он исполнил тебя учением разума, вдохнул в тебя разумение духа и наполнил сердце твое чувством (врожденными понятиями), указал тебе (законом своим) добро и зло и вложил око свое (т. е. подобие своего всеведения — проницательность ума) в сердце твое, раскрывая пред тобой величие дел своих (рассеянных в мире), чтобы ты превозносил святое имя его, и хвалился дивными делами его, и провозглашал величие дел его; так вещает премудрый сын Сирахов (17, 1) во славу щедрот божиих ко всем нам и в посрамление наше, если мы не образумимся.

После того как я стал замечать в вас такую жажду лучших познаний в отношении вашего народа, милые венгры, я питаю иные надежды. Я смотрю на это стремление ваше, как на вложенное в вас самим Богом: ибо он, в своей высочайшей мудрости, ничего не творит напрасно и ничего не начинает без цели. Не сомневайтесь, что он довершит дело свое, основание которому заложил в вас. Когда земледелец видит, что сад, поле или виноградник покрывается обильным цветом, у него не без основания является надежда на хороший урожай. Когда копатель колодцев ранним утром видит поднимающийся из земли некий пар, он принимает его за признак сокрытых там вод. Точно так же, когда в душе человека или даже целого народа проявляется любовь к мудрости и страсть к учению, то не без основания можно надеяться, что вот–вот пробьется ключ и что уже наступает жатва мудрости. Только не отступай от предпринятого, любезный венгерский народ! При помощи божьей ты можешь соделать себя всецело и прекрасно образованным, если только не преминешь принять восемь вышеприведенных средств для всеобщего образования, а именно:

1. Если ты предложишь вниманию своих граждан переведенную на ваш язык книжечку «Материнская школа» и убедишь их следовать ее указаниям.

2. Если ты посоветуешь родителям (особенно знатным, богатым и не могущим уделять время тщательному воспитанию своих детей) пользоваться педагогами, причем, однако, те, которые привлекаются к руководству детьми, должны сами быть сделаны зрячими и способными к столь священной обязанности.

3. Если ты всюду откроешь школы и обеспечишь их правильным методом и мудрыми, владеющими этим методом учителями, создав таким образом из школ истинные мастерские гуманности.

4. Если обеспечишь свою страну хорошими и мудрыми книгами, не только латинскими, но и отечественными, занимательно излагающими все, достойное изучения, и приведешь своих земляков к тому, что, вместо плотских удовольствий и праздности, они полюбят науки и искусства и будут заниматься ими.

5. Если ты, ради ученого общения, призовешь откуда–либо мужей просвещенных, мудрых, даровитых, изобретательных или дашь поручение своим людям, посланным в чужие страны, пересаживать на родину и прививать в ней все, что только им удастся где–либо подметить прекрасного, гениального, изящного, почитая своим долгом распространять здесь, дома, все, наилучше ими изученное, а не так, чтобы, возвратившись, снова подлаживаться (как доселе поступала большая часть таких путешественников) к нравам народца грубого и необразованного и вследствие этого оставить все по–прежнему вязнуть в старом болоте, теряя, таким образом, плоды своего путешествия.

6. Если ты постараешься освободить народ от лености и праздности и всех (а преимущественно юношей в школах и вне школ) занять полезными делами, чтобы весь народ представлял собой как бы пчельник или муравейник (государство, где не видно никакой праздности).

7. Если люди, занимающие высокое положение, родовитые, богатые, знаменитые, начнут несколько мягче обращаться с подчиненным простонародьем, мало–помалу привлекать его к лучшему, относясь к подвластным им людям не как к рабочему скоту, но именно как к людям, носящим образ божий, и соучастникам будущей жизни, и усерднее заботясь об усовершенствовании их души и тела, нравов и образа жизни.

8. Если, наконец, пастыри церкви будут строже наблюдать за тем, что относится к истинному выполнению истинного христианства и внутреннего благочестия, чтобы все, малые и великие, обращаясь к Богу с более чистою душою, стали способны более полно воспринимать лучи его, тогда воистину исполнится то, о чем поет Псалмопевец: «Близко будет спасение его и водворится слава его в земле нашей» (Пс. 85, 10). Дай Бог, чтобы все это точно выполнили те, кому надлежит! Особенно же те, которые наиболее имеют возможность или поощрять, или приводить в исполнение, или расширять это святое предприятие, — князья народа и представители его обоих руководящих сословий[85]. О, если бы в ушах их зазвучали мудрые слова Цицерона, сказавшего: «Какой больший и лучший дар можем мы предложить отечеству, как не тот, чтобы воспитать и обучить юношество, особенно при таких нравах и в такие времена, когда оно до того пало, что только общими усилиями может быть обуздано и укрощено»; а также то золотое изречение Платона, которое доселе более знают, чем исполняют: «Тогда только, наконец, государства станут счастливыми, когда править ими будут ученые или когда правители их будут стремиться сами сделаться учеными и мудрыми».

Ты, перл народа, Сигизмунд Ракоци, на которого народы начинают взирать, как на лучезарную звезду, ты будешь у нас для этого города, а отсюда, но воле божией, и для всего отечества, тем блистающим солнцем, которое освещает, согревает и оплодотворяет лучами своими этот наш, вернее божий, садик. Твою светлейшую и в то же время нашу общую милостивейшую мать, благочестивую рачительницу как этой школы, так и церкви, ты воодушевишь благочестивыми мыслями о том, что ничего нельзя представить себе более великого, высокого и святого, чем то дело, которому преданная Богу душа своими обетами, стремлениями, помыслами и даже [первыми] попытками уже дала начало. А именно: с помощью преобразованного, шире и лучше распространенного в этом народе способа изучения мудрости усилить блеск отечества, возвысить благосостояние церкви и возвеличить славу всевышнего Бога[86]. Пусть благочестивейшая Табита помнит золотое изречение, принадлежащее Бернарду, что «просвещать душу [людей] знанием не менее богоугодно, чем снабжать [их] тело пищей». И как более милосердия в том, чтобы накормить многих бедных, чем немногих, так более благочестия и в том, чтобы сообщить знание многим, чем немногим. Пример широчайшего милосердия показал Иосиф, когда он, по ниспосланной ему божественной мудрости, во время голода кормил не только отца и братьев своих, но и все царство Египетское и население окрестных племен. Точно так же в высшей степени богоугодно сделать причастными благочестию и мудрости не только своих детей и подвластных, но и целые племена, особенно когда соседей угнетает голод, но голод не по хлебу, не жажда воды, а голод и жажда по слушанию слова Иеговы (Ам. 8, 11)[87]. Это великое было бы дело, если бы во время гонения Бог воздвиг нового богобоязненного Авдия, который, целыми сотнями принимая к себе пророков божиих или сынов пророческих, укрывал бы их от неистовства Иезавели и питал бы их своим хлебом и водою, несмотря даже на засуху и бесплодие, при нестерпимой дороговизне хлеба (1 Цар. 18, 3, 4)[88]. Ты же, преславная душа, размыслишь мудро об этом, воодушевляя себя и свою достославную мать на это доблестное предприятие, и приложишь старание, чтобы на деле осуществились намерения, направленные к столь исключительной цели, благочестиво подчиняя твое дело благости божией. Мы же остальные, в сердце которых Бог вложил подобное стремление, не преминем своими молитвами, советами, трудами и бдительностью содействовать вашим святым начинаниям.

Впрочем, имеются у нас налицо и такие обстоятельства, которые препятствуют осуществлению нашей надежды и грозят или разрушить, или ослабить ее, чего не случится, если мы будем мужами, постоянными в доблестном предприятии. Прежде всего может, по–видимому, устрашать обширность самого дела, так как исправлять испорченное, конечно, гораздо труднее, чем созидать новое, это знают мудрые. Но надо принять во внимание, что к каждому прекрасному делу присоединяются затруднения; так уже установлено божественной мудростью, чтобы все прекрасное являлось наградой не за леность, а за труд. Итак, пусть это будет трудно, лишь бы не невозможно; не будем смущаться! Эту трудность победят любовь и сознание [нашей] светлой цели. Что за беда сделать попытку в серьезном деле? Уж лучше тысячу раз потерпеть неудачу в попытках, чем тысячу раз откладывать столь славное, столь угодное Богу дело, столь полезное всем нам, столь необходимое для потомства. Опасаться приходится и предубеждений; едва ли что–либо может быть задумано так счастливо, чтобы не быть извращенным теми, которые составляют о нем свое суждение не по доводам разума, а лишь по примерам и по привычке. Они полагают, что правильно делается лишь то, что основано на привычке, и не выносят ничего, что хоть малейшим образом от нее отступает и представляется новым. Невежде сладко само невежество, порочному мил самый порок как его собственный образ, который он боится утратить. Заставишь ли иного учиться чему–либо другому, кроме как только привычному? или по другому, чем привычный, способу? Ему покажется, что его переносят в другой мир, и он станет бояться, что волны океана поглотят его на этом неведомом пути. Ленивый говорит: «Лев на улице, погибну я посреди площади» (Притч. 22, 13). Но мы советовали бы вам собственным примером рассеять такой ложный страх, чтобы не было повода подражать ему. Никогда дух человеческий не принуждал себя ни к чему столь трудному, чего бы, надеясь на Бога и добродетель, он не одолел.

Надо также опасаться и ненависти зложелателей, которые если не смогут ничего другого, то будут пытаться противодействовать нововведениям, внушая к ним подозрения. Что касается зависти, то я, по крайней мере, научился не завидовать никому, кто бы ни выдавался ученостью, или добродетелями, или красноречием в каком бы то ни было сословии, народности, вероисповедании или секте. Если бы кто вздумал завидовать мне (который сам по себе ничто, и не могу сделать ничего, разве не сподобит совершить через меня что–либо благодать божия), я постараюсь это предотвратить, если смогу; если же нет, то Бог будет щитом простоты моей. Если кто станет противодействовать стремлению к нововведениям, тот обнаружит собственное недомыслие. Ибо не ново то, что восходит к старым, даже вечным идеям; нам же предписывается все у себя обновить как велением божиим, гласящим: «Распашите у себя новые нивы» (Иер. 4, 3), так и самим примером: «Вот я делаю все новым» (Откр. 2, 5), т. е. падшее и растленное привожу в состояние непорочности. Есть и такие, что шепчут об опасностях, которые повлечет за собой изменение привычного хода дел. Примеры это подтверждают. Моисей едва не был побит камнями со стороны израильтян, освобожденных им из Египта и ведомых к обладанию землею Ханаанской. Чего стоило пророкам, апостолам и даже самому Христу обновление божественной религии! Ликург, исправляя государство лакедемонян, вызвал восстание ростовщиков, во время которого лишился глаза и едва спас жизнь бегством. А сколько раз в Афинах и в Риме происходили возмущения против законодателей, старавшихся улучшить государственный строй! Но когда совершается дело божие, а не наше, должно внимать Богу, который повелевает, а не самим себе, которые страшимся. Да сокрушатся же зависть и злоба, прежде чем они извратят дело божие или тех, которые являются верными работниками перед богом! Премудрость божия в том и проявляется, что если она и допускает погибель одних из своих избранных, то зато через нее она приводит других из них к награде, а дело свое — к цели.

Итак, откинув всякие колебания, вы — в народе, в граде сем Богом пробужденные умы, действуйте так, чтобы уже при существующих условиях, уже теперь, уже здесь, уже самостоятельно, не ожидая других, начать это дело божие — исправление ваших школ! Прежде же всех других — этого Ракоциевского Атенеума[89], чтобы он был образцом для прочих, как бы истинным оселком дарований, истинной (после уничтожения остатков варварства, если они еще сохранились) мастерской гуманности, истинным родником мудрости, истинной лабораторией языкознания.

Немедленно приступить к этому приглашает вас, с одной стороны, гальциона[90], ниспосланная в это государство свыше, а с другой — варварство у других народов, даже у тех, которые сами по себе кажутся весьма образованными и презирают других, — имею в виду те варварские войны и жестокости, которыми доселе разоряют, губят, ниспровергают друг друга в Италии, Испании, — Галлии, Англии, Шотландии и т. д. Мы же, отклоняя наших сограждан от подобного зверства и приводя их к кротости, постараемся показать тем недоучкам, насколько иные нравы приличествуют народам, облагороженным науками и искусствами. И если те замешательства в делах, которые мы усматриваем у всех народов, являются по божественному промыслу не столько смутами, сколько — школой, в которой дарования благочестивых упражняются, а дарования развращенных из состояния испорченности возвращаются к исправлению, и если иные, может быть, не понимают этой тайны, то мы, которые понимаем ее, докажем это понимание. А чтобы и им дать возможность понять это, воздвигнем школу улучшения и образец исправления вещей, чтобы и другие, если пожелают, следовали за ними. Если же и другие народы, получившие отдых от войн (именно германцы), начнут за это время восстановлять разрушенные мастерские гуманности, а они уже начинают, тогда мы, воодушевленные их примером, будем делать то же самое, чтобы, передавая друг другу искры, возжигать факелы общего дела. Более же всего побуждают нас ныне к действию ниспосланные свыше благоприятные обстоятельства, в лице Пробужденных духом светлейших князей наших, готовых зажечь в своем лицее[91]свет лучшего метода вместе с пылким рвением к начатому делу. Создавать благоприятные для наших дел обстоятельства не в нашей власти, упустить же представившиеся зависит от нашего усмотрения, но, если мы упустим этот благоприятный случай, нам придется заглаживать двойную вину — неблагодарности и лености. И так как, по благости божией, у нас нет недостатка в тех, кто идет впереди, то да не будет недостатка и в тех, которые последуют за ними!

Но почему эти благие намерения нужно исполнить именно в этом месте, в этом городе и в этой школе — этого также следует коснуться хоть вкратце. Во–первых, потому, что святое усердие предков именно здесь заложило краеугольный камень благочестия основанием национальной школы, которую великодушие и щедрость славнейших наших князей (недавно в Бозе почившего, блаженной памяти, князя[92]и оставшейся после него светлейшей вдовы) укрепили новыми пожертвованиями и готовы еще более возвысить. Конечно, легче пристраивать, что требуется, к однажды уже возведенным зданиям, чем закладывать совершенно новые. Во–вторых, потому что этой школе вашей в текущем году исполнится уже столетняя годовщина со времени ее основания, и сама роковая сила времени (если таковая существует) вынуждает нас ожидать или, вернее, предвидеть в жизни этой школы перемену к лучшему или худшему. От вашего благоразумия и благочестия будет зависеть позаботиться о том, чтобы перемена эта была к лучшему. В–третьих, потому, что во всей Венгрии правоверная церковь уже привыкла настолько уважать эту Потокскую школу, что отсюда избираются ректоры для большинства прочих школ, и всего лучше поэтому, чтобы эти возделыватели дарований имели здесь хорошо устроенную мастерскую для собственного усовершенствования и учились бы здесь не просто начальствовать в школах, но и приносить им пользу. Здесь, говорю, пусть будет Вефиль[93], дом божий, где, под руководством Илии и Елисея стекающиеся отовсюду сыны пророческие могли бы иметь свои собрания. И пусть школа эта слывет школой божией, в которой учителем будет один Бог; мы же все будем восседать у подножия его, чтобы слушать лишь толкование трех книг божиих: природы, Писания и внутренней книги разума — совести[94]. К этому надо добавить, в–четвертых, прелесть самого места и изобилие всего необходимого для жизни. Само название города служит здесь добрым предзнаменованием, так как «поток» на общем языке всех славянских племен означает «реку». И в самом деле, прекрасная река Бодрок изобилует водой и рыбой, соседние горы — отличными винами; окрестные поля — плодами и скотом, леса и рощи — зверями и птицами. Мы надеемся поэтому, что здесь будет самое удобное местопребывание для муз, в каком бы числе ни стекались сюда их питомцы. Правда, из–за грязи город получил название Шарош–Поток (Болотный поток), но это не должно нас смущать. Лучшая культура уничтожит эти болота, и тогда (если я верно пророчу) потомство (если еще не сами мы собственными глазами), вместо болотистых равнин, увидит здесь прекрасную каменную мостовую, а вместо деревянных построек — каменные, чтобы владетель этого места мог когда–нибудь сказать, как некогда Цезарь Август: Я нашел Рим кирпичным, а оставлю его мраморным.

Нет причины считать это место не вполне удобным и вследствие присутствия здесь двора[95]. Правда, поэты — древнейшие носители мудрости — не без основания уверяли, что музы привыкли обитать не в дворцах городских и царских, но в местах уединенных и на неприступных горах — Парнасе и Геликоне; согласно с тем, что, как говорит Овидий:

Песен слагатели уединенья, спокойствия ищут —

или Гораций:

Весь писателей хор любит леса, убегая из града.

Потому–то академия Платона, лицей Аристотеля и прочие учебные заведения древних помещались вне города. Однако мы знаем, что ученые сестры[96]впоследствии переселились в самую середину городов и в наши дни с удовольствием обитают в самых многолюдных городах, лишь бы только, если уж нельзя вполне отделить их от окружающего их народа, они были достаточно ограждены от рыночного шума и придворной суеты. Так и устроено здесь у нас предками, и в этом отношении обнаружившими свою мудрость.

Мне остается коснуться того, почему приступить к делу преобразования здешних школьных занятий следовало бы именно нам самим, которые здесь присутствуем, друг друга видим и друг с другом беседуем (с вашего разрешения включая сюда и себя, которого вы избрали и пригласили к себе для совместного ведения этого дела). Для этого не нужно целого арсенала доказательств; достаточно одного: мы сами замыслили это дело, на нас лежит и обязанность его исполнить. Не точно ли так же, когда Иосиф во время борьбы с голодом подал совет о построении житниц и об избрании начальника над ними, он услышал от Фараона: «Ты им и будешь, поскольку тебе пришло в голову дать этот совет». А когда в Греции кто–то хвастал какой–то пляской, исполненной им на острове Родос, он получил ответ: «Здесь Родос, здесь пляши!» Так и к вам, внушившим светлейшим князьям свои предположения о преобразовании этой школы; к вам, убедительно доказавшим необходимость призвать сюда опытных учителей, учредить типографскую мастерскую и открыть общественную столовую для учащихся; к вам, наконец, собравшимся сюда и принявшим участие в деле, необходимо относятся эти слова: «Здесь Родос, здесь пляшите!», «Здесь Египет, здесь приготовляйте житницы ради устранения духовного голода!» Если вы этого не сделаете, уподобитесь тем, о которых Христос сказал: «Они говорят и не делают. Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их» (Матф. 23, 3, 4).

Что касается меня, то я выражаю вам полную готовность не бежать от бремени, которое ваши просьбы, советы друзей[97]и сам Бог возложил на меня: в этом вы и сами, конечно, убедитесь. И если Богу и вам так угодно, я не отказываюсь служить для вас примером, ибо, если от дела вашего благость божия даст нам увидеть нечто доброе, то, я уверен, от этого будет и общая польза церкви. Итак, памятуя, для какой цели я временно призван, послан и привлечен сюда, я постараюсь по мере сил выполнить свое дело. Во–первых, я постараюсь приятным общением с вами сильнее располояшть и лучше привлечь вас и ваших соотечественников к более ревностному изучению гуманистических наук. Я постараюсь помочь в лучшем составлении методических книжек, которые были бы оселками ваших дарований, напильниками для изощрения суждения о вещах и руководством в языке (латинско–отечественном). В–третьих, примером и постоянным упражнением я постараюсь указать учащемуся юношеству способ успешно объяснять и применять эти книги. И наконец, я постараюсь таким образом обеспечить возможность (насколько Бог позволит) полного, с помощью вас же самих, преобразования как этой школы, так и прочих правоверных[98]школ во всей Венгрии. С помощью вас самих, ибо сам я, 60–летний старец, не снесу на своих плечах такого бремени, а если бы и снес, не так–то безопасно и приятно было бы мне, чужеземцу, принимать на себя должность, вызывающую зависть. Подавать добрые советы, если потребуется, можем и мы, даже иноземцы, даже бессильные старцы, но каждый трудолюбивый человек или целый народ сам должен заботиться о своей собственной пользе.

Итак, я буду смотреть и уже смотрю на вас, славнейшие профессора и учители этой знаменитой школы, как на верных советников, как на дорогих союзников и друзей, как на усердных сотрудников в этом деле божием. Соединим Яче, прошу, наши руки, соединим сердца, соединим молитвы во имя Господа и праведной силы его! Праведный, он не оставит святых стремлений и усилий без обещанной им помощи. Приветствую теперь и вас, дружная рать учащихся, которые вписались в это ополчение против варварства. Приветствую не как моих будущих учеников, но как соучеников истины и света, с радостью подражая тем римским полководцам, которые для поднятия духа в своих ратниках называли их обыкновенно не воинами, но соратниками, делились с ними своими планами, как с союзниками, и, крепко спаяв их души таким гуманным отношением, совершали славные подвиги. Позвольте мне также привести пришедшее мне на мысль прелестное восклицание Филиппа Меланхтона, который, войдя однажды в тривиальную школу[99]и обнажив голову, так приветствовал учащуюся молодежь: «Здравствуйте, господа бакалавры, магистры, доктора, синдики, консулы, сенаторы, секретари, канцлеры» и т. д.[100]Когда же некоторые присутствующие приняли это со смехом, он ответил: «Я не шучу, а говорю серьезно, ибо именно в таких мужах, после нашей смерти, будут нуждаться государство, церковь и школа. Откуда же нам их ожидать, как не из этой учащейся толпы?» Так и я, мои милые ученики, без смеха и без шуток, во имя тех надежд, которые я возлагаю на вас в своей душе, не колеблюсь приветствовать вас как знаменитейших ректоров школ, достопочтенных пастырей церкви, уважаемых окружных сениоров и судей, благороднейших гофмейстеров, секретарей и канцлеров, а также распространителей света в этом народе, искоренителей нечестия, варварства, смут и т. д., не колеблюсь и наставлять вас в мыслях и действиях, которые сделали бы вас таковыми.

Обращаюсь равно и к вам, благородные отпрыски, надежда отечества, цвет дворянства, которые здесь пребываете или будете пребывать впоследствии! С помощью счастливо получаемого вами образования возрастайте и вы счастливо в деревья, приносящие обильный плод, под листьями которых гнездятся птицы небесные — ваши будущие подданные! Я уже смотрю на вас, как на будущих покровителей церкви, попечителей школ, свет и опору семей, украшение народа, красу отечества. Постарайтесь не обмануть столь великой надежды, наше же дело — смотреть, чтобы к этому и поводов никаких не возникало.

Да будет Иегова также милостив ко мне, так как я ничего не ищу и не буду искать у вас, мои венгры, кроме вашего же благоденствия, пока я здесь с вами. Вы же только молите бога, чтобы нам, решающимся на это святое предприятие, он сохранил жизнь, дал крепость, ниспослал мир; чтобы он послал нам новых и истинных питателей церквей и школ; чтобы сохранил тех, которых уже даровал нам; чтобы ниспослал им долгоденствие и наделил их духом мудрости, совета и силы к святому совершению того святого дела, которое начато во имя Всевышнего! чтобы наделил этим духом и тех, кого вы получите в руководители ваших учебных занятий, так чтобы они при помощи божией сделались для вас истинными вождями истинной мудрости.

В качестве же дороги к мудрости мы решаемся предложить вам, во–первых, прекрасный краткий курс латинского языка для достижения его приятной чистоты приятными же путями; во–вторых, зеленые луга совершеннейшей философии для разумного исследования смысла всех вещей (конечно, в той мере, в какой это соответствует христианской скромности); в–третьих, прекрасные упражнения в свободных искусствах (арифметике, геометрии, астрономии, оптике, музыке и в прочих полезных для жизни знаниях) для усвоения искусного их применения; в–четвертых, отменную шлифовку нравов, чтобы вы вышли отсюда воспитанными гражданами, способными к обхождению с какими угодно людьми; наконец, священные тайны богословия, теоретического и практического, чтобы вы уразумели, что страх божий есть начало и венец премудрости, и, таким образом, проникнувшись здесь строгим благочестием, вышли отсюда (по изречению Христа–Спасителя) как «свет мира и соль земли»[101]. Поймите, дражайшие, как горячо желаем мы приносить вам пользу! И если только и вы будете так горячо стремиться к совершенствованию, то вы можете на многое надеяться от божественной благости. Но я снова и снова прошу вас, чтобы вы напрягли все силы к подавлению лености и своим прилежанием доказали, как высоко вы цените те благоприятные возможности, которые ниспосылает вам Бог.

Остается только испросить у Бога милости к нам, чтобы он, по вечной благости своей, по которой он не отвергает смиренных сердцем и не отвращает от себя тех, кто всецело посвящает себя ему, сподобил своим благословением и это наше предприятие. Вложи, Боже, всем нам в сердце, чтобы все помыслы, все усилия свои мы устремляли на общественную пользу отечества и твоей в нем церкви! Наполни, святый боже, всех нас этим желанием и дай нам также силу выполнить это наше желание, как бы мало нас ни было, чтобы твоя хвала совершалась из уст младенцев и сосущих. Свет твой, Господи, истина твоя, благословение твое пусть наполнит как эту школу, так и все прочие в этом царстве и во всем христианском мире! Сохрани церковь твою среди этих смут в царствах и среди запустения в народах. Даже в самых бедствиях умножь ее светом и очисти ее на всяческое услаячдение тебе как повсюду, так и в этом царстве. Воздвигни для нее благочестивых питателей и защитников; для школ же — славных зиждителей: Моисеев, Давидов, Соломонов, Иосафатов, Иосий, Константинов и др. — и верных сподвижников их: Ааронов, Нафанов, Иойданов, Илий, Елисеев и всех мужей по сердцу твоему. Тем же, которых ты уже воздвиг, а в том числе и светлейшим князьям нашим и другим начальникам и покровителям Евангелической церкви в этом царстве, — всем им сохрани жизнь, здоровье, силу и ревность на служение тебе чистым сердцем; укрепи же с небеси силою твоею и возвеличь их! Услышь нас, Господи, во славу пресвятого имени твоего! Да будет близко к боящимся тебя спасение твое! Да водворится слава твоя с нами в земле нашей! Милость и верность да встречаются! правда и мир да лобызаются! (Пс. 85, 10, 11). Да явится через рабов твоих дело твое! Да будет слава Иеговы, Бога нашего, с нами, и дело рук наших ты сам утверди! (Пс. 90, 10, 17). Аминь. Во имя Христово. Аминь.

Вы же, меценаты, патроны, покровители, пастыри, сенаторы, граждане и гости, здравствуйте, будьте счастливы и молите небо о благоденствии этой школы и тех, которые прилагают труд к увеличению света ея!

Я все сказал.

(Ignavia)[147]

Ко всем гражданам[148]всех школ, особенно же к проницательным попечителям славной школы в Потоке.

Дело молодых — работать,

дело старых — советовать.

Председателям, учителям и ученикам школ — во Христе здравствовать!

Не без удовольствия смотрю я на представляющиеся мне случаи оказывать услуги христианскому юношеству и школам, и не против воли пользуюсь я этими случаями, будучи уверен, что они предоставляются самим провидением: только бы было у нас усердие взяться за них. Самые болезни дают повод и толчок к изысканию необходимых оздоровляющих средств, самый беспорядок — к восстановлению порядка, сами дурные нравы — к созданию хороших законов. Однако дело показывает, что не всегда мы преодолеваем нашу медлительность и приводим в движение необходимые средства. Большей частью мы предоставляем дела их собственному течению или считаем свой долг исполненным, если мы жалобами и сетованием даем знать, что мы далеки от незнания наших бедствий. И вот мы жалуемся, что, видя перед собой нечто лучшее, мы вязнем в тине неурядицы и все–таки погрязаем в ней» потому что либо у нас не хватает решимости выбраться оттуда» либо мы никак не приложим рук к делу с надлежащей серьезностью и умением.

Вот отчего раз обуявшие нас недуги в такой степени прочно укореняются, что даже при неблагоприятных обстоятельствах непрерывно прогрессируют. Это наблюдение античная мудрость выразила образно в сказании о борьбе Геркулеса с лернейской гидрой, борьбе необычайно трудной, так как, лишь только он отрубал одну из ее многочисленных голов, на ее месте сейчас же вырастали две новые. Как бы там ни было, мы должны бороться с нашими пороками до тех пор, пока с помощью божьей их не победим. Мне же, в частности, предстоит теперь вступить в бой с язвой школ — косностью, повод к чему подает нам поднятая давно одним мудрым человеком жалоба на небрежность и на поверхностное только исполнение обязанностей почти всеми, кто учит в школах — не исключая нашей. Казалось, можно было надеяться, что, раз возможен свет лучшего метода, господствующая в школах рутина тем самым хоть до некоторой степени будет вытеснена. Но что пользы зажигать факел, когда люди не хотят открывать глаз? Мне опять приходит на мысль известное изречение ученейшего мужа: тщетно стремиться к улучшению методов, если не удастся удалить из школ косность. И вот, в видах ее устранения, надумал я опубликовать золотую книгу Иоахима Форция «О способе занятий», замечательно воодушевляющую любовью к занятиям всех учащих и учащихся в школах. Я отпечатал у нас эту книгу. О, если бы только с тем же успехом, с каким несколько лет тому назад то Яле самое сделал Эрпений в Бельгии! Эрпений сообщает, как много благодарностей получил он от всех за рекомендацию этого писателя. У нас нет ничего подобного, повсюду глубокое молчание. Читают ли его или не обращают на него внимания, понимают ли его или не хотят понять — этого я не знаю; во всяком случае, мое дело — добиваться, чтобы его поняли. Известный вопрос моралистов, должно ли делать добро неблагодарным, для христианина вопрос, полагаю, совершенно праздный. И Христос говорит (Матф. 5, 44, 45), и апостол удостоверяет (2 Фес. 3, 13); и даже сам Сенека, руководимый светом естественного разума, признает, что должно жалеть несчастных. Несчастен же тот, кто не видит своего же блага; несчастен тот, кто не знает пути к тому, что составляет предмет его самого сильного стремления; несчастен и тот, кто знает средства для достижения своей цели, но пренебрегает ими; однако несчастнее всех тот, кто даже не хочет видеть того, что ему полезно, кто не слушает и даже ненавидит путеводителя, кто отталкивает человека, указывающего ему, чем он болен и как ему вылечиться. О, да пребудем мы в подражании Богу, продолжая желать блага и приносить пользу, божиим поспешением, даже и тем, кто этому противится. Вот что дало повод к появлению настоящего сочинения, которое я озаглавил «Воскрешенный Форций» и издал с той целью, чтобы, померкший в своем прежнем виде, он предстал перед нами в новом облике, более ясно изложенный и лучше приспособленный к нашим условиям. К заглавию я прибавил подзаголовок: «Об изгнании из школ косности»; ведь, пока не будет устранена косность, эта необъятная глыба, загораживающая дорогу ко всему славному и прекрасному, до тех пор, думаю я, все другие указания, все увещания, все добрые пожелания, все усилия и заботы благочестивых покровителей, все щедрые вспомоществования, все устроенные нами коллегии, аудитории, общежития, наконец, все хорошие уставы и их блюстители — словом, все окажется и навсегда останется тщетным. Так поставим же перед собой эту задачу — изгнание косности, этого столь вредоносного хищника, из садов мудрости, пли, вернее, озаботимся приведением в исполнение наших собственных начинаний. Я первый покажу пример своим рвением, я сам не пожалею никаких усилий и даром предоставлю в распоряжение всех тех, кто причастен к школе и кто вообще пожелает это краткое печатное произведение. Однако под условием, во–первых, что оно будет прочитано: ведь книги пишут не для моли, а для людей; во–вторых, что это будет сделано с пониманием; ибо читать и не понимать — то же, что совсем не читать; в–третьих, что не преминут говорить друг с другом об этом предмете и таким образом друг друга взаимно поощрять. Будьте же, прошу вас, общительны, а не замкнуты, ибо первое есть свойство света, второе — признак мрака.

Об изгнании косности из школ

1. Порядок нашей работы пусть будет такой же, как если бы у нас шло совещание относительно какого–либо вопроса. Сначала предположим случай, вызывающий беспокойство. Затем изыщем средства, способствующие устранению зла. Наконец, нашедши их, постараемся внушить необходимость их применения тем, кто имеет к этому делу какое–либо отношение.

2. Случай, который вызывает наше беспокойство, — некая тайная болезнь, в которую впали наши школы, и болезнь эта их так изнурила, что у них нисколько не остается подлинной силы или хотя бы краски в лице; осталась только худоба и бледность. Между тем спасительные средства они от себя отталкивают или принимают их неохотно, да и, приняв, не чувствуют никакого улучшения, а, наоборот, приходят в еще большее расстройство и падают еще ниже.

3. Я отдаю себе отчет в том, что зло это имеет много причин, и причин весьма разнообразных. Однако я полагаю, что (поскольку в настоящее время отдельные проявления зла уже изучены и средства против них уже изысканы) все они могут быть приведены к одному общему источнику. Это известного рода укоренившаяся спячка и равнодушие, которые мешают людям как самим видеть истинную цель школы, так и открывать глаза, когда кто–либо другой им ее указывает; и, наконец, даже видя эту цель, они не в состоянии стряхнуть с себя эту спячку.

4. Чтобы разъяснить дело, разберем по порядку те три момента, которые заключаются в заголовке:

1) школу, которая по своей идее есть не что иное, как поприще труда, пусть даже приятного, но все–таки труда (§ 5–22);

2) косность, полновластно и гибельно завладевшую школами (§ 23–39);

3) изгнание косности, этого вредного хищника, как единственно возможное средство для оздоровления школ, выяснив попутно и вопрос о том, на чьей обязанности лежит это изгнание (§ 40 и след.).

5. Школу всего проще можно определить как собрание учащих и учащихся. Но и обучение есть один из видов труда; в этом смысле школа и есть поприще труда.

В самом деле, учить — это значит вводить в науку не знающих науки, учиться — это значит быть руководимым. Но кто ведет, тот предшествует; кого ведут, тот за ним следует. Предшествовать п следовать значит во всяком случае идти, а кто идет, тот не стоит, не лежит, не спит, не позевывает, но бодрствует, действует, напрягает свои нервы, находится в движении всем своим существом и достигает своей цели только благодаря этому непрерывному движению.

6. Иной по неопытности возразит, что слово «школа» (греческое σχολη) означает досуг, покой, а покой противоположен работе. Такому я отвечу: да, но работе механической, утомляющей тело, от которой ученики с тем, очевидно, и освобождаются, чтобы все свои природные силы направить на более сильную умственную работу.

7. В латинском языке школа иногда называется ludus, т. е. игра; и опять–таки не ради того, конечно, чтоб ученики могли думать, что они могут заниматься игрой в кости, карты или шахматы или предаваться другим бесполезным забавам, — но в том смысле, что она представляет собой тихое пристанище, специально устроенное для научных знаний, нисколько не обременительных и не утомительных, но, подобно игре, лишь приятно и легко упражняющих ум и тело.

8. Что школа есть не что иное, как рабочая мастерская (laboratorium), ясно уже из почетных эпитетов, данных школам, или из метафорических [образных] определений, которыми весьма удачно характеризуют занятия школы и лиц, посвятивших себя школьной жизни. Рассмотрим некоторые из них.

9. Во–первых, школа называется мастерской гуманности, в которой молодые и необразованные люди образуются (efformantur), чтобы вполне воспринять черты подлинной гуманности, чтобы не остаться болванами, а выйти из нее живыми образами божиими, созданиями, в наибольшей степени похожими на их Создателя. В мастерских (особенно ремесленных, скульптурных, живописных) нет места для праздности и праздных людей, там кипит непрерывная работа — пилка дерева, стругание, обточка, долбление, резьба и расписывание — по пословице: «ни дня без штриха»[149]и не допускается никаких праздников, кроме данного Богом воскресенья. И в школах дело должно быть поставлено так, чтобы эти мастерские мудрости не уступали ни одной механической мастерской в смысле трудового напряжения и чтобы они не знали никаких праздников, исключая посвященных Богу.

10. Школы весьма метко называют также мастерскими света, так как главнейшая их цель — просвещение умов, чтобы рассеивать мрак врожденного нам неведения, заблуждений и грехов. Но если представлять себе школу в виде мастерской света и светильников, то тем самым должно предполагать наличие в ней деятельных и бодрых работников, часть которых разыскивала бы материал для изготовления из него светильников, другие изготовляли бы фитили, топили бы воск или сало, вставляли фитиль, выливали и вынимали из форм свечи, упаковывали то, что уже готово, третьи приготовляли бы трут, ударяли бы сталью о кремень и извлекали искры; зажигали серничками свечи, вставляли их в подсвечники, доставали свечные щипцы, снимали нагар и делали так, чтобы все становилось освещенным.

11. Удачно также сравнивали школы со строительным искусством, потому что, в самом деле, люди здесь подготовляются для того, чтобы, подобно хорошо обтесанным камням, войти в состав общественного здания — хозяйственного, политического, церковного — и содействовать прочности и красоте постройки.

Если же смотреть на это дело не как на чисто человеческое, ибо оно собственно и не есть таковое, но как на дело вечной Премудрости, которое она только осуществляет руками людей, то совершенно справедливо будет и в пример взять само воплощение этой Премудрости — премудрого Соломона. Когда он хотел построить Богу храм, себе — дворец, а жене своей, дочери фараона, — дом (символизирующие церковь, государство и школы), то он собрал для этого ошеломляющее количество искусных и прилежных работников. На Ливан послал он восемьдесят тысяч лесорубов и плотников и семьдесят тысяч грузчиков вместе с тысячью тремястами надсмотрщиков. Нарубленные и обрезанные здесь кедры были доставлены к морскому берегу, связаны в плоты и переправлены в Иерусалим. Литейные работы производились на полях Иерихонских между Сокхофом и Цартаном. Все это наглядно показывает, что тщательная обработка живых камней и бревен для строительства церковного и государственного невозможна без предварительной, усиленной и очень тщательной подготовки их посредством школьных наук. Следовательно, школа знает только работу, но, при правильной постановке дела, работу приятную, подобно работам в благовонном лесу Ливана или в долинах роз в окрестностях Иерихона (3 Цар. 5, 18 и 7, 46).

12. Если мы посмотрим на школу как на паству агнцев божиих, пасущихся на лугах мудрости, то увидим, что и в этом случае она означает работу и труд, а не праздность и леность. Этому нас учит праотец Иаков, который, пася с тестем своим, Лаваном, стадо его, говорил, что он служил ему всеми силами (Быт. 31, 6), что днем томился он от жары, ночью — от стужи и что сои убегал от глаз его (40). А когда Бог сетует на пастырей Израиля, что они не пасут стад своих, слабых не укрепляют, и больной овцы не врачуют, и пораненной не перевязывают, и угнанной не возвращают, потерянной не ищут (Иез. 34, 4), то он ясно указывает, какой неусыпности, какой заботливости, какого труда требует также и человеческая паства (будет ли то паства «овец» в церкви, или «баранов, козлов, быков, медведей и львов» в государстве, или, наконец, «ягнят, козлят, телят и львят» в школе).

13. Не неуместно сравнивают также школы с питомниками; ведь на самом деле они представляют собой питомники для церкви и государства. Именно, как разумный садовник сеет и сажает молодые деревца не тотчас же на то место, где они потом должны стоять и приносить плоды, но в особое место в саду, которое он называет питомником или рассадником, точно так же и людей нельзя тотчас же поместить в церковь и в государство и предоставить им там развиваться, но нужно развивать их заранее, в юношеские годы, не обремененные еще тяготами жизни и наиболее пригодные для упражнения во всех делах. Как садовник в своем питомнике прилагает величайшие усилия, чтобы юные растеньица вырастали нормально из семян или чтобы, вырытые в лесу и перенесенные в сады, хорошо укрепились и привились; как затем он неотступно поливает, пересаживает, прививает черенки, чтобы сделать их способными к хорошему плодоношению, очищает и чего только не делает, пока растения, укрепленные многолетним заботливым уходом за ними, не окажется возможным пересадить на определенное место в саду и заставить их приносить плоды, совершенно так же бывает и здесь: и здесь питомники церкви и государства необходимо требуют большой заботливой работы, если мы не хотим, чтобы наши растеньица, будущие плодоносные деревья, зачахли, стали бесплодными и окончательно погибли.

14. Но всего правильнее сравнивать школу с ложем роженицы, как и апостол требует, чтобы новообращенных христиан считали за новорожденных младенцев и питали их словесным чистым молоком (1 Петр. 2, 2). И философ Сократ, который был сыном повивальной бабки и который, сам сделавшись мудрецом, насыщал и многих других своей мудростью, по своему собственному признанию, исполнял дело повитухи. И это очень остроумно. В самом деле, Бог оплодотворил семенами мудрости и добродетелей свой излюбленный образ — человеческую природу, так что она во всех своих отдельных представителях обладает даром и способностью к учению, были бы только люди, которые ласковой и умелой рукой могли бы счастливо выводить на свет божий прекрасное дитя мудрости, статное дитя красноречия, веселое и живое дитя добродетели. Но и в родильных домах нет места бездеятельности, и там идет оживленная работа: пока мать мучится родами, бабка приносит ей лекарства, служащие для облегчения болей, искусно мешает и разумно применяет их; да и все присутствующие только и заняты тем, что способствуют сохранению жизни и здоровья роженицы и дитяти, а если ничего другого не могут сделать, то хоть молятся. Так как же можно думать, что духовное повивальное искусство менее серьезно и трудно и что им можно заниматься беззаботно или для забавы?

15. Наконец, не без основания школу называют также ареной состязания муз и сравнивают с войной. Именно здесь из отборной молодежи составляется войско, предназначенное для того, чтобы бороться с врагами человеческой природы: невежеством, заблуждениями, пороками — и чтобы изгонять из области церкви и государства всю эту скверну грубости, безбожия и т. п. Но кто же когда–либо видел, чтобы война велась без трудов и лишений? Ее начинают не для удовольствия, но для нее идут на бедствия и страдания, пока, с напряжением всех сил, она не будет доведена до конца и пока сам полководец и все военачальники и простые воины не обретут вновь мир и покой, славу и богатую добычу с радостью и ликованием.

16. Отсюда ясно, что такое школы и что они требуют людей деятельных, что относится и к учащим, и к учащимся, и к тем, которые приставлены к тем и другим, т. е. к начальникам и руководителям. Чтобы еще лучше это выяснить, рассмотрим теперь в отдельности образец хорошего учителя, хорошего ученика, хорошего школьного начальника.

17. Хорошим учителем является тот, кто старается не только слыть, но и быть таковым, т. е. учителем, а не одной лишь личиной учителя. Следовательно, он не должен уклоняться от связанного с учительством труда, а сам его выискивать; исполнять его не ради формы, а серьезно; не на ветер, но для прочной и постоянной пользы учащихся, применяя к себе и внушая ученикам слова Сенеки: «Благородные умы питает работа. Не довольно того, что ты только не отрекаешься от работы, — ты должен ее требовать; не достойно мужа бояться пота»[150]. Хороший учитель ищет учеников («Хороший наставник радуется, если учеников у него много», — говорит Фабий[151]). Он ищет, чему учить, ибо он горит нетерпением обучить всех всему, что только возможно. Он думает о том, как учить, чтобы напиток науки проглатывался без побоев, без воплей, без насилия, без отвращения, словом, приветливо и приятно. Подобно усердному ваятелю, он старается по возможности красиво изваять и расписать божии изображения, без конца их шлифует и отделывает, чтобы придать им наибольшее сходство с оригиналом. Как чистый и непорочный служитель вечного света, он горит нетерпением рассеять умственный мрак и пролить свет во все мысли и действия. Как предприимчивый архитектор, всюду валит он лес знаний, свозит его в одно место, доставляет, куда следует, соразмеряет, выравнивает и обрезает его так, чтобы, все во всех отношениях приладив и подогнав, застроить затем все уголки человеческого существа. Как хороший пастырь, он постоянно находится у своего стада с неусыпной заботой о том, как устеречь своих агнцев от ярости диких зверей, как предохранить их от заразительной болезни, удержать от ложных путей, направить на здоровое жизненное пастбище и напоить их потоками вод живых. Как рачительный садовник, он ухаживает за всеми растениями под небом, которые поручено ему взрастить в саду его, чтобы они в течение всего времени своего произрастания пользовались хорошим уходом и были оживляемы и укрепляемы поливкой и удобрением. Как добросовестный акушер, призванный к постели мучающихся родами умов, он будет неусыпно заботиться, чтобы умы легче и счастливее разрешались от бремени. Наконец, как энергичный полководец, высланный против варварства и безбожия… и т. д. Счастливы школы, имеющие таких учителей!

18. Равным образом хороший ученик будет не чем иным, как тем, что вполне точно соответствует его имени: он будет сгорать от нетерпения учиться, не боясь никаких трудов, лишь бы овладеть наукой. И его благородный дух будет питать работа; мало того, что он не будет избегать труда, он будет даже искать его и не бояться напряжения и усилий. Он будет ставить себе целью не что–либо посредственное, но самое высшее, постоянно стремиться чему–нибудь научиться, пока он чувствует, что ему чего–либо недостает, и постоянно искать, у кого ему учиться, во всем подражая своим учителям и соревнуясь с своими сотоварищами, всеми силами стараясь сравняться с одними, превзойти других. Без сомнения, он будет подобен хорошему материалу, стремящемуся превратиться в прекрасный образ, в подобие самого Бога; подобен чистому воздуху, который жаждет быть пронизанным лучами света; подобен выровненному для постройки месту, которое остается только заполнить всеми прекраснейшими зданиями мудрости; подобен агнцу, рвущемуся к корму на пастбище; подобен благородному растению, готовому стать деревом божьего рая и принести прекрасные, ароматные плоды в великом изобилии; подобен душе, которая чувствует себя оплодотворенной божественным семенем и, покорная заботам повитух, производит живой отпрыск мудрости и добродетелей; наконец, подобен хорошему солдату, который следит за каждым мановением своих вождей и ревностно добивается добычи.

19. Хороший попечитель (curator) школы тот, кто прилагает всевозможные старания к преуспеянию школы и кто не чувствует себя хорошо, если не в хорошем состоянии его школа. Он смотрит на нее как на свою Спарту[152], всячески поддерживать и украшать которую составляет его призвание. Он делает то, что делает хороший главнокомандующий со своим войском; он снабжает его хорошими полководцами и командирами, научает их в свою очередь вербовать или путем упражнений воспитывать хороших солдат и, наконец, устанавливает в войске надлежащий порядок. Снабжая его наилучшим вооружением, подчиняя его законному порядку, обязывая его к верности присягой и заботясь о назначении и своевременной уплате всем причитающегося жалования, ведя их затем на врага и побуждая их неослабно стоять в деле, он никогда не позволяет войску быть в сонливом покое, но постоянно поддерживает в нем бодрость крепостными работами, фуражировками, набегами, стычками с неприятелем. Когда же дойдет дело до битвы, он объезжает войска, устанавливает или приводит в порядок их ряды, все время убеждая, воодушевляя, возбуждая их обещаниями и угрозами, возвращая бегущих, поддерживая слабых, хваля храбрых и т. п., словом, неутомимо работает и все делает, чтобы добиться победы. Ведь он знает, что при дурном ходе дела отечество погибнет, а сам он покроет себя стыдом и презрением; что только победа обеспечит отечеству безопасность, а ему самому — триумф.

20. Смотри, как здесь везде требуется живость и усердие, постоянный подъем духа, напряжение сил, неутомимое прилежание, непрестанный ряд усилий и как бы непрерывное бодрствование, а не остановки и отступления; не оглядывание на сделанное, а предвосхищение того, что еще остается сделать, пока не будет достигнута цель.

21. Но так ли все это оказывается в школах, с таким ли жаром все там делается? О, если бы это было так! Тогда бы видно было, как и здесь, благодаря бдительности и усердию, благословением божиим все преуспевает.

22. Но все это похищает у нас то губительное и наводящее оцепенение чудовище, о котором мы начали говорить, — косность.

В стремлении изгнать ее из умов рассмотрим теперь: 1) что такое косность; 2) в какой степени глубоко овладела она школами и 3) как велико ее вредное влияние.

23. Косность есть отвращение к труду в соединении с леностью. С нею увязаны: 1) бегство от работы и уклонение от задаваемых работ; 2) вялое, холодное, поверхностное и безучастное исполнение их и, наконец, 3) медлительность и прекращение уже начатых работ.

24. А разве не замечаем мы повсюду в школах все эти три явления? Разве не охотнее уходят из них учащие и учащиеся, чем поступают туда? Конечно, за исключением некоторых, кто принужден в них оставаться, потому что здесь зарабатывают свой хлеб, которого иначе добыть не умеют. Но разве и те, которые в них остаются, не предпочитают тратить свое время на бездействие и праздность? И разве в часы, которые они принуждены посвящать занятиям, не ведут они дела сонно, вяло, флегматично, лишь бы отбыть время? И разве в конце концов не бегут они оттуда, как от работы на мельнице, не достигнув даже цели обучения?

25. Переходя, в частности, к учащим, необходимо отметить, что господство над ними косности выражается прежде всего в том, что они не думают, как бы приобрести самим себе свет истинного и полного просвещения, и еще менее того принимают на себя труд, потребный для достижения такого просвещения. Для подтверждения этого я поставлю перед их глазами в виде зеркала то изречение Эразма, которое приводится Форцием, когда он говорит: «Кто начнет учить кого–нибудь (кого–нибудь, говорит он, т. е. одного; тем более это относится, стало быть, к тому, кто захотел бы обучать всю школу и посвятил бы этому призванию свою жизнь), тот постарается преподать ему самое лучшее; но, чтобы преподать наилучшее и притом самым правильным образом, нужно, собственно, знать все или, если в этом отказано уму человеческому, по крайней мере, самое главное из каждого учебного предмета. И в отношении его, т. е. учителя классических языков, нельзя довольствоваться десятью или двенадцатью авторами, но я буду требовать от него знакомства со всем кругом научного знания, чтобы для него (заметьте это хорошенько), даже если он берется учить лишь самой малости, ничего не оставалось неизвестным. Следовательно, он должен будет одолеть все «племя» писателей, чтобы остановиться на лучшем; отведать от всех, никого не пропуская, и т. д.»[153]. Но кто из учителей заботится о приобретении в первую очередь для себя подобного рода полного образования, чтобы стать живой библиотекой, ярким солнцем для своих учеников, освещающим их со всех сторон?

26. Отсюда следует, что тот, кто мало знает, малому может и учить и что он не умеет, да и не дает себе труда добиться успехов от своих учеников. В каких школах руководители их знакомят учеников с хорошими авторами? Сколько авторов ежегодно они проходят? Десять или двенадцать? А ведь Эразм еще и этим не довольствуется.

27. Но если даже и занимаются с учениками тем или иным автором, с каким прилежанием это делается? Сколько часов в день ведется преподавание? Много ли таких людей, которые, подобно Форцию, могут сказать о себе: «Ежедневно я преподавал в продолжение двенадцати часов; кроме того, ради упражнения в красноречии, я иной раз еще произносил речь — о Боге ли, о мире лил о других ли вопросах» (ср. гл. XVI его сочинения, озаглавленного «De ratione docendi» («О методе учения»)? Где найдешь таких Форциев?

28. Что сказать мне о питомцах школ? Разве не известно, что они осаждены со всех сторон их злейшим врагом — косностью? Прежде всего их ум и сердце опутаны таким густым мраком, что они даже не различают сияние истинного и полного образования. Поэтому они и не чувствуют внутренней в нем потребности; для них, подлинных рабов полуобразования, довольно только капельной дозы наук, подобно тому как равнодушный и ленивый пленник, даже и будучи в состоянии разорвать свои оковы и освободиться из мрачной темницы, нисколько не заботится об этом, предпочитая влачить свою жизнь в темноте и смраде.

29. Далее, косность и уши им заложила, так что они тяготятся слушать своих учителей, если даже и является к тому возможность. А если они их слушают, то все равно, как если бы не слушали; сколько бы лет они ни учились, они так и остаются не чем больше, как учениками.

30. И глаза их заволокла и сделала незрячими косность, так что они слишком ленивы для того, чтобы хоть дома читать книжки; по имени они — студенты, т. е. люди, предавшиеся изучению изящных искусств и наук, на самом же деле они — питомцы косности и апатии.

31. Что мне сказать об их языке? Что он у большинства точно прилип к гортани, доказывает редкость вопросов, бесцветность ответов, небрежность в изложении.

32. Что сказать о внутренних чувствах? И там все мертво. Они не имеют ни малейшей потребности пасти свой ум на лугах мудрости; они отказываются утруждать память, ежедневно заучивая что–либо наизусть и слагая это в тайниках своего духа; еще менее склонны они изощрять свой разум собственным размышлением.

33. Руки у них делаются до того дряблыми, что они не заботятся даже выписывать себе ценные замечания из писателей, чтобы вооружить себя (без чего невозможно стать ученым) сокровищем подобных извлечений.

34. Эта праздность отдельных членов имеет результатом расслабление и изнеможение всего тела и духа, так что, наконец, большинство, забывая о той цели, для которой они сделались и стали называться студентами и посвятили себя школьной жизни, проводит время в еде, питье и сне (не только ночью, но даже сверх потребности и днем) и в этом ленивом покое расточает свои юные годы, прекрасную весну своей жизни.

35. Если они и принимаются за какого–либо рода занятия, то занятия грязные, не достойные благородного звания студента: кости, карты, фехтованье, кулачный бой, праздношатанье, пустые разговоры, бесшабашные попойки, ночной разгул и т. д.

36. А какой характер носит попечение о школах со стороны схолархов [начальников школ]? Какое старание прилагают они к предупреждению беспорядков? Насколько серьезно их рвение, когда дело идет об устранении неустройств? В иных местах совсем нет начальников над школами, потому что они не поставлены. А где таковые есть, то редко бывают они достойными своей должности, бдительными и энергичными, исполняющими, как подобает, свои обязанности. Они редко посещают школы, редко проверяют учащих и учащихся, редко выговаривают нерадивым и т. д., но предоставляют дело собственному течению, только чтобы никого не обидеть.

37. Что иное может выйти из всего этого, как не то, что мы видим в рабочих мастерских, где ленивые работники убивают время на сон, игру и ничегонеделанье и где все работы остаются недоконченными или неисполненными? Что иное, как не то, что происходит на строительстве, где нужный материал не нарублен, не отесан, не обрезан и не обработан как следует и где поэтому места для построек остаются пустыми или вместо обещанных дворцов являются хижины, да и те со щелями, кособокие, неотделанные и уродливые? Что иное, как не то, что происходит на войне, где нерадивые полководец и солдаты, даже при наличии всех данных для победы, упускают ее из рук? Что иное, как не то, что наблюдается в садоводстве и полеводстве, когда на заброшенных полях вырастает сорная трава, вместо прекрасных кустарников — тернии, вместо плодовых деревьев — одни бесплодные?

38. Таким образом, вследствие господствующей в школах нерадивости они не приносят ожидаемого плода; из своих мастерских выпускают они вместо стройных статуй грубые чурбаны, вместо светильников мира — дымные головни, вместо невинных агнцев — похотливых козлов, вместо плодородных деревьев — колючий кустарник. Если хотите устранить когда–либо эти недостатки, нужно изгнать из школ косность.

39. Но что значит изгнать? Это значит принять насильственные меры против того, что причиняет нам большое неудобство и не хочет исчезнуть само собой или же не может быть удалено спокойным образом. Тогда мы кричим, отталкиваем руками, или бьем дубиной, или выгоняем кнутом или каким–нибудь другим подобным орудием, способным внушить страх и обратить в бегство.

40. Итак, если мы требуем изгнания косности, то тем самым мы требуем применения насильственных мер против гадкой привычки, погружающей нас в бессилие и сковывавшей нас какой–то сонливой апатией, вследствие чего мы становимся неспособными предпринять состязание в достижении мудрости. И притом — выкорчевать косность до конца, чтобы она уже никогда не была терпима в недрах школы.

41. Но кто приложит руку, чтобы изгнать это чудовище? Рассказывают, что когда известный, воспетый поэтами вепрь каледонский разорял поля Этолии и страшно опустошал прекрасно возделанный виноградник царя Энея, то собрались самые сильные охотники со всей Этолии, чтобы убить этого вепря[154]. А когда у нас волк производит опустошения в стаде, то обыкновенно собираются дворяне, горожане и крестьяне и защищают свой скот. И когда неприятель вторгается в пределы нашего отечества, то никто не отказывается взяться за оружие. Не должны ли и мы все таким же образом сплотиться здесь, где полю государственному, винограднику церковному, пастве христовой — юношеству — причиняется гораздо больший вред, чем какой мог бы нанести какой–либо хищный зверь или озлобленный враг.

42. Прежде всего изгонять это чудовище надлежит, конечно, тем, в которых оно преимущественно укоренилось. Но кто же это такие? Часто слышатся жалобы на учащих, а те приписывают вину учащимся. Но, несомненно, не без греха обе стороны. Учащие чувствуют неохоту бодро учить, ученики слишком ленивы для того, чтобы старательно учиться. Следовательно, обе стороны обуяла небрежность; но большая доля вины ложится на учителей, потому что они являются как бы ее источником, из которого на учащихся льются ручьи гибельного подражания.

43. Впрочем, заботу об этом должны взять на себя вообще все те люди, труды которых, добродетели, добрая слава, собственная совесть, наконец, благосостояние терпят ущерб от этого чудовища. В школах сюда относятся учащие и учащиеся вместе с их инспекторами; вне школ — родители, пастыри духовные и те, попечению коих вверены все дела человеческие, т. е. начальники христианские.

44. Учащие должны изгонять косность как из себя самих, так и из своих учеников.

45. Из себя самих, — помня о высоте своего призвания, которое Бог выразил словом пророка: «Дабы ты насаждал небо и утверждал землю» (Ис. 51, 16). Смотри, — значит, школа есть сад церковный, основание государственное, а вы, начальники учащегося в школах юношества, вы являетесь садовниками того и другого рая, земного и небесного. Что же может быть для вас более почетного, как соответствовать этому своему званию?

46. Да содействует изгнанию косности пример трудолюбивых ремесленников, из которых каждый (если только он не какой–либо выродок) стремится отличиться в избранном им для себя искусстве и овладеть всеми необходимыми в его работе приемами и способами. Кузнец умеет так размягчать железо, что оно становится растяжимым, как воск, после чего он придает ему любую форму. Литейщик умеет плавить металлы так, что они растопляются, и тотчас же создает из них прекрасные статуи. Живописец умеет так изобразить каждое лицо, как будто бы оно было живое. Садовник умеет с безошибочной уверенностью сеять, выращивать и придавать красивый вид растениям. А образователям человечества разве не стыдно стоять шике их?

47. Даже и независимо от этого сравнения не мешает подумать, как позорно очутиться в противоречии с самим собой и только называться тем, чем на самом деле не являешься. Что такое невежественный учитель, пассивный руководитель других, как не тень без тела, облако без дождя, источник без воды, лампа без света, следовательно, пустое место. Да будет ему стыдно! Ты же, раз ты дозволил поставить себя на то или иное место, — в соответствии с этим и действуй. Ты получаешь солдатское жалованье — так будь солдатом. Ты изображаешь собой учителя — так учи или сложи с себя эту маску.

48. Следует также принять в соображение и те неприятности, — каких должны ожидать себе ленивые учителя. Ведь если прав был Диоген[155], когда он, увидя мальчика, ведшего себя неприлично, бил палкой его воспитателя и говорил: «Так это ты его так наставляешь?», то на том же основании должны остерегаться побоев и те учителя, ученики которых постоянно проявляют незнание и дурное поведение. Ибо извинительно делать проступки тем,, кто, будучи предоставлен самому себе или весьма плохо руководим, не умеет еще управлять собой; вся вина падает на их косных и неумелых руководителей, отвечающих за безупречность поведения тех, которых они приняли под свое руководство.

49. Особенно же должны были бы разорвать наложенные злосчастной косностью оковы, с одной стороны, награда, обещанная верным просветителям других, т. е. вечное сияние на небе, подобное красоте тверди (Дан. 12, 3), с другой стороны, страшные молнии божии: «проклят, кто дело божие делает нечестно» (Иер. 48, 10), «проклят, кто слепого сбивает с пути» (Втор. 27, 18), «горе вам, вожди слепые…» (Матф. 23, 16), «горе вам, пастыри, которые пасете самих себя… мои же стада не пасете» (Иез. 34, 2, 3), «горе тем, которые соблазняют одного из малых сих» (опять слова Христа. — Матф. 18, 6), а соблазняет тот, кто не наставляет, тогда как он мог бы это сделать, так как это входит в его обязанность. Но если горе соблазняющему одного, во сколько же раз больше горе тому, кто вследствие своей небрежности губит многих.

50. Из учеников косность изгоняет ревностный учитель тремя способами. Во–первых, постоянным примером прилежания и деятельности, постоянным трудом на их глазах. О, какое это имеет значение! Один тлеющий уголь, брошенный в груду потухших уже углей, если его хорошо раздуть, зажжет все. И один Александр, бросающийся в глубокие сугробы снега, или в бушующие реки, или в густую толпу врагов, заставит следовать за собой и приведет к победе все войско[156]. Искорени же в себе леность, верный учитель, и скоро ты увидишь, как она исчезнет у твоих учеников. Такой мужественный Форций, не затрудняющийся ежедневно прилежно учить четыре, шесть, восемь, десять часов, не почувствует недостатка в людях, бодро и с успехом готовых ему подражать.

51. Во–вторых, из опасения наскучить им одними только призывами к смотрению и слушанию надобно предоставить им и практические упражнения, мало того, надобно их даже обязывать и понуждать к этим упражнениям. Пусть учитель заставляет их подражать тому, что он говорит, пусть он обращает внимание на то, как они подражают, и пусть ошибающегося он тотчас исправляет. Так в непрерывном делании будет возрастать и разум. Ибо человеческая природа склонна к деятельности; она рада всякому движению и упражнению, умей лишь дать ей надлежащее направление, а не притуплять ее.

52. В–третьих, дружественная и мирная беседа будет содействовать тому, что они не будут дрожать перед учителем, как перед тираном (ибо боязнь приводит ум в замешательство), но будут любить его, как отца, и обращаться с ним непринужденно.

Сознаюсь, что при посещении некоторых школ я удивлялся и соболезновал, видя, как неискусно велось дело обучения. Я заметил, что иные учителя весь свой авторитет основывают на том, чтобы как можно меньше говорить с учениками, но, расхаживая мимо них с видом истуканов, швырять им задания, все равно как собакам — кости, а затем приходить в бешенство, если, они выполняются неудачно. Что это, как не способ подавлять естественную наклонность и насильственно вызывать отвращение к занятиям? Что же ты — идол? у тебя есть язык — и ты не говоришь? у тебя есть уши — и ты не слышишь? у тебя есть глаза — и ты не видишь? Ты хочешь, чтобы тебе поклонялись? Не сможешь ты стать богом для своих учеников, пока не перестанешь быть идолом; не сможешь исполнять дело учителя, пока ты не научишься поступать как отец.

53. Конечно, ученики и сами должны стараться избавиться от косности. Как уже сказано, нет более действенного способа привить им это стремление, чем пример и разумное руководство. Если же приходится действовать при помощи доводов разума и убеждений, то прежде всего нужно внушить любовь к мудрости, — затем следует подсластить необходимые для достижения ее труды и лишь в том случае, если ученики все еще не поддаются, прибегнуть к дисциплинарному воздействию.

54. Итак, в первую очередь нужно как можно больше превозносить мудрость, чтобы ученики, опьяненные любовью к ней, не чувствовали труда, потребного для ее достижения. Но что значит быть мудрым? Это значит знать различие вещей, всюду предпочитать доброе злому, лучшее — менее хорошему, всегда уметь найти лучшие средства к достижению намеченных благих целей, иметь наготове нужные для их применения способы и таким образом, где бы ты ни был и что бы ты ни делал или в каком бы положении ни находился, ясно все видеть и быть в состоянии и другим служить добрыми советами; быть человеком увлекательного красноречия, прекрасной нравственности и истинной религиозности, через то снискивать любовь от Бога и от людей и таким образом уже в этой жизни быть счастливым и блаженным.

55. Для достижения столь великого блага не следует жалеть никаких усилий; ведь путь добродетели труден и без напряжения сил ничего славного не достигнешь. За свои дары Бог велит смертным платить трудами; но нет ничего недоступного для добродетели, которая всякую работу предпочитает безделью. И кто берется за наивысшее, тот должен спознаться и с ночным бодрствованием и трудами и избегать пиров роскоши и всего, что ослабляет дух. Александр[157], будучи юношей, покорил мир благодаря тому, что он никогда не мешкал; можно преодолеть и мир наук, если идти не останавливаясь и ежедневно занимать чем–либо свой ум. Косность есть скверный и достойный отвращения порок, потому что она превращает человека — ближайшее к ангелам творение в неуклюжий чурбан. Обратите внимание на другие творения неба и земли, каждое из которых тем благороднее, чем оно деятельнее и живее, например солнце и весь хор небесных созвездий в их от века установленном постоянном течении или ангелов в их постоянном служении. И наоборот, чем что–либо неподвижнее, тем оно ненавистнее и презреннее, как камни и грязь, для того и назначенные, чтобы их топтать.

56. Если кого эти примеры не убеждают удалить от себя косность, то, если он еще мал, гони косность из него розгой; если же он уже в возрасте, тогда гони его самого вон из школы как воплощенную леность. Что в самом деле делать незанимающемуся среди занимающихся, если он и без того фактически скорее отсутствует, чем присутствует среди них? Небольшая дружина решительных воинов представляет большую силу и скорее победит врага, чем бесконечное множество трусов и лентяев.

57. Но что могут сделать начальники школы, схолархи[158], для того чтобы удалить косность из школ? — Все, если они выполнят следующие пять требований. Во–первых, если они обеспечат юношество хорошими, т. е. учеными, набожными, доброжелательными (humanos), работящими, учителями. Эти последние должны быть учеными — потому что никто не может учить других, если оп сам мало знает; набожными — потому что только таким обещано преуспеяние во всем, что бы они ни делали (Пс. 1, 3); доброжелательными — потому что подобные люди сколько сами получают света от Бога, столько же с охотою изливают и на других и потому что они готовы без всякого стеснения и сами научиться тому, чего еще не знают, и других научить без всякой зависти; работящими же, наконец, — потому что вся школа, как мы раньше видели, есть рабочая мастерская (laboralorium).

58. Во–вторых, начальники школ (схолархи) не должны довольствоваться тем, чтобы только привести однажды дело в надлежащий порядок, потому что дурные привычки (как и дурная природа), даже если их изгнать палкой и колотушками, все–таки в конце концов снова возвращаются[159]. В–третьих, они должны чаще посещать школы, чтобы убеждаться, все ли исполняют свою обязанность. В–четвертых, они должны заботиться о своевременной выдаче жалованья, для особенно же прилежных — и об особенном вознаграждении; с другой стороны, они должны неукоснительно держать небрежных в страхе как угрозами наказаний, так и действительным их наложением. Наконец, в–пятых, они должны приказывать ежегодно дважды прочитывать вслух все школьные законы, чтобы никто не оставался в неведении относительно своих обязанностей и не имел возможности извинять свою нерадивость незнанием.

59. Могут ли здесь сделать что–нибудь родители? Очень много. Насколько верно то, что косность нельзя удалить из церкви и государства, если она не будет устранена из школы, настолько же справедливо и то, что ее нельзя искоренить в школах, если она не будет изгнана из семьи, и что, наоборот, дети, поощряемые в семье к деятельности, тем самым получают прекрасную подготовку и для школы. Одно весьма мудрое изречение гласит: «Род человеческий и в колыбели нужно оберегать от косной бездеятельности, губящей всю жизнь». По этой причине умный народ парфяне, а позднее — спартанцы строго приучали своих детей ежедневно к движению и работе, как и к немедленному во всем послушанию, для чего не давали им завтракать, прежде чем состязанием в беге и в бросании диска не доведут их до изнеможения и до пота на челе. Если бы школы получали юношей, уже получивших такую закалку (а не ленивых чурбанов, как бывает в действительности), как легко можно было бы построить на этом основании какие угодно виды школьной работы!

60. Итак, благочестивые и мудрые родители могут оказать большое содействие изгнанию косности из школы, если они еще в семье никогда не будут потакать этому пороку, т. е. ни сами не будут вести праздную жизнь, ни детям своим и другим членам семьи не будут позволять предаваться отупляющему бездействию, но будут настаивать на том, чтобы все, что имеет руки и ноги, находилось в движении и было занято какой–нибудь полезной работой. Даже совсем маленькие дети, которые еще не в состоянии заниматься чем–либо более серьезным, пусть занимаются играми, только бы не предавались тупой неподвижности.

61. Если бы к этому присоединились еще теплые молитвы родителей к Богу и своевременная отдача детей в школу, если бы они никогда по какой бы то ни было причине не отрывали их от школы и если бы они постоянно узнавали у детей, чем они занимаются и какие оказывают успехи, это не могло бы не укрепить и школьную работу. По меньшей мере, родители могли бы хоть за обедом или за ужином (когда это не отнимает времени и когда вообще нужно о чем–нибудь побеседовать ради души) спрашивать детей, что они выучили за этот день. И если они будут отвечать па эти вопросы, не заставит себя ждать и искомый результат — со дня на день ум их и язык будут все более и более развиваться.

62. Поразительно много могут содействовать восстановлению и сохранению благосостояния школы, если серьезно этого захотят, пастыри церкви. Если бы они, говорю я, хотели не только называться служителями Христа, но и быть его последователями и распространять свое пастырское попечение не только на взрослых, т. е. овец, но и на детей, т. е. на агнцев, то, по примеру Христа, они уготовали бы себе радость с теми, с которыми веселятся Бог и ангелы. Не то, чтобы они сами воспитывали юношество: на это недостанет сил их; но они должны прилежно наставлять образователей юношества (родителей, мамок, воспитателей, учителей, ректоров и т. д.) в их обязанностях согласно слову божию и неустанно поощрять их серьезным увещанием, предостережением, заклинанием, наблюдением, исправлением. Встретив же сопротивление, они должны иметь наготове «оружие воинствования их, сильное Богом на разрушение замыслов и всякого превозношения, восстающего против познания божия» (2 Кор. 10, 4).

63. Пастырское участие в серьезной заботе о школе будет состоять также в постоянно воссылаемой всей церковной общиной к Богу горячей молитве, да ниспошлет он на школу свое небесное благословение. В благоустроенных государствах и церквях, когда люди ищут себе пропитания от рудников, от соляных копей или от торговли, да и во время посева, жатвы, сбора винограда заведен похвальный обычай устраивать общественные молебствия, чтобы попросить божию помощь работам, доставляющим населению средства для жизни. Но ведь здесь — нечто большее, чем забота о добывании хлеба, вина, соли, золота; здесь дело идет об «урожае» добрых и мудрых мужей на благо современникам и потомству. О, что это за святое дело, если всюду, где имеется гимназия, этот первый рассадник для государства и церкви, при всех богослужениях воссылаются молитвы к Богу, которыми народ, родители, опекуны, няньки, а также и сами учителя, ученики, начальники школ и должностные лица воспламеняются к священной ревности при исполнении своих обязанностей и с неба призывается благословение божие. Только человек, не умеющий ценить вещи по достоинству, может не придавать этому значения.

64. О, да возбудит Бог пламенного Илию из среды этого народа или — если есть на это милость его — несколько таковых, которые обратили бы сердца отцов к детям и сердца детей к отцам, чтобы, когда придет Господь, он не поразил землю проклятием (Мал. 4, 5, 6). Ах, где Иоанн Креститель, который в пламенном гневе своем достиг бы того, чтобы царство премудрости восхищаемо было силою (Матф. 11, 12)?

65. Не следует забывать своих обязанностей и людям, поставленным у власти. Пусть каждый из них применяет к себе то, что сказала царица Савская Соломону: посадил тебя Господь на престол свой царем во имя Иеговы, Бога твоего (2 Парал. 9, 8); т. е. помня, что он поставлен на место господне, делал бы только то или предпочтительно то, что служит и к прославлению имени господня, и к поднятию народного благосостояния; и притом не только на данный момент, что достигается правильным управлением государством и церковью, но и на будущее время, что достигается заблаговременной подготовкой юношества в школах.

Следующий век будет именно таким, какими будут воспитанные для него будущие граждане. В обилии мудрых — счастье мира, говорит мудрейший царь[160], под скипетром которого процветало как изучение мудрости, так вместе с ним и все другое (Премудр. 6, 26).

66. Но как именно эти высокопоставленные люди должны поддерживать бодрый дух в школах? Во–первых, также через пример, всюду проявляя энергию и распорядительность, так чтобы и другие ободрялись, видя, о сколь многих делах болеют они сердцем. Ибо редко обманывает поговорка: «Каков поп, таков и приход».

67. Далее, они могут это делать, открывая новые школы, восстанавливая пришедшие в упадок, преобразуя такие, в которых хромает учебное или воспитательное дело, поставляя в руководители юношества и в школьные инспектора людей почтенных, мудрых, набожных, деятельных; людей, если таковые вообще найдутся, ахиллесового склада[161]; чтобы они не являлись, как трутни, в пчелиные улья для того лишь, чтобы пожирать мед, но как пчелы, с любовью его собирающие. Они могут это сделать, если они обеспечат верным работникам приличное содержание, так, чтобы голод не вынуждал их бежать от этого священного призвания. Я разумею такие оклады, которыми могли бы быть довольны хорошие люди, посвящающие свои силы Богу и христианскому юношеству, а чрез то — церкви и государству. Иначе оправдается вполне справедливое четверостишие:

Коль в лампу масла не нальют,

Она светить во тьме не будет:

Так блекнут силы, если труд

Награды должной не добудет.[162]

68. Наконец, люди, поставленные у власти, могут это сделать поднятием авторитета школьных руководителей, принятием их под защиту собственного авторитета, чтобы доблесть и честность не страдали от злословия и нападок мелких людишек и врагов доблести, которые, не будучи в состоянии ей подражать, пускают в ход против невинных свои тайные происки, подрывая тем уже налаженное или начавшее налаживаться дело. Подобное неразумие человеческое и злокозненная хитрость сатанинская способны расстраивать или, по меньшей мере, задерживать даже наилучшие предприятия и планы, если не бодрствуют те, которые поставлены выше, и если они, полагаясь на помощь божию, не разрушают диавольские хитрости.

69. Мы исследовали, как злонамеренность противится доблести, косность — деятельности. Происходит это, конечно, путями тайными и скрытыми, составляющими характерную черту злой совести. Вступал я и в препирательство с нерадивыми, стараясь им показать, что им бы и места здесь не было, если бы добро возымело каким–либо образом предпочтение перед пошлостью. А злоумышленных да поразит гнев господен или гнев тех, которые поставлены на место Господа!

70. Ворчат они, будто новый метод очень труден; что он не приспособлен к природе человеческого духа. Если бы они только захотели выслушать, что говорит Сенека[163]: «Великодушный считается не с своими личными силами, а с силами человеческой природы!». Если бы только, повторяю, эти духовные пигмеи умели сообразоваться не с текущим настроением умов в школе, но с самой природой ума и природой школы!

71. В частности, жалуются они на трудность новой грамматики. Если они и дальше будут делать то же самое, то я вправе буду поставить в начале ее Шоппово заглавие «Философская грамматика, предназначенная к тому, чтобы ученики были учителями, а учителя — учениками». В самом деле, если учителя не хотят быть впереди, то пусть будут впереди хоть ученики; если не ваши, то какие–нибудь другие.

72. Я же буду неуклонно, как если бы речь шла о каком–либо таинстве (ибо это и есть таинство), настаивать на том, чтобы молодежь привыкала ничего не делать, ничего не говорить, ничего не Думать иначе, как во всеоружии соответствующих способов и правил, так, чтобы, когда учеников спросят: что, каким образом и почему они так думают, говорят и делают? — они умели бы дать в этом отчет. А для этого нужно не такое обучение, которое дается у нас обычно.

73. Если кому–нибудь не нравится в этих вещах мое прямодушие, тот не знает, что значит сила любви, которая не останавливается перед тем, чтобы хоть за волосы извлечь кого–либо из пламени или омута, как бы ни было ему неприятно выполнение подобной обязанности. Будем же, прошу вас, помнить, что мы — люди, рожденные для человечности, а не для жестокосердия, и нет жестокосердия в том, кто добивается лишь всеобщего смягчения нравов.

74. Я считаю вполне и совершенно правильным, чтобы мы, будучи поставлены на эту дорогу, взаимно возбуждали друг в друге бодрость не только словами, но и примером, не только одним примером, но и словами. Для мальчиков, которые стремятся по ристалищу к цели, сказаны слова поэта:

Того, кто отстает, покроет короста[164].

Будем же исполнять свое дело, особенно в этом, гораздо более важном стремлении к мудрости, мы все, мужи и юноши. Ведь кто не хочет здесь бежать, того, бесспорно, покроет короста косности. Если она кому понутру, пусть себе ею утешается. Я говорю и буду говорить впредь только с людьми более подвижными; с ними одними я занимаюсь и впредь буду заниматься.

75. Однако я все–таки не теряю надежды, что посеянное здесь во имя божие семя божьим велением созреет до жатвы, если не тотчас, то все–таки своевременно. Вот земледелец ждет драгоценного плода от земли и для него терпит долго, пока получит дождь ранний и поздний, — говорит апостол (Иак. 5, 7). Надейтесь и вы вместе со мной, души благороднейшие! И если вы надеетесь, то к надежде на помощь божию присоедините свое собственное прилежание. Чтобы побудить вас к этому, я и задумал составить это сочинение об изгнании косности из школы; теперь, когда оно с божией помощью готово, передаю и посвящаю вам его, мои дорогие венгерцы. Благоденствуйте и преуспевайте, взаимно ободряя друг друга! Ибо солнце ваше восходит!?

По сказанию о Дедаловом лабиринте и нити Ариадны; произнесена в Потоке при открытии первого, т. е· подготовительного (vestibularis), класса Латинской школы 13 февраля 1651 года.

Благороднейший покровитель, знатнейшие, почтеннейшие и славнейшие мужи и вся дружина обучающихся! Мы собрались здесь во святое имя божие для того, чтобы приступить к исполнению нашего решения: привести в порядок ряды нашего учащегося юношества, поставить ему вождя в воинствовании словесном и завязать перестрелку, т. е. положить почин первоначальному обучению. Правда, по моему мнению, благоразумнее было бы отложить дело до того, как будет готово все оружие, необходимое для боя, т. е. до того, как будут отпечатаны все предназначенные для этой цели книги, которые из–за отсутствия типографов до сих пор даже еще не начаты печатанием. Поскольку [перед походом] надо все учитывать, я опасаюсь, что это может остановить или замедлить наше продвижение. Тем не менее, так как вам не нравится дальнейшая отсрочка, я буду больше подчиняться вашему желанию, чем своему убеждению. Не таким уж будет грехом, если сначала, как это и вообще бывает, дело пошло бы у нас шероховато. Об одном лишь прошу: не ставить в вину мне или моему методу, если мы не сразу получим тот успех, какого желаем: Бог даст, со дня на день дело пойдет лучше.

Дабы ободрить вас этой надеждой, я и решил предпослать нашему нынешнему заседанию краткое рассуждение о славе и пользе истинного метода.

Чтобы приятнее вам было меня слушать, задумал я, по примеру Верховного учителя, открыть уста свои в притчах и рассказать вам о воспетых древними блужданиях по лабиринту и о выходе из этих блужданий с помощью счастливо затем полученной нити Ариадны. Внимание, благосклонные слушатели! Постараюсь, чтобы, слушая, вы не скучали, а выслушав — не пожалели [о затраченном времени]. Постараюсь доставить вам умственное развлечение, показав, как вымысел складно приходится к делу.

Но сначала я изложу самую легенду, как ее рассказывали древние, а затем уже применю ее и к настоящему нашему учреждению, т. е. к раскрытию вреда, вызываемого беспорядком, и пользы, проистекающей от порядка.

Легенду древние излагали так. У Мниоса, царя острова Крита, была жена Пасифая, женщина чудовищной похотливости, которая, прелюбодейно сойдясь с быком, родила чудовище — получеловека–полубыка, прозванное Минотавром. Случилось, что прибывший на Крит в качестве гостя гениальный строитель Дедал предложил царю свои услуги по части художественных построек, и царь просил его выстроить лабиринт, т. е. сооружение с запутанным выходом, с тем чтобы сделать его темницей для чудовищного ублюдка. Дедал и построил здание, до того изобиловавшее [всевозможными] закоулками, залами, каморками, переходами, лестницами вниз и вверх, что, кто бы гуда ни был посажен или ни забрел своей охотой, был бы обречен на вечное блуждание в нем, не находя выхода. Царь Минос заключил в нем свое чудовище, Минотавра, и повелел вталкивать туда на съедение чудовищу или на голодную смерть приговоренных к смерти злодеев. Случилось так, что сын афинского царя, Тезей, заведенный [своей| любознательностью на Крит, был [также! схвачен и его должны были бросить туда же. Но так как юноша он был прекраснейший, то сжалившаяся над ним дочь царя Миноса, Ариадна, но совету Дедала снабдила его средством, как избавиться от вечных блужданий и [конечной] гибели. Средство очень простое, но вполне отвечающее своему назначению. Это был клубок ниток. Привязав конец нити у входа и разматывая его по пути, он мог найти выход, возвратившись тем же путем, каким он шел вперед. Хитрость удалась. Освободившийся Тезей увез с собой Ариадну, устроительницу своего спасения. После смерти отца Тезей сделался царем в Афинах и совершил столь достопамятные подвиги, что среди многих [других] он один считается равным Геркулесу. Среди других его подвигов ему приписывают учреждение палестры, т. е. сведение борьбы к искусству состязаний, которые до тех пор ограничивались одним [грубым] соперничеством в росте и силе, не имевшим ничего общего с искусством.

Вот вам, слушатели, легенда. А какой смысл вкладывала в нее мудрость древних — мифологи толкуют следующим образом. Лабиринт, говорят они, означает сложность человеческой жизни,; до того изобилующей всяческими трудностями, что лишь с помощью исключительной мудрости можно из них выпутаться. А особенно это относится к тем, кто поставлен у кормила правления, к царям и князьям народов: перед ними вечно встают бесконечные трудности, одна тяжелее другой. Вот почему так много говорят о Тезее все писатели. А то, что Тезей не мог выбраться [из лабиринта] без искусства Дедала, значит, что без ума и вдохновения в больших предприятиях никогда не бывает достаточно одной силы и напористости. Так легенду о Тезее и Дедале объясняет и прилагает к человеческой жизни замечательнейший мифолог нашего времени (Наталис Комес) Ноэль.

Однако эту легенду можно гораздо точнее и яснее применить к делам человеческим, рассматривая ее как живое подобие всех тех затруднительных положений, которые благополучно разрешаются с помощью божественной премудрости.

Царь всего Крита Минос пусть знаменует царя вселенной — Бога. Когда с его женой Пасифаей, т. е. с человеком, сотворил блуд адский бык, т. е. сатана, народилось от этого чудовище Минотавр — это мудрость, состоящая из смешения семени божественного и сатанинского, по своим высшим качествам привлекательная и небесная, похожая на божественную, а но низшим — земная и безобразная, увлекающая в сторону грубости. Так и мы захотели стать богами, но с печатью диавола: мы подобны Богу обладанием способностью к всезнанию, диаволу же равны нарушением повиновения. Чтобы наказать нас, царь вселенной и превратил для нас сад радости в лабиринт; да не разумеет плотский человек, домогавшийся всеведения, от начала и до конца дел божиих, содеянных им в мире (Еккл. 3, И). Таково Соломоново свидетельство о мире как о великом лабиринте, заключающем в себе все меньшие лабиринты. И мы блуждаем в этих бесконечных меньших лабиринтах, каждый в своем. Не верите? Не сомневайтесь. Нет ничего достовернее, чем то, что для каждого человека, как это, по крайней мере, обычно бывает, его занятие (для хозяев — их хозяйство, для политических деятелей — политика, для богословов — богословие, для юристов — юриспруденция, для медиков — медицина, для философов — философия, для логиков — логика, для грамматиков — грамматика) представляет лабиринт запутанных ходов, который Вергилий называет безысходным[165], а Катулл — необозримым[166]. Не находя из него выхода, большинство либо погибает от голода, в никогда не насыщаемом, смертельном томлении по истинной мудрости и [другим] благам, либо становится добычей чудовища, т. е. впадает в чудовищные, еретические, погибельные мнения, будучи яростно раздираемо взаимной ненавистью, распрями и убийством, как это и наблюдается в государственной, церковной и школьной жизни всего мира.

Тезей, сын афинского царя, означает тех, кому присуща любовь к истинной мудрости (так как Афиной греки называли Минерву, почитавшуюся ими как богиня мудрости). И эти сыны мудрости, в силу ли врожденной человеческому уму любознательности, под влиянием ли чужих примеров — примеров людей, сбившихся с прямого пути, — случается, попадают в лабиринт. Но дочь вечного царя, вечная, все созидающая, сохраняющая и исправляющая мудрость, сжалившись над ними, оказывает им свое содействие, чтобы они могли выбраться из этих переплетений; выбраться при помощи средства, повторяю, самого простого, но вполне отвечающего своей цели и очень удачно представленного в образе нити. В самом деле, что можно представить себе проще нити? Нет в ней ни неразрешимых узлов, ни формы, кроме протяженности в длину, ни каких–либо свойств, кроме гибкости и непрерывности. Но ведь простота, или чистосердечие, и прямота, или справедливость[167], — это [как раз] то самое, что божественная мудрость предлагает нам везде в своем слове в качестве спасительного средства во всех трудностях. Простота и прямота да охранят меня, говорит Давид (Пс. 25, 21). Марфа, Марфа, говорит Христос, ты беспокоишься о многом, а одно только нужно (Лук. 10, 42) И также: Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас. Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим (Матф. 11, 28). И опять: Светильник для тела твоего есть око твое; если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло (Матф. 6, 22). И у Соломона: Кто ходит в чистоте, тот ходит в безопасности (Притч. 10, 9). Итак, простота, и прямота, и единство, или единообразие, и кротость со смирением, а не вызывающая надменность, искание и забота о связи и цельности [во всем] — вот что мудрость божия уготовила [нам] как средство против всех человеческих хитросплетений. Если хотите, покажу вам это на одном–двух примерах.

В лабиринтах богословия нить Ариадны есть чистейшая вера, — приемлющая все божественное откровение без всяких мудрствований. Это есть чистейшая любовь, соблюдающая все божественные заповеди без всяких кривотолков. Это есть чистейшая надежда, уповающая и на все божественные обетования, нимало не смущаясь тем, что обещанное не [вполне] еще объявилось. Блаженные патриархи, пророки, апостолы, мученики и все чистые сердцем и богобоязненные христиане владели этой нитью чистейшей веры, любви и надежды!

В медицине такой нитью Ариадны является воздержание и простой стол в сочетании с умеренным [физическим] трудом. В первые времена мира это заменяло патриархам всякое лечение и содействовало продолжительности их жизни чуть ли не до тысячи лет. Счастливы и по сию пору воздержанные, не ведающие ни слабительных, ни пилюль, ни клизм, ни надрезов на коже (scarificationes), ни кровопусканий, ни [всех] подобных (как выражается благочестивый теолог Ареций) телесных истязаний.

В юриспруденции такой Тезеевой нитью является искание добра и справедливости и суждение о делах, исходящее от любви, или если уже для любви не остается места, то (во всяком случае) суждение, исполненное терпимости, ибо, где царствует правосудие, смягчаемое человеколюбием (ничего не уступающее недостойным из–за пристрастия и ничего не взыскивающее с достойных из–за неприязни, всегда награждающее добро похвалой и поощрением, всегда преследующее зло обличениями и карою), — оттуда не могут не бежать пороки, там не может не укрепляться и не возрастать добродетель. Счастливо государство, где во всех живет подобное стремление к добру и справедливости! А без него, чем больше хлопочут юристы, тем больше они усложняют свой лабиринт, утомляют и расстраивают умы бесконечным запутыванием и распутыванием всевозможных казусов на конечную гибель [делу].

Но обратимся, однако, к лабиринтам школьным, дабы [и] здесь, с помощью божьей, изобрести нить Ариадны, способную нас из них вывести. Великим лабиринтом является в школьном деле, во–первых, сама многочисленность подлежащих изучению предметов: и языки, и философия, и математика, и мораль, и чего только еще нет. Если взять школьную науку в целом, то это — какой–то густой, непроходимый лес, неисчерпаемый океан. Затем — такое разнообразие подлежащих изучению предметов, что стоит только посмотреть, как закружится голова! Наконец, метод преподавания и обучения настолько запутан, что всякий, желающий пройти через сад науки, наталкивается на тысячи и тысячи поворотов, изгибов, околиц и так заморочит себе голову, что едва отыщет выход к ясному свету мудрости; большинство же неизбежно застревает в пещерах суемудрия н находит в них как бы свою могилу.

Отсюда сразу же и ясно, в какого рода Ариадниной нити нуждаются школы. Они нуждаются в таком, тщательно обдуманном методе занятий, который, будучи простым и легким, давал бы, однако, возможность смело и успешно проникать во все пещеры наук. Вместе с тем этот метод должен быть настолько прочен, что, как бы далеко он ни простирался, он никогда бы не изменял в странствованиях по наукам. Обладая такого рода методом обучения — прекрасным, гибким и надежным, при содействии многих умов и при помощи божией тщательно разработанным и доведенным до такой ясности, что его не без основания можно сравнить с нитью Ариадны, — обладая этим методом, мы не скрываем его от вас, племя афинян и сыны Минервы, т. е. мудрости!

В чем именно заключается способ наиболее легкого усвоения всех предметов — сейчас об этом не позволяет подробно распространяться время, намекну лишь кратко. Вы же, возлюбленные Тезей, глубже испытаете этот способ на собственном опыте, если только проявите склонность следовать нашему руководству и если наш метод не покажется вам слишком уж простым. Знайте, что пройти из конца в конец все изгибы словесного лабиринта и не быть им поглощенным и не погибнуть вы можете посредством постоянного применения анализа и синтеза.

В какой бы закоулок вы ни попали, анализ ничему не позволит ускользнуть от вашего внимания (что составляет основу любого рода учености). А синтез из ущелий теории снова выведет вас в [просторные] поля действия. Если же присоединить к ним еще и светильник сравнения, то, где бы вы ни оказались, у вас [всегда] будет с собой свет. Вам кажется, что я говорю загадками? Эти загадки разгадает и разъяснит само дело. Словом, тождество, или однородность метода в преподавании ли языков, истории ли, философии ли, богословия ли, других ли всех [наук], — вот что является светильником сравнения, который так осветит множество и разнообразие подлежащего изучению, чтобы можно было одним интеллектом постигнуть одновременно многое другое, похожее и непохожее, различное и противоположное. Преодоление одной какой–либо трудности тотчас же обеспечивает преодоление многих других. Но, как я уже сказал, здесь нет надобности входить в более подробные объяснения тайны лучшего метода.

Изложенная в правилах, подлежащая ежедневной иллюстрации на практике, она ни для кого из вас, кто только пожелает, не останется неизвестной.

А теперь мы лишь покажем на примере обучения латинскому языку (чтобы впоследствии сделать это более полно), в чем до сих пор в самом деле заключается этот лабиринт в первоначальном обучении — лабиринт, из которого мальчики, юноши, взрослые, зрелые люди и даже иные старцы в беспрерывном по нему блуждании в течение всего своего детства, юности или даже всей жизни едва находили, а [иной раз] даже так и не находили выхода. В нашей же школе, будем надеяться, злосчастный лабиринт этот превратится в приятный сад благодаря подразделению всего курса этого обучения на три ступени, на три класса, проходимые в трехлетний промежуток времени. В первом классе путем постоянного параллелизма вещей и слов закладываются основы латинского языка и вообще всей изящной литературы; во втором — постигается строение языка; в третьем — [ко всему этому] прибавляется то, что служит украшением речи. Закончив эти три класса, можно будет, Бог даст, вступить и на луга высшего обучения и, установив в них подобным же образом отдельные задачи и соответствующие задачам средства, приятно пройти и эти луга. Будем же воспламененным духом неустанно молить Отца светов, от него же свыше исходит всяк дар совершен, да сбудется это по нашему желанию.

Вы же, возлюбленные венгры, блюдите, да не пренебрежете этой милостью божией [к вам]. До сих пор не было у вас недостатка ни в Дедалах, искусных строителях лабиринтов, в коих погрязла молодежь, увлеченная своей любознательностью, ни в чудовищах софистических блужданий, в пасти которых погибали юноши. Так неужели вы откажетесь принять предлагаемую вам [теперь] путеводную нить Ариадны — этот метод, который даст возможность легко их все пройти и благополучно из них выйти.

Надеюсь, что нет. Надеюсь и вижу уже, с какой радостью и с каким рвением вы начинаете и продолжаете учение, идя этим путем! Поздравляю вас с добрым, неленостным подвигом учения! О, поверьте, не обольстит вас надежда ваша, если только в начатом вами учении пребудете вы бодры, деятельны, постоянны!

А теперь перейдем [непосредственно] к тому делу, ради которого мы собрались: дабы первый, низший, класс Латинской школы получил [здесь], с высшего соизволения, свое начало. Сейчас будет объявлен и со стороны высокородного господина Фогта, именем их светлейших высочеств утвержден законно избранный руководитель этого первого класса. [Затем] будет прочтен список молодых людей (в достаточно большом количестве — 113 человек), поступающих [сюда] для получения образования. Наконец, пока совершается обряд освящения всей школы, будут оглашены законы [школы]. Во имя Господне!

(Затем последовал самый акт открытия [школы].)

Речь, произнесенная при открытии второго, вступительного[168]класса (в Потоке) 14 марта 1651 года.

Высокочтимые слушатели всех сословии!

Слава Богу! Наступает пора весны, которая все призывает к жизни, — наступает время равноденствия, когда на всем земном шаре, у всех народов день равен ночи, а затем и время света, когда солнце, пребывая в северных знаках зодиака и стоя почти отвесно над нашей головой, почти не покидает нашего горизонта.

Да дарует же Бог, чтобы возвратилась также и весна церкви! Да дарует Бог, чтобы солнце мудрости взошло и на нашем горизонте! Да дарует Бог, чтобы наш народ стал наравне с образованнейшими нациями! К этому именно направлены мои преобразовательные усилия, начатые по воле высочайших князей и согласно собственным стремлениям. Приложите же к ним новые стремления, дорогие, чтобы, как верно мы достигаем того, что вытекает из естественного хода вещей, так же верно, с божьей помощью, мы выполнили и то, что мы обязались осуществить своим искусством и старанием.

Недавно мы открыли первый, или подготовительный, класс Латинской школы и снабдили его методическими указаниями, чтобы начинающие учиться заложили здесь первые, но прочные основы познания вещей и языка. Сегодня предстоит нам открыть второй класс, вступительный, в котором маленьким адептам истинного образования должно быть преподано все строение вещей и языка в простом и естественном порядке, чтобы достаточно подготовить умы их для более высоких занятий.

Так как мне необходимо, размышлял я, сказать что–либо в качестве вступления, то возникает вопрос: какой предмет мне следовало бы избрать для моей речи? Желательно было бы, конечно, указать на преимущества порядка и постепенности и доказать необходимость того, что во дворец образования не следует врываться через окно или подземные ходы, но должно вступать чрез преддверие, вход и атриум[169]. Однако, подходя к делу ближе, лучше всего, по–видимому, будет наставить вас в пользе точного наименования, потому что последнее представляет для всего образования не только издалека ведущую дорогу, но широко раскрытую дверь, непосредственно в него вводящую. Излагая соображения относительно этого предмета, я прошу вас склонить ко мне терпеливо слух ваш. Я не стану слишком долго вас задерживать, если встречу с вашей стороны необходимое внимание.

Ничего, как известно, нельзя ни хвалить, ни порицать, не поняв предварительно сути и свойств того предмета, который подлежит похвале или порицанию. Тщетной поэтому оказалась бы моя попытка говорить перед вами, моими слушателями, о достоинстве точного наименования вещей, если не условиться наперед о том,, что понимать под таким наименованием. Поэтому я хочу объяснить вам это, если вы захотите выслушать.

Человеческий язык состоит из слов. Слова же относятся не к чему–то несуществующему, но к вещам, которые они обозначают; причем, обозначая их, они вместе с собой переносят их образ из ума говорящего в ум слушающего. Отсюда ясно, что ничего не значащие слова, например «болда, датит, фиту», которых, быть может, и нет ни в каком языке, бесполезны, точно так же как и такие слова, которые хотя и имеют известное значение, но оно нам не известно, как, например, арабские слова: «абах, ибил, ха» и пр. Следовательно, речь тем лучше, чем более содержит она вещей и смысла, и тем непригоднее, чем менее заключает она вещей и понимания. Ибо именно в этом заключается преимущество человеческой речи перед словами попугаев и преимущество разговора мудрых мужей перед болтовней старых баб.

Точным же бывает наименование вещей, если оно: 1) полно, 2) параллельно вещам и 3) вполне продумано.

1) Наименование вещей полно, если оно для всего, что существует и имеет свою собственную, от других отличную, сущность, содержит также и собственное,; от других отличное, название, так что среди вещей не существует ничего, для чего не было бы имени, ничего, что имело бы два имени, наконец, ничего, что имело бы общее имя с другой вещью. Этим мы избегаем как недостатка, так и излишка и неясности в речи и достигаем возможности все, о чем думаем, выражать удачно, ясно и отчетливо.

2) Это едва ли осуществимо, если не будет установлен параллелизм вещей и слов, т. е. когда мы перебираем вещи по их порядку, то каждая отдельная вещь должна облечься в свое особое название, и, наоборот, когда мы перебираем слова по их порядку, то каждое слово должно получить свой предмет.

3) Это точное приурочение вещей к словам и слов к вещам может быть установлено не иначе, как при помощи внимательной мысли, вникающей как в вещи, так и в слова. Она вникает в вещи, чтобы знать, что каждая из себя представляет, из каких частей состоит, что и каким образом она благодаря им исполняет, она вникает в слова, чтобы понимать, в чем заключается свойственное каждому слову особое значение и откуда происходит его смысл. Достигнув этого, мы в состоянии установить и точную номенклатуру вещей.

Могут возразить: а к чему это? какая польза в этом копаться? не довольно ли знать только то, что требуется в повседневной жизни? Что нам за дело до остального, что за нужда гоняться за всем на свете и привязываться к каждой мелочи? Отвечаю: человеческая природа так устроена, что она представляет образ единственно мудрого, т. е. всеведущего, Бога. Если сознательно и самовольно уклонишься от этого подобия, то отступишь от предначертания божья; даже более того, отступишься от себя самого, не желая быть тем, чем хочет тебя сделать Бог. Но разве знание, возразят нам опять, невозможно без этой номенклатуры вещей? На это пусть отвечает Соломон (Премудр. 7), указывающий на то, что именно делает мудрым; это то, что он (т. е. мудрый) раскрывает все, что обнимает и сокрывает в недрах своих небо, земля и море. Но если недостаточно выслушать Соломона, так послушаем самого Бога, по свидетельству которого точная номенклатура вещей есть основание человеческой мудрости, мало того, даже человеческого всезнания. Ибо, сотворив первого человека по образу своему и введя его в школу рая, он заставил его начать с отшлифовки в себе зеркала божественного образа, рассмотрев все вещи и дав им имена. И мы не будем подражать этому? К чему же и мы равным образом получили зеркало ума? к чему глаза? к чему язык? к чему вступили мы в этот великолепный театр мира, изобильно повсюду наполненный столькими зрелищами? Что же нам делать, если мы не займемся этим, особенно в юношеские годы, когда мы по воле Творца не способны ни на какие другие дела именно ввиду той цели, чтобы мы могли справиться с изучением и наименованием вещей? На что же обратим мы врожденное всем людям стремление к знанию? Какими вещами наполним его ненасытность? Ибо, по свидетельству Соломона, глаз не наполняется видимым, ухо — слышимым, разум — познанием вещей, хотя мы ежедневно видим, слышим, воспринимаем что–либо новое (Еккл. 1, 8). Может быть, лучше заполнить его бесполезными пустяками, нежели серьезными предметами? Если ты вообще не сбросишь человеческой природы, то, куда ни повернись, ты непременно будешь что–нибудь делать; ты принужден, волей или неволей, отдать юношеские годы тем или иным занятиям. Но ты, быть может, предпочитаешь заниматься безделием, чем делом? Посвящать свой досуг ничего не стоящим вещам, ведущим лишь к отупению вместо познания, — к пустословию вместо разумной речи? Кто, будучи даже взрослым, умеет говорить лишь одними словами, а не делами, тот и человеком–то считаться не вправе. Ступай прочь, примкни к попугаям, сорокам, воронам, скворцам, которые также издают членораздельные звуки, только без понимания, почему они и не представляют из себя речи, — это лишь пустой звук без смысла. Не воображай, что ты говоришь, пока ты высказываешь вещи, тебе не понятные; это значит болтать, а не говорить… Если бы ты даже в совершенстве знал свой родной язык, да еще сверх того латинский, греческий, еврейский и другие, да хотя бы даже все языки мира, все–таки, если тебе недостает понимания вещей, которые лежат в основе слов, ты был бы не более, как попугай, а вовсе не мудрец. Ибо мудрость заключается в обширном, истинном, ясном познании вещей, а не в словах, которые без понимания вещей суть нечто попугайское, звук без смысла. Тысячу раз возвращаюсь я к этому, ибо никогда не напрасно повторять то, что недостаточно ясно; тем более что до сих пор положение дел таково, что у вас, в этом народе, как раз не обращается на это достаточного внимания.

Мне снова могут возразить: точное понимание вещей — это дело философов, а не наше. На это я отвечу: что значит быть философом? не значит ли это разумно вращаться среди божьих творений? не значит ли это изучить начало, середину и конец вещей, т. е. их назначение? а разве это не обязанность всех, поставленных среди творений божьих, если только они не хотят существовать попусту, себе же во вред, бредить, ошибаться, обманываться, падать и гибнуть? И разве ты, как и всякий другой сын Адама, не образ божий, не наследник земли, не повелитель тварей? почему ты сам себя исключаешь? почему ты сам лишаешь себя права на свое наследство? Почему ты сам закрываешь себе глаза? почему ты сам хочешь отнять у себя то, чего не отнимают у тебя ни Бог, ни природа, ни обстоятельства?

«У кого на то есть досуг, а у нас нет». — Что я слышу? Нет досуга, чтобы быть людьми? Если есть досуг на изучение кое–чего, что волей или неволей знать необходимо, то почему — не всего, к изучению чего есть возможность? Разве лучше быть лишь частичкой человека, чем человеком? И если есть время для поверхностных занятий, то почему его не находится для занятий солидных? Казалось бы, его должно быть тем более: ведь в них и бесконечно больше удовольствия, и бесконечно больше пользы. Однако изучение латинского языка без изучения вещей не только бесполезно, но даже прямо вредно, потому что понятия, не проверяемые вещами, становятся нетвердыми, шаткими, сомнительными, одно принимается за другое, откуда и возникают всякого рода заблуждения. Правильно в этом смысле пишет Платон: «Многие занимаются словами, не вникая в самые вещи, о которых говорят. От этого потом и возникает много бесполезных вопросов и споров, которые лишь запутывают разум». О, как это справедливо! Ведь это–то и есть источник заблуждения — вещи приспособлять к словам, а не слова к вещам, т. е. извращать истинную сущность вещей в угоду фальшивой или бессмысленной номенклатуре. А ведь именно это и делают те, которые изучили слова какого–нибудь языка без тщательного сопоставления их с вещами; таким путем невозможно не нарушить истины и не затруднить ее понимания.

Будем же надеяться, что мы осуществляем доброе дело, основывая сегодня второй класс Латинской школы с целью преподавания и изучения в нем точной номенклатуры вещей, имеющих в мире наиболее существенное значение. С помощью божьей мы уже имеем то, что нам для этого нужно: общую наглядную сводку вещей и слов, в которой параллельно сопоставлена как бы вся мастерская мира, со всем, что она содержит, т. е. полный состав слов латинского языка. И все это в простых словах, в маленьких предложениях и в таком непрерывном и последовательном порядке, что конец можно найти только в конце, и все посредствующие звенья — как вещи, так и слова — каждое помещено на своем месте, так что нет никаких повторений. И притом все изложено так ясно, легко и плавно, что с удовольствием читается и без труда понимается, и так, что ученик, пройдя, увидав и поняв все это, получает уверенность, что он ознакомился со всеми родами вещей и постиг полностью язык, поскольку это требуется для начала. «Дверью языков» назвал я эту общую номенклатуру вещей, сообразно с чем и этот класс назван вступительным.

Приступите же с бодрым духом, вы, юные адепты начального образования, откройте живее это «извлечение» из мира и научитесь точно применять к встреченным вами вещам те имена, которые им соответствуют. Если сначала будет вам трудновато, зато от дальнейших занятий вы скоро получите удовольствие для ума, а затем и большую пользу, если только учителя ваши будут вести занятия увлекательно, все обстоятельно показывать, все толково объяснять и посильными упражнениями доставлять вам развлечение. Пусть только тот, кого мы даем вам теперь первым руководителем, счастливо начал бы дело — вот чего мы всеми силами желаем, о чем молимся, напоминаем, на что надеемся. А вы, изучив с прилежанием этот, на первый взгляд поверхностный перечень вещей, будете в состоянии легче проникнуть затем в само нутро и приобрести себе более основательное познание вещей, которое будет вашим спутником и во всем помощником в продолжение всей вашей жизни. В самом деле, если, исходя отсюда, кто–либо захочет глубже погрузиться в познание природы, искусства, морали или перейти к искусству красноречия, он всегда будет в состоянии тем легче сделаться хорошим философом, естествоиспытателем, врачом, художником, сельским хозяином, государственным деятелем, чем правильнее понял он наружные различия всех вещей и свойственные им названия; именно таким путем ему следует идти.

Я указал, таким образом, для класса, который мы собираемся основать, и его цель, и те средства, которые ведут к этой цели. Но так как помещение, в котором мы собрались, представляет новую, присоединенную к классным зданиям учебную комнату, то ее необходимо еще освятить для общественных занятий.

К тебе, вечная премудрость божия, Иисусе Христе, обращаемся мы и молим тебя смиренно, ниспошли лучи своего милосердия и яви место сие поприщем упражнений в доброй нравственности и мудрости, для чад церкви твоей предназначенных и тебе ранее всего посвящаемых! Осени его, как твое достояние, и всех, с добрым намерением здесь подвизаться хотящих, как верных рабов твоих, теперь и всегда твоим благословением, так, чтобы обитала здесь с нами милость твоя и слава и чтобы все научающиеся еще здесь, на земле, постигали мудрость, которая пребудет и на небесах!

Благослови также светлейших князей, которые желанием возвеличить славу твою споспешествовали большему и лучшему возрастанию этой школы! Помяни и всех благочестиво ревнующих о преуспеянии сего намерения их высочеств! Венцами благословения твоего увенчай их и с ними всех основателей, ревнителей, попечителей, управителей и наставников благочестивых школ в этом государстве и во всех странах христианских и, наконец, все христианское юношество, учению благочестия себя посвятившее, да благораспространится и расширится царство твое под небом. Аминь!

А теперь пусть благороднейший господин Фогт, милостивый покровитель нашей школы, и первый схоларх нарекут и властью учительской облекут того, кто избран в наставники этого второго класса; пусть будет ему прочтен список юношей рыцарского звания и из других сословий, назначенных учениками, и т. д.

Научись сперва добрым нравам, а затем мудрости, ибо без первых трудно научиться последней.

(Сенека)

Кто успевает в науках, но отстает в добрых нравах, тот больше отстает, чем успевает.

(Народная поговорка)

I. О нравах вообще.

1. Основание нравственности есть такое настроение человеческого духа, в силу которого человеку приятно вести себя так, чтобы нравиться Богу и добрым людям.

2. Юноша, где бы ты ни был, помни о том, что ты находишься в присутствии Бога и ангелов, а может быть — и людей.

3. Поэтому остерегайся делать что–либо такое, что непристойно пред величием божиим и ангелов и в глазах людей.

4. Да будет чист дух твой ради Господа и твоей совести; лицо же твое и поведение, речь и весь внешний вид да будут чисты и честны ради ангелов и людей.

5. Но из всего этого не должно нравиться ничто поддельное и подкрашенное; единственным правилом всех твоих действий да будет естественность и подлинно доброе.

II. О выражении лиц, состоянии всего тела и телодвижениях.

Находясь в присутствии кого–либо, достойного уважения, держи себя следующим образом:

1. Стой прямо.

2. Голова должна быть обнажена.

3. Выражение лица должно быть не печальным и мрачным, но, с другой стороны, и не дерзким и то и дело меняющимся, а смягченным выражением непринужденной скромности.

4. Лоб должен быть ровным, а не сложенным в морщины.

5. Глаза не должны блуждать, смотреть искоса, щуриться или дерзко перебегать туда–сюда; с другой стороны, они не должны быть неподвижно устремлены в одну точку, но смотреть все время скромно и должны быть направлены на того, с кем говоришь.

6. Нос должен быть чист и высморкан.

7. Губы — не надуты, но в их естественном положении.

8. Рот — не раскрыт и разинут, и не искривлен, такие и не стиснут, но закрыт слегка смыкающимися губами.

9. Не следует кусать губ, еще того менее — высовывать и показывать язык.

10. Шея должна быть выпрямлена, а не склонена на один бок.

11. Плечи должны быть приподняты равномерно, а не так, чтобы одно было ниже другого.

12. Руки не должны находиться в движении, т. е. нельзя ими чесать голову, ковырять в ушах или в носу, теребить волосы или производить другие неподходящие движения.

13. Если стоишь, то стой прямо, опираясь на обе ноги, а не на одну из них, как аист, и не растопырив их, но слегка соединив.

14. Если сидишь, сиди скромно, не прислоняясь спиной к стене, не облокачиваясь локтем на стол, не нагибаясь в какую–нибудь сторону, не двигая ногами.

III. Поведение при естественных побуждениях.

1. Что делаешь, делай благопристойно.

2. Если смеешься, так пусть это будет именно смех, и притом умеренный, а не громкий хохот. (Смеяться в ответ на все, что говорят и делают, есть свойство глупых (легкомысленных) людей, ни от чего не смеяться — простоватых. Держись и здесь золотой середины.)

3. Если тебя одолевает слюна, то плюнь, но только в сторону, чтобы не оплевать кого–нибудь. (Часто плеваться — неприлично, глотать слюну — похоже на животное.)

4. Если тебя одолевают сопли, то высморкайся, только не рукавом и не шапкой, но платком или двумя пальцами (опять–таки отвернувшись), так чтобы не замарать пальцев; сопли разотри ногой, чтобы не возбуждать ничьей брезгливости.

5. Нападает на тебя зевота, чиханье или кашель, отвернись или держи руку перед ртом и делай это по возможности бесшумно.

6. Пускать от себя ветры — постыдно, остерегись.

7. Если ты сколько–нибудь заботишься о приличии — очищение производи только в местах отдаленных.

8. Громко дышать и храпеть свойственно скорее медведям, чем людям.

IV. О прическе и одежде.

1. Давать отрастать волосам на голове до того, что они покроют лоб, спустятся на плечи, апостол запрещает.

2. Какие бы у тебя, однако, ни были волосы, пусть они всегда будут причесаны и чисты, свободны от грязи, перхоти и вшей.

3. Шляпа, платье, обувь и пояс должны быть чисты, не запачканы грязью и пылью или еще чем–либо худшим.

4. Выходить полуодетым, точно так же как и носить сюртук или плащ, накинув лишь на одно плечо, более прилично для паяца, чем для занимающегося науками.

V. О выходе.

1. Никогда не выходи в общество иначе, как вымывшись, причесавшись и прилично одевшись.

2. На улице и в других местах, где могут увидеть тебя люди, веди себя благопристойно, так чтобы никто не мог упрекнуть тебя в чем–либо предосудительном.

3. Походка твоя пусть будет хорошо соразмерена: не слишком медленна, потому что это обнаруживает леность, но не слишком быстра и поспешна, так как это указывает на легкомыслие.

4. Идучи, передвигай ноги равномерно; не подскакивай, не размахивай руками, не переваливайся, не смотри в землю, но и не забрасывай головы назад и пр.

VI. При разговоре.

1. Речь пусть будет предназначена для того, чтобы учить или учиться, иначе лучше молчать.

2. Если нужно говорить, то сознание должно предшествовать языку, а не наоборот, чтобы не заминаться или не брать назад свои слова, если скажешь что–либо неподходящее.

3. Чтобы быть вполне понятным, выговор должен быть ясен и отчетлив.

4. И голос у говорящего должен быть мягким и спокойным, а не крикливым, раздражающим слух, но и не бормочущим про себя, едва доходящим до слуха.

5. Если говоришь, то говори языком, а не головой, или рукой, или всем телом, т. е. не качанием тела или жестами.

6. Если спрашиваешь или отвечаешь на вопрос, делай это ясно, коротко, просто.

7. Прерывать говорящего, прежде чем он кончит свою речь, в высшей степени некультурно.

8. Если в разговоре нужно сказать о чем–либо неприличном, то предпошли предварительно извинение или передай описательно, так чтобы вещь не совсем приличная достигла слуха и чувства не иначе, как в пристойном выражении.

VII. Правила поведения утром.

1. Кто посвятил себя наукам, тот не будет сонливым; после семи часов он поспешит к работе (Аврора — подруга муз[170]).

2. Проснувшись, помысли о Боге; возблагодари его за то, что он охранил тебя от темной ночи, и моли его, чтобы он сделал тебе следующий день счастливым.

3. Встав с постели, причеши волосы, вымой лицо и руки чистой водой, выполощи рот и прилично оденься.

4. Каждому встречному желай счастливого дня.

5. Покончив с приветствиями, возьмись за свои книги и обдумай, что тебе нужно сделать в этот день.

6. Сообразив, что тебе нужно делать, принимайся за серьезное исполнение этого и, чтобы все шло в порядке, распредели все разумно, призывая на помощь Бога.

VIII. Поведение в школе.

1. Спеши в школу, как на игру (она и есть такова); не пропускай ее никогда.

2. Захватывай с собой школьное оружие, которое тебе необходимо в данный день и в данный час.

(Стыдно занимать у другого ученика книги, бумагу, перья и чернила.)

3. Занимай тотчас свое место, а не чье–либо чужое.

4. Не обременяй других болтовней и шумом до прихода учителя; веди себя скромно во всем.

5. Обращайся с тайным воздыханием к вечной премудрости, Христу, чтобы он ниспослал тебе свой разум; ибо без его содействия все наше старание будет тщетным.

6. Так как он дает просящим, отверзает стучащим, помогает находить ищущим, то прилагай все свое старание к делу, так как он не окажет никакой помощи тому, кто сам усердно не будет трудиться.

7. Стыдись иметь ученого учителя и ученые книги, а самому оставаться неученым.

(Итак, прилагай труды к тому, чтобы знать то, что знает учитель и что изложено в твоих книгах.)

8. Для поддержки памяти служат дневники; отмечай себе в них, что тебе нужно выучить из того, что тебе еще не известно. Итак, не иметь дневника или вести его небрежно служит ясным признаком беспечного ученика и заслуживает порицания.

9. Считай несчастным тот день или тот час, в который ты не усвоил ничего нового и ничего не прибавил к своему образованию.

10. Отпущенный из школы, безотлагательно иди домой; не беги по улицам; не останавливайся; не делай ничего неприличного.

11. Если тебе в доме нужно оказать услугу родителям или хозяевам, то оказывай немедленно; если тебя пошлют куда–нибудь, исполни поручение точно и быстро возвратись домой, чтобы было ясно, что занятие наукой полезно во всем.

12. Время, которое остается у тебя от оказания услуг, посвящай повторению выученного. (Нет ничего более драгоценного в жизни, чем время; кто теряет время, тот теряет жизнь.).

IX. По отношению к учителю.

1. Люби учителя, как отца, и нигде не оставайся с большим удовольствием, чем под его наблюдением.

2. Оказывай учителю всякое почтение и послушание на словах и на деле.

3. Смотри на учителя как на живой пример (в смысле образования, нравственности, набожности) и старайся подражать ему во всем.

4. Когда учитель говорит, внимательно слушай; когда он что–нибудь подсказывает словами или рукой, подражай этому; когда он обращает внимание на ошибку, исправляй ее.

5. Остерегайся как–либо оскорбить или огорчить учителя.

(Неповиновение по отношению к учителям или по отношению к родителям есть грех Исава[171], а насмешка, сверх того, — Хамово преступление[172], которое должно быть наказано божиим проклятием.)

6. Старайся избегать всего, чем можешь навлечь на себя побои.

7. Если все–таки навлечешь на себя наказание за допущенный проступок, то не ропщи; если тебя похвалят за добродетели, радуйся и старайся заслужить похвалу еще больше.

X. По отношению к товарищам.

1. Считай всех товарищей по учению за друзей и братьев.

2. Живи со всеми дружно.

3. Не вступай в борьбу ни из–за чего, за исключением наук, но и в этом случае не затевай споров и враждебных выходок, но состязайся прилежанием.

4. Больше люби более ученых и более скромных товарищей и охотнее дружи с ними.

5. Кого хочешь превзойти в похвале за прилежание, того чаще вызывай на состязание.

6. Прилагай наибольшее старание к тому, чтобы не поддаваться вызванному тобой на состязание, но одолеть его.

7. Будучи побежденным, не гневайся на победителя, но пусть это послужит тебе побуждением для победы над ним на будущее время.

8. На таких условиях прекрасно будет победить или быть побежденным; как то, так и другое будет служить точильным камнем доблести и прилежания.

9. Кто сам не хочет решиться на подобного рода состязание в отличии, того пусть осмеивают и презирают, как ленивое животное[173].

XI. В обращении со всеми.

1. Води знакомство только с теми, кто тебя может сделать ученее или лучше или ты его.

2. Как яда, избегай легкомысленных товарищей; дурные разговоры портят хорошие нравы.

3. Однако ввиду того, что жить придется в шуме света, следи за собой, чтобы не давать примера чего–либо неприличного и самому не воспринимать такового. Относительно обращения с людьми позаимствуй несколько советов у мудрых.

4. Люби всех добрых, не раздражай ни одного злого.

5. Не бросай своего, не уничтожай и не презирай чужого.

6. Состязайся с добрым в исполнении своих обязанностей, не вступай ни с кем в ссору и брань.

7. Со всеми будь обходителен (ласков), ни с кем не поступай по капризу.

8. Если возможно, лучше оказывать благодеяния, чем принимать их.

9. Не гонись за похвалой, но изо всех сил старайся действовать похвально.

10. При встрече с кем–нибудь приветствуй его; перед уважаемыми лицами даже обнажай голову, уступай им место и свидетельствуй им свое почтение поклоном.

11. Отвечай на приветствия других.

12. Остановиться с кем–либо, уставить глаза на незнакомого считается неприличным; ни на кого не обращать внимания — глупым.

13. Приучайся выдерживать взгляд людей почтенных: излишняя застенчивость свойственна деревенщине.

14. Если говоришь с кем–либо, имеющим высокий сан, от времени до времени упоминай его почетный титул. (Если говоришь с незнакомым, звание которого от тебя ускользнуло, то будет весьма прилично, если ты ученого назовешь учителем, духовное лицо — отцом духовным, чиновника — господином, наравне стоящего — другом или братом.)

15. Не клянись; речь твоя да будет «да» и «нет».

10. Не отпирайся, если сделаешь ошибку, но сознайся в ней и попроси прощения.

XII. В церкви.

1. Пусть никто, кому дорога слава господня и собственное спасение, не устраняется от божественной службы.

2. Каждый должен носить с собой свою книгу псалмов и свою Библию, если только он ее имеет.

3. Все должны идти из школы в церковь сомкнутыми, правильными рядами.

4. Каждый должен занимать свое место (как в школе), а не сидеть где попало.

5. Заняв свое место, пади ниц перед Богом и вручи ему душу свою.

6. Все время, пока стоишь в церкви, веди себя, как бы ты был перед очами божьими; тщательно наблюдай за тем, чтобы ни в словах, ни в жестах, ни в мимике, ни в мыслях не проскользнуло ничего такого, что не пристойно перед Богом.

7. Когда община начинает петь псалмы, то не молчи, как новичок среди христиан; пусть каждый превращает сердце и уста в органы божьей славы.

8. Благословению, раздаваемому во имя божие служителями слова, внимай с благоговением и принимай его с верою.

9. К общественным молитвам каждый да присовокупляет свои воздыхания, поднимая руки и глаза для молитвы.

10. Во время чтения Священного писания слушай не иначе, как стоя и с обнаженной головой.

11. Если услышишь, что приводится какое–нибудь место из Священного писания, для того чтобы объяснить слово божие через божие же слово, которое тебе дотоле было незнакомо, — открой его тотчас в своей Библии и отметь его себе.

12. Обладающие необходимым навыком в скорописи (начиная с учеников второго класса) должны записывать проповедь карандашом; таким путем можно прогнать сонливость и рассеянность и собрать богатейшее сокровище подлинно божественной премудрости и прекрасных сведений о всевозможных вещах.

13. По возвращении в школу все должны пересказать учителю то, что они вынесли из божественной службы.

14. Если окажется, что кто–нибудь в церкви спал, болтал или занимался неприличными вещами, то проступок должен быть наказан самым строгим выговором.

XIII. За столом.

1. За столом веди себя как пред алтарем[174]— набожно и благонравно.

2. Никогда не забывай молиться перед едой и после нее; ведь благословение нисходит свыше.

3. Если тебе случится прислуживать за столом, будь услужлив и поспевай глазами за всем.

4. Если тебе, младшему, придется сидеть за столом со старшими, то будь предусмотрителен, чтобы не сделать чего–нибудь такого, что противоречит добрым нравам.

5. Признаком деревенщины является:

а) Садиться без приглашения.

б) Занимать более видное место.

в) Класть на стол локти.

г) Или, наоборот, держать руки под столом.

д) Ломать хлеб и другие кушанья руками или обгладывать зубами.

е) Перехватывать у других лучший кусок.

ж) Нагружать ложку до краев, как воз.

з) Подносить ко рту слишком большое количество пищи.

и) Пачкать пальцы.

к) Обгладывать зубами кости.

л) Подставлять другим объедки.

м) Вынимать кусок изо рта и снова класть его на тарелку.

н) Во время еды чесать в голове, болтать, смеяться и т. п.

о) Одновременно жевать и разговаривать.

п) Пить, имея во рту еду.

р) Пить с переполненным ртом или причмокиванием.

с) Ковырять в зубах ногтями или ножом.

6. Юноша должен есть для подкрепления сил, а не из прожорливости.

7. Пить нужно, вытерев рот, и умеренно, не более двух, много трех умеренных глотков.

8. Ребенок за столом не должен говорить ни слова, если его не спросят.

9. Не следует сидеть до окончания обеда, особенно если присутствуют гости, но, приняв столько пищи, сколько надобно, следует встать, затем, убрав свою тарелку и раскланявшись с сотрапезниками, отойти и прислуживать стоя.

XIV. После обеда.

1. Вымой руки, выполощи рот и вычисти зубы, чтобы выглядеть опрятным.

2. Не берись за книги, чтобы не возбуждать ум к высшей деятельности в то время, когда происходит пищеварение.

3. Но избегай также послеобеденного сна, язвы духа; доставляй себе отдых прогулкой, пристойными разговорами или игрой, пока не окончится пищеварение.

XV. Во время игры и отдыха.

1. Во время, назначенное для отдыха от работ, освежай себя игрой, которая доставляет телу силу, а духу — оживление; таковы: игра в обручи, в шары, в кегли, в мяч, беганье, прыганье. Но всегда это должно быть в меру, в присутствии или с разрешения учителя.

2. Запретные игры суть: кости, карты, борьба, кулачный бой, плаванье и другие бесполезные и опасные игры.

3. Украшение игры: подвижность тела, жизнерадостность духа, порядок, игра с толком и по правилам и победа доблестью, а не хитростью.

4. Пороки в игре: леность, вялость, недоброжелательность, заносчивость, крик и коварство.

5. В расплату за игру не надо давать ни денег, ни книг, ни письменных принадлежностей, ни других вещей, с которыми связаны известные расходы, но пусть побежденный делает то, что прикажет ему победитель; например, пусть он скажет какое–либо изречение, или расскажет историю, или сочинит стих, или сделает что–либо смешное.

6. Во время игры надобно говорить по–латыни, чтобы игра имела двоякую пользу, а именно: оживление тела и духа, с одной стороны, и успехи в научных познаниях, с другой[175].

7. С началом учебных часов следует от развлечения возвращаться к учению.

XVI. Правила поведения вечером.

1. По окончании ужина не начинай ничего нового, а иди на прогулку, пой, хвали Бога и припоминай свои дневные занятия.

2. После вечерней молитвы никто не должен отлучаться из дому, но идти на покой, пожелав родителям и членам семьи доброй ночи.

3. Придя в спальную комнату, припомни (или стоя перед постелью, или на коленях) наедине с собой, как ты провел день.

4. Если заметишь, что совершил грех, проси у Христа прощения и обещай ему исправиться.

5. Если ничего подобного не придет на ум, возблагодари его за его милосердие, которое предохранило тебя от греха.

6. Затем поручи себя ему всем сердцем, чтобы он охранил тебя от козней лютого врага, от страха ночного и от нечистых сновидений.

7. В постели, в интересах здоровья, не ложись ни на лицо, ни на спину, но ложись на правый бок, а в середине ночи — на левый.

8. Если в комнате спит несколько человек, то, обменявшись друг с другом взаимными пожеланиями доброй ночи, нужно избегать всякого развлечения (разговора и шума); здесь должно быть полное спокойствие.

9. Пока заснешь, повторяй избранное изречение, усвоенное тобой в этот день, чтобы заснуть с хорошими мыслями и с ними же и проснуться.

Так поступай и будешь жить (Лук. 10, 28).

Попечителям — привет!

Почтеннейшие! Аристотель мудро назвал жизнь, не руководимую никакими общественными законами, циклопической[176], а в другом месте он заявил, что государственное благополучие покоится на законах. Точно так же мудро говорит об этом другой философ в противоположной форме: кто захотел бы разрушить государство, тот стал бы нарушать порядок. Следовательно, мы, желающие благополучия маленькому государству нашей школы, должны оградить его законами. И так как мы желаем, чтобы наше государство никогда не подверглось разрушению, то с необходимостью мы должны всемерно позаботиться о том, чтобы однажды установленный в нем порядок никогда не был нарушен. Эти соображения и послужили поводом к тому, чтобы изложить порядок всей школы в законах, т. е. в кратких и полновесных положениях.

I. Законы школьного порядка, касающиеся работы лиц и дисциплины.

1. Организованным является то, начало и конец чего настолько связаны со всеми промежуточными членами, что все взаимно и в целом содействует общей цели.

2. Так как в школе сталкиваются:

I.Работа, подлежащая исполнению,

II.Действующие лица,

III.Узы, связывающие то и другое, т. е. дисциплина, то работа лица и дисциплина должны быть приведены в совершенный порядок.

3.Работа заключается частью в главнейшей цели, ради которой существуют школы; частью — в средствах, предназначенных для достижения цели: место, время, образцы того, что нужно делать, книги; частью — в способе действия, или методе.

4. Лица суть частью те, кто почерпает знания, т. е. ученики вместе с их декурионами (десятскими), частью те, которые преподают знания, — школьные (общественные) учителя вместе с частными воспитателями под наблюдением и руководством ректора; затем те, кто пускают дело в ход, — инспектора и школьные начальники. Сюда, конечно, присоединяются избранные мужи, выделенные со стороны церкви и государственного строя, которым, вследствие их особливо наблюдающихся набожности, мудрости и преданности, государство и церковь вручают свою надежду на счастливое возрастание последующих поколений.

5.Узы, связующие школы, суть законы и исполнение законов, т. е. дисциплина, которая должна иметь свои границы.

II. Законы относительно целей школы, подлежащих предпочтительному осуществлению.

1. Главнейшей целью христианской школы должно быть то, чтобы она представляла мастерскую для выработки из людей подлинных людей, из христиан — подлинных христиан. Это будет в том случае, если все, допущенные к этому сообществу мудрости, будут становиться: 1) мудрыми умом, 2) обладающими плавной, приятной речью, 3) способными в работе, 4) воспитанными в нравах и 5) благочестивыми сердцем.

2.Знать, действовать и говорить — вот в чем соль мудрости, необходимая услада всей человеческой жизни, без чего все было бы нелепо, безвкусно и обречено на гибель.Каждая из наших жертв (которую мы здесь приносим Богу, т. е. именно христианское юношество) да посыпается солью (Лев. 2, 13; Марк. 9, 49).

3. Учить только умению говорить и не учить вместе с тем понимать (т. е. учить языкам без понимания вещей) — это значит не усовершенствовать человеческую природу, а только придать ей наружное, поверхностное украшение. Учить же понимать вещи, но не учить вместе с тем действовать есть вид фарисейства: говорить, но не делать (Матф. 23, 3). Наконец, понимать и делать вещи, не отдавая себе, однако, отчета в пользе знания и действия, — это полуневежество. Чтобы образовать людей, знающих вещи, опытных в деятельности и мудрых в использовании знания и действия, наша мастерская гуманности, школа, должна вести умы через вещи таким образом, чтобы везде соблюдалась польза и предупреждалось злоупотребление. Это принесет значительную пользу во всей жизни (хозяйственной, государственной, церковной).

4. И так как в жизни приходится вращаться не только среди вещей, но и среди людей, то и школы, как мастерские добродетелей и человечности, долиты сделать своих питомцев способными также и для общения с людьми (во всяком обществе).

5. Наконец, так как мы постоянно ходим перед очами Божьими, то все должны быть приучены во всякое время взирать на него и свято почитать его. Поэтому школа должна стараться быть мастерской внутреннего благочестия и истинным святилищем.

6. Следовательно, во всех действиях и упражнениях в школе следует стремиться к тому, чтобы юные кандидаты в жизнь научились все, что им встретится в жизни, 1) знать, 2) уметь, 3) излагать, 4) применять к добродетели и 5) к благочестию.

7. При соблюдении этих целей школа могла бы быть и будет служить истинным рассадником государства и церкви, прекрасным прообразом жизни и счастья, пятиструнной арфой святого духа, исполняющей сладчайшие гармонии для слуха божия.

III. Законы о месте занятий.

1. Сколько классов, столько же должно быть учебных комнат, чтобы каждый курс занимался отдельно и никогда не отвлекался [от занятий] посторонним шумом.

2. Каждая учебная комната должна быть снабжена кафедрой и достаточным количеством скамей; последние должны быть расставлены таким образом, чтобы учитель постоянно имел перед глазами всех обращенных к нему учеников.

3. Кафедра должна находиться не у окна или между окнами, но с противоположной стороны, так, чтобы свет, падающий на учеников сзади, делал видимым учителя вместе со всем, что он делает (в особенности если он пишет на доске).

4. В классных комнатах все должно быть опрятно, где возможно — даже изящно, чтобы ученики всюду, куда они ни обратятся, имели возможность воспитать в себе любовь к чистоте и затем впоследствии содержать подобным же образом свои собственные жилища.

5. Весьма полезно, если курс каждого класса будет расписан на стенах, дверях, окнах, колоннах учебной комнаты (в форме ли изречений, или кратких предложений, или в картинах и эмблемах), для того чтобы постоянно действовать на чувство, воображение и память.

6. Для общественных актов, будут ли то праздничные собрания или театральные представления, должен существовать особый зал, вмещающий всю школу, но он не должен быть украшен картинами. Так как здесь собираются лишь в редких случаях и для экстраординарных актов, то чувства должны быть устремлены единственно на сценическое действие и не должны быть отвлекаемы посторонними предметами.

IV. Законы о надлежащем распределении времени.

Мудрое распределение времени есть основа для деятельности. Поэтому мы предписываем следующее:

1. Для работы и отдыха должны быть одни и те же деления времени, именно часовые, дневные, недельные, месячные и годовые.

2. Каждый час должен иметь свою определенную задачу, которая непременно должна быть разрешена; раз она разрешена, дается отдых приблизительно в полчаса.

3. Серьезным занятиям посвящается ежедневно только четыре часа, к которым присоединяются один час утром для молитвы, после обеда — для музыкальных или математических развлечений, после школы — для повторения сделанного за этот день. Все остальное время остается свободным для домашних дел, пристойного отдыха и частных занятий[177].

4. Еженедельно остается свободным послеобеденное время — в среду и субботу; воскресенье должно быть посвящено Богу.

5. В каждую четверть года одна неделя посвящается театральным представлениям, проводимым в течение пяти дней (см. об этом ниже — IX).

6. Ежегодно каждый класс начинает и кончает свои занятия осенью. Вне этого времени никто не принимается в школу, чтобы не вносить беспорядка в работу, исключая разве тех случаев, когда кто–нибудь является вскоре после начала учения и можно ожидать, что он благодаря частным занятиям нагонит других. Если он это обещает, то это можно разрешить.

7. Ежегодно бывает четыре большие вакации, по восьми дней до и столько же после годичных церковных праздников: 1) рождества Христова, 2) Пасхи, 3) Троицы и 4) полный месяц по случаю сбора винограда.

8. Где работы по уборке винограда не отвлекают от школы, там могут иметь место каникулярные праздники, но разумно, чтобы дать отдохнуть умам, а не ослабить их.

V. Законы об образцах для проведения работы.

1. То, что подлежит в школе изучению (познанию, изложению или действию), нужно показать на таких примерах, созерцая которые можно было бы им подражать. (Без примера ничему не выучишься.)

2. Предлагаемое в виде примера должно быть точным, чтобы при тщательном подражании нельзя было ошибиться. (Невозможно не перенять ошибки от ошибочного образца.)

3. Образец, предложенный для подражания, должен представлять собой или подлинный предмет, или его изображение по подлинному оригиналу, будет ли то скульптурное изображение или картина, или описание на словах. (Однако лучше всего иметь живое созерцание самого предмета.)

4. Что не может быть представлено в изображении (как, например, добродетели), возможно, однако, в подражании. В этом учитель должен служить живым примером[178].

VI. Законы о книгах.

1. Книгой в широком смысле называют то, что нас научает и наставляет. Так, существуют книги божественные и человеческие. К божественным книгам относятся: 1) книги природы (сам мир), 2) книги Священного писания и 3) книги совести. Человеческие же книги содержат или как бы объяснения образцов вещей, или возмещают собой ряд оригиналов, одновременно предлагая и разъясняя вещи.

2. Правда, поскольку наша школа есть школа гуманности, она не устраняет ни одной из человеческих книг (разве уж гам будет содержаться что–либо ничтожное, бесполезное, вредное). Однако ввиду того, что мы намерены воспитывать своих питомцев больше для Бога, нежели для мира, мы желаем, чтобы и здесь также господствовали преимущественно божественные книги.

3. Так как существует мнение, что эти последние в силу своей возвышенности превосходят понимание неявного возраста, то человеческие книги допускаются с той целью, чтобы они открывали путь к чтению и пониманию божественных книг и были верными путеводителями во всем том, что должно знать или не знать, делать или не делать, на что надеяться или чего бояться.

4. Те [книги], которые хорошо этому содействуют, должны быть нашими, а те, которые не содействуют, должны быть устранены.

VII. Законы, касающиеся метода, которого нужно придерживаться при обучении и учении.

1. Далее, нам необходим надежный метод в занятиях, чтобы, следуя его предписаниям, воспитатель юношества так же быстро, как и изящно, приводил души к мудрости, красноречию, искусствам, добродетелям и благочестию, подобно тому как мастер механических искусств обрабатывает данный материал при помощи данных инструментов и делает его годным к употреблению.

2. Вечным законом метода да будет: учить и учиться всему через примеры, наставления и применение на деле, или подражание.

3. Пример есть уже существующий предмет, который мы показываем. Наставление есть речь о предмете, разъясняющая, как он возник или возникает. Применение или подражание есть попытка сделать подобные же вещи.

4. Между этими тремя сторонами (моментами) метода должно быть установлено такое соотношение, чтобы пример равнялся одной, наставление — трем, подражание — девяти единицам. Например, если в каждый час должен быть окончен известный урок, то последний должен быть распределен таким образом, чтобы в течение 1/16 часа предмет был показан и рассмотрен, в течение 3/16 часа предмет был объяснен и воспринят в том виде, как обыкновенно он возникает, и чтобы остаток часа (3/4 часа) был отведен на подражание или на упражнения и исправление ошибок, без которых при обучении дело никогда не обходится.

5. При теоретических занятиях место подражания занимает повторение посредством испытания (per examen) того, что было предложено и объяснено, чтобы стало ясным, правильно ли восприняли ученики и могут ли они все пересказать то же самое и тем же способом.

6. Этот поистине практический метод (обучающий всему через личное наблюдение, личное чтение, личный опыт) должен быть применяем повсюду, чтобы ученики приучались всюду возвышаться до учителей.

VIII. Законы для испытании.

1. В этом смысле могущественное действие оказывают школьные испытания (ибо что знает тот, кто не испытуется? — Сир. 34, 10): 1) часовые, 2) дневные, 3) недельные, 4) месячные, 5) триместровые, 6) годовые.

2. Часовые испытания производятся учителем,, дневные — декурпоном (десятским), недельные — самими учениками, месячные — ректором, триместровые и годовые — начальниками школ.

3. Учитель испытывает ежечасно всех своих учеников (хотя не каждого в отдельности, если их много), частью наблюдая глазами, внимательны ли они, частью выспрашивая (например: такой–то или такой–то, повтори это. Что я только что сказал? Как это ты понимаешь? И т. п.).

4. Ежедневно по окончании школьных занятий десятский повторяет с находящимися под его надзором, выспрашивая все, что было сделано в течение целого дня, причем он добивается и того, чтобы правильно понятое было прочнее усвоено.

5. Еженедельно, и именно в послеобеденное время последнего свободного от занятий дня[179], ученики испытывают себя сами, взаимно поощряя к прилежанию состязанием из–за места. При этом всякий ученик, занимающий [в разрядных списках] низшее место, имеет право вызвать на состязание занимающего высшее (даже из другого десятка). Если занимающий высшее место побежден, то он должен уступить победителю свое место и занять низшее; если он не побежден, то остается на своем месте.

6. Раз в месяц ректор (в сопровождении местного священника или кого–нибудь из начальников школы), посещая все классы, производит строгое испытание, выполнены ли месячные задания и насколько тщательно это исполнено.

7. Триместровый экзамен производится тем или другим школьным начальником совместно с ректором, чтобы узнать, кто в сравнении с другими способнее по памяти, языку и поведению и кто является более достойным для выставления напоказ при раздаче публичных наград за прилежание.

8. С особой торжественностью должен быть производим ежегодный экзамен; он происходит осенью перед переводом из класса в класс в присутствии всех школьных начальников. Здесь должно выясниться, пройдены ли все задания всего года и с надлежащим ли успехом как вообще, так и в частностях. Так как здесь невозможно или, во всяком случае, очень трудно было бы во всей массе учеников проэкзаменовать всех и каждого, то тут дозволительно воспользоваться военной хитростью. А именно вызывают вне очереди из рядов то того, то другого и заставляют его отвечать на вопросы по всему годичному заданию. Или выбирают по жребию из каждого десятка по одному, по два или по три ученика, которых перед лицом всего отделения, вместо всех, и испытывают, все ли они удерживают прочно в уме все из того, что было пройдено в течение года. Ведь если эти, не будучи выбранными как более способные, но назначенными наудачу по жребию, оказались в состоянии выдержать экзамен, то можно надеяться, что и другие подобным же образом в состоянии сделать это и что тут нет обмана.

9. Если при этом выяснится, что некоторые в их научных занятиях слишком отстали, то начальники школ вместе с ректором и учителями должны составить решение, допустить ли таких учащихся к последующим занятиям, или они должны быть возвращены родителям и избрать другое жизненное занятие.

10. Наконец, происходит перевод; в том же классе оставляются только некоторые — для исполнения обязанностей декурионов (десятских).

IX. Законы о театральных представлениях.

Мы говорим о театральных представлениях, так как ученики должны давать представления в присутствии многих лиц, созванных с этой целью. Подобного рода представления очень полезно давать в школах. Так как жизнь всякого человека так устроена, что он должен вести разговор и действовать, то нужно руководить юношеством кратчайшим путем и таким приятным образом, как пример и подражание, чтобы оно приучилось наблюдать различия в вещах, уметь тотчас реагировать на различия, делать приличные движения, держать лицо и руки да и все тело сообразно с обстоятельствами, изменять и сообразовывать голос, словом, проводить любую роль приличным образом и во всех этих случаях держаться благопристойно, будучи далеким от всякой деревенской застенчивости. Сообразно с этим мы определяем:

1. Чтобы каждый класс ежегодно четыре раза выставлял своих учеников на подмостки театра.

2. Чтобы, распределенное по различным ролям, было представлено все, пройденное в течение триместра.

3. Чтобы представления во всех классах были закончены в одну неделю, и именно так, чтобы низшие классы играли дважды в один и тот же день, один раз до полудня, другой раз после полудня.

4. Чтобы самые торжественные представления давались в конце года, перед переводом из класса в класс.

X. Законы об отдыхе.

Хотя наш метод посредством сочетания с некоторого рода развлечениями устанавливает все занятия так, что все наши умственные упражнения могут считаться играми, однако, так как юношеский возраст таков, что требует проведения времени более в телесных движениях, нежели в умственных упражнениях, не следует отказывать юношеству и в подобного рода отдыхе. Следует, однако, придать ему такой характер, чтобы не только не препятствовать, но, наоборот, содействовать благочестию, благопристойности п успеху в занятиях мудростью. Это произойдет в том случае, если будет соблюдено следующее:

I. Игры должны быть такого рода, чтобы играющие привыкли смотреть на них не как на какое–нибудь дело, но как на нечто побочное. (Следовательно, играм и отдыху отводится время не раньше, чем обеспечены серьезные занятия. Как для покоя и сна наступает время лишь тогда, когда тело утомится от работ, так и для десерта — лишь тогда, когда покончено с настоящими кушаньями.)

II. Следует играть так, чтобы игра способствовала здоровью тела не менее, чем оживлению духа. (Поэтому Платон обыкновенно настаивал на том, чтобы тело не упражняли без упражнения духа, и наоборот. Итак, мы желаем, чтобы избегали тех игр, которые утомляют тело своей напряженностью, а также тех, которые ослабляют тело и дух; таковы сидячие игры и такие, которые держат дух в возбужденном состоянии, вызывая страх или надежду на успех. Сюда принадлежат те игры, в которых дело решает случай или в которые играют из–за большого выигрыша, например: игра в кости, в карты и т. п. Игры наших учеников должны состоять в движении, например в прогулке, беганье, в умеренном прыганье и т. д.[180].)

III. Следует играть так, чтобы игра не грозила опасностью для жизни, здоровья, приличия. Этой опасности подвергают себя безрассудные люди при лазанье по деревьям, плавании, борьбе и т. д.

IV. Следует играть так, чтобы игры служили преддверием для вещей серьезных. (Например, [заимствовать игры] из экономических, политических, военных областей жизни и пр. Следовательно, можно делать экскурсии за город, чтобы смотреть деревья, травы, поля, луга, виноградники и работы, которые там производятся. Можно также заняться объяснением планов и стилей построек и лично осмотреть работы занятых при этом мастеров. Далее, можно образовать войско, назначить полководцев, начальников сотен, разбить лагерь, образовать боевую линию и пр. Но если участвующие хотят извлечь удовольствие из игр всякого рода, то они должны выбирать руководителя, по усмотрению которого ведется игра, чтобы все привыкли попеременно распоряжаться и повиноваться. Способ проведения подобного рода игры может свободно изменяться, и тогда он доставит не менее пользы, чем удовольствия.)

V. Следует играть так, чтобы игра оканчивалась раньше, чем она надоест. (Ведь ею хотят доставить не отвращение, а отдых.)

VI. Наконец, хорошо будет, чтобы почаще (если не всегда) при игре учеников присутствовал учитель, не за тем, конечно, чтобы отдыхать, но чтобы наблюдать, как бы не произошло чего–либо непристойного и неподходящего.

VII. При строгом соблюдении этих условий игра становилась бы не только игрой, но и серьезным делом, т. е. или развитием здоровья, или отдыхом для ума, или преддверием (подготовкой) для жизненной деятельности, или всем этим одновременно.

XI. Законы относительно поведения.

Недавно мы распорядились отпечатать правила доброго поведения в их общем виде[181]. Мы желаем, чтобы все имели их в руках, читали, соблюдали с той целью, чтобы наша школа была не чем иным, как мастерской благопристойности. Для достижения этой цели мы устанавливаем следующее:

1. Все наши [ученики] должны делать все скорее из любви к добродетели, чем из страха перед наказанием.

2. Делать они должны не то, что им нравится, но то, что предписывают законы, и то, что приказывают толкователи законов, учителя. (Действовать более по воле другого, чем по собственной, — вот одно из основных положений христианства.)

3. Пусть ученики во всем, что должны делать, приучаются предвидеть цель, изыскивать средства и выждать благоприятного случая.

4. Поэтому никогда не следует делать ничего иного, кроме того, что подсказывается хорошей, благовидной целью, при стремлении к которой не придется испытывать стыда, а по достижении ее — раскаяния.

5. Если начинают входить в дело, то должны привыкнуть не оставлять его до тех пор, пока цель не достигнута.

6. Однако к цели следует стремиться не скачками, но постепенно, чтобы дела шли своим чередом, а не поспешно.

7. Пусть приучаются знать только полезное. (Следовательно, пусть везде имеют это в виду и к этому стремятся.)

8. Каждый должен привыкать сосредоточиваться, не быть рассеянным, для того чтобы все делать вполне обдуманно.

9. Нельзя допускать, чтобы кто–либо был безучастным к своему делу. (Если окажется, что кто–нибудь работает вяло, заставляй его работать больше других; и если нет никакого серьезного дела, то пусть он лучше играет, чем бездельничает. Подвижность, желание работать и отсюда выносливость в работе — это громадное сокровище в жизни.)

10. В сне, в еде и в питье ученики наши должны быть воздержанны и избегать всякой неумеренности. (Наш Атеней[182]посвящен музам, а не Вакху, а свет мудрости требует трезвой души.)

11. Послеобеденный сон (как вредный для здоровья и духовных сил) нельзя дозволять ни одному из наших питомцев. Ночь и мрак сама природа назначила для отдыха, свет и день — для работы. Итак, послеобеденный отдых — эта дурная привычка, сильно распространенная среди венгерцев, — следует отменить, заменив несвоевременный покой гуляньем, разговорами, игрой.

12. Тело, как жилище души, все наши питомцы должны держать не изнеженно, однако же опрятно.

13. Точно так же, как орудие души, тело у всех наших учеников должно развивать для подвижности подвижностью; и закалять его к работе работой.

14. И так как наша школа есть школа мудрости, а не войны, то оружием всех питомцев должны служить книги, но не мечи. (Следовательно, употребление оружия следует воспретить совсем. Когти, рога, хоботы и клыки бесполезны для овец и ягнят.)

15. Наклонность к брани и злословию должна быть настолько удалена, что право на это теряет даже тот, кто попытался бы обратиться к брани по справедливому случаю.

16. Капризы и деревенская грубость не терпимы ни в ком. Все должны приучать себя к вежливости, услужливости в словах и делах. Школе подходит быть городом, но не деревней.

17. Гордое и пренебрежительное отношение к другому должно всячески искоренять всюду, где бы оно ни обнаружилось, чтобы все привыкли одинаково почитать образ божий как в других, так и в себе самих.

18. Особую заботу следует прилагать к тому, чтобы не вселилась в кого–либо страсть к присвоению чужого; никто, присвояющий себе чужое добро, не должен оставаться безнаказанным.

19. Ложь — рабский порок — не может быть терпима ни в ком. Пусть все привыкают откровенно говорить правду, даже если бы пришлось сознаться в вине, чтобы никогда не было заметно разлада между сердцем и устами — этого самого презренного порока.

20. Если в ком–нибудь будет замечено в чем–либо отступление [от правил], того следует дружелюбно убеждать, а убеждаемый должен дружественно принимать увещание.

21. Если же увещаемый не воспринимает этого по–братски и даже отказывается принять увещание, то его следует привести к учителю, устраняя всякие соображения о личной дружбе или неудовольствии и руководясь единственно желанием бороться со злом, чтобы оно как–нибудь не пустило корней.

22. Кроме того, пусть ректор раз в неделю (хотя бы в первый послеобеденный час в воскресенье) созывает вместе все школьное общество и, прочитав правила доброго поведения, пусть осведомляется, как каждый усвоил их слова и смысл, и, если нужно, пусть потребует объяснить и иллюстрировать их примерами. Одновременно пусть проверит, не было ли с чьей–либо стороны допущено в прошедшую неделю против этого проступков. Если десятские укажут на что–либо или если кто–нибудь в чем сознается, то следует применить то более, то менее строгие взыскания, смотря по размеру проступка. Но пусть каждый учитель наказывает своих учеников, все равно своей или чужой рукой, если проступок такого рода, что его нужно исправить ударами.

XII. Законы о воспитании (colendi) благочестия.

Мы желаем, чтобы все наши питомцы, как предназначенные для неба христиане, самым ревностным образом предавались занятиям благочестия не в голой теории, но через постоянную живую практику. Поэтому:

1. Все наши питомцы под страхом вечного осуждения, по слову Христову, должны остерегаться соблазнить кого–либо дурным примером (открытым или тайным, выходящим, однако, наружу) и, наоборот, должны быть для всех образцами благочестия.

2. Как невозможно видеть солнце без солнца, так невозможно познавать, любить и почитать Бога без Бога. Поэтому все наши питомцы должны прежде всего научиться обращать к Богу все желания своего сердца и свои помыслы, чтобы всюду, где бы они ни были, помнить о том, что они ходят перед очами божиими, живут пред лицом его.

3. Так как Бог, в нем же мы живем и движемся, и существуем, есть начало и конец всего, то никогда не следует пропускать случая, чтобы все питомцы нашей школы с пламенным сердцем хвалили и призывали Бога: приходя в школу и выходя из нее, перед работами и после них, перед едой и после нее, перед сном и после сна.

4. Формулы молитв (заимствованные главным образом из псалмов Давида и из писаний других благочестивых мужей) должны быть наготове для каждого класса, чтобы каждый привыкал изливать желания своего сердца и воссылать их к Богу.

5. Так как в устах грешника никакая хвала не звучит приятно, то все должны проводить жизнь, достойную Бога, и от всех должно требовать такой жизни и чистого сердца. Причем нельзя терпеть ни в ком ни малейшего, даже едва заметного пятна нечестия.

6. Для того чтобы все были преисполнены познанием божественной воли, никому не дозволяется отсутствовать при катехизических упражнениях, чтении Библии, изъяснении таинств веры (в церкви или школе); чтобы все наши питомцы (по примеру Тимофея) сызмальства привыкали знать Священное писание (2 Тим. 3, 16).

7. Допускающий в данном случае небрежность, а тем более оскорбление благочестия должен быть очень строго наказан, ибо здесь проявляется порок развращенной воли, а не слабость ума.

XIII. Законы хорошего порядка среди всех граждан нашей школы.

Таковы законы, касающиеся работы [школы]; теперь следует рассмотреть, как удерживать в порядке лиц, составляющих школьное общество, и сперва в общем.

1. Прежде всего, допущенные сюда учащие и учащиеся должны проникнуться убеждением, что они призваны Богом образовывать в себе образ божий, т. е. принимать участие в мудрости, добродетели и блаженстве божием.

2. Итак, пусть каждый ежедневно просит Бога и вместе с Соломоном желает, чтобы ему дано было сердце, боящееся и познающее Бога; пусть ревностно работает каждый на своем месте, ожидая благоволения от божией благости.

3. Чтобы творить это единодушно для общего созидания, все объединяются так, что образуется благоустроеннейшее государство, имеющее свой сенат, свои коллегии, курии и декурии[183].

4. Школьный сенат (здесь — в школе в Потоке) должен состоять из профессоров и классных учителей. Их постоянный председатель — ректор, а кто–нибудь, владеющих пером, — секретарь.

5. Школьные матрикулы[184]должны находиться у ректора; в них каждый, вступающий в школу в качестве нового гражданина, должен собственноручно внести свое имя и этим обязаться добросовестно исполнять школьные законы.

6. Подобным же образом заводятся ежегодники, которые также хранятся у ректора, но к ним должен иметь ключ и одни из профессоров; в них секретарь записывает единогласно принятые в заседаниях сената решения:

(I) Основание школы, ее рост и перемены.

(II) Имена ректоров и профессоров, сообразно с тем, как они меняются.

(III) Торжественные акты, бывшие в то или другое время.

Здесь же будут обозревать все программы, торжественные речи и т. п.

7. Каждый класс также должен иметь вид маленького государства с своим собственным сенатом, состоящим из десятских и их заместителей; председательствует в нем руководитель первого десятка.

(Чтобы лучше содействовать общей внимательности, учителя выберут себе в помощники из числа своих учеников, наиболее способных и зарекомендовавших себя прилежанием, столько человек, сколько у них в этом году окажется по десяти учеников. А чтобы все точнее следовало своему течению, следует избрать этих десятских из учеников того же класса, предназначенных к переводу в следующий класс. Ибо, таким образом, пройдя уже весь курс класса и зная в нем все, они в состоянии будут оказывать надлежащую помощь учителю и действовать среди новых учеников класса в качестве помощников учителей. Но питомцы церкви не могут допустить, чтобы их определяли к этому против их воли; поэтому, ввиду безвозмездности их труда, точно так же как и для отличия перед сотоварищами, их должно называть иподидаскалам и (т. е. помощниками учителей). Поэтому выполнявшие такие обязанности в одном классе не будут более задерживаться где–либо, но должны быть беспрерывно продвигаемы в следующие, высшие, классы.)

8. Можно дозволять, хотя и не заставлять, чтобы десятские каждого класса, по меньшей мере, раз в неделю собирались в своей учебной комнате и обсуждали, не произошло ли где–либо нарушения порядка, и если они что–нибудь заметят, то исправляли бы либо самих себя, либо увещали своих сотоварищей, вышедших за пределы дозволенного, или примиряли бы возникшие среди них мелкие ссоры. Если это им не удастся, то они должны обратиться к учителю.

XIV. Законы для родителей и опекунов, отдающих своих детей в нашу школу.

Очевидно, необычайного противодействующего средства требует вредный обычай то вступать в школу, то покидать ее, то начинать, то бросать занятия, не добиваясь в них чего–либо серьезного, а следовательно, не достигая и истинного образования. Если дело обстоит так, то не следовало ли бы подчинить строгой дисциплине всякого, кто сам хочет поступить в нашу благоустроенную школу. И раньше, чем внести ученика в матрикул, пусть будет принята следующая формула обязательства.

1. Я добровольно и с полным правом передаю своего сына учителям этой школы для законченного обучения его наукам, нравам и благочестию.

2. Я оставляю его в этой школе и не буду брать его отсюда до полного окончания курса учения.

3. Чтобы доставить ему возможность беспрерывно делать успехи, я или совсем не буду отвлекать его [от школы], или допускать это весьма редко.

4. Если, однако, когда–нибудь, вследствие какой–либо неустранимой задержки, это допущу, то обещаюсь снова послать его в школу как можно скорее.

5. Если я не буду действовать таким образом и вследствие этого успехи его будут ниже, чем я надеюсь, то винить я буду себя, а не школу.

Затем отец и сын должны подписать матрикул и тем обязать себя к исполнению обещанного.

XV. Законы для учеников.

1. Никто, допущенный в эту школу, не должен иметь другого намерения, кроме одного — преуспевать с божьей помощью в полезных науках, добрых нравах и истинном благочестии.

2. Следовательно, никто не должен здесь уподобляться тени, но каждый должен быть живым членом в живом теле, относясь ко всему с живым интересом; в противном случае его следует удалить.

3. Прежде всего каждый должен с чистым сердцем бояться Бога и никогда не делать ничего против его воли и против своей совести, но, воздавая Богу хвалу, всегда обращаться к его помощи.

4. Каждый должен искренно любить своего учителя как второго отца, тщательно и с готовностью подчиняться во всем его указаниям. Подобное почтение должен он проявлять также и по отношению к учителям других классов.

5. После учителя он должен почитать также его заместителя, десятского, и следовать ему во всех его добрых наставлениях.

6. Он должен жить в дружбе со всеми своими сотоварищами и никого не обижать рукой или словом, так чтобы ссоры и несогласие были далеки от нашей школы.

7. В урочный час каждый по данному знаку должен тотчас же отправляться в учебную комнату и занимать свое, а не чужое место.

8. Если кто–либо по неотложной причине принужден отсутствовать, то он должен о своем отсутствии и причине отсутствия оповестить дежурного (сам, или через другого, или письменно), чтобы Дежурный дал знать об этом учителю. Кто этим пренебрежет один раз, тому на первый раз следует сделать выговор; кто допустит это дважды или трижды, того во всяком случае нужно задержать в школе для того, чтобы он наверстал с другим то, что пройдено в его отсутствие, или подвергся наказанию.

9. На молитве каждый должен присутствовать с вниманием и не думать ни о чем другом, как только о Боге. Кто обнаружит признаки нерелигиозного настроения, тот должен подвергнуться наказанию.

10. Молитву должны читать все по очереди, чтобы все через то приучались надлежащим образом призывать Бога.

11. Когда учитель что–либо говорит, показывает, объясняет, то все должны слушать с напряженным вниманием, и если им прикажут подражать этому, то они должны подражать возможно скорее.

12. Затем если он что–либо спрашивает, то все в одинаковой мере должны напрягать свое внимание, чтобы каждый, от кого он потребует ответа, был готов тотчас дать его.

13. Все должны привыкнуть читать, писать, говорить, даже размышлять и действовать отчетливо, внятно и без всякого замешательства.

14. К еженедельному экзамену каждый должен явиться хорошо подготовленным, чтобы заслужить похвалу, а не порицание.

15. Всем должно быть позволено в школе и вне ее разговаривать друг с другом, однако только по–латыни и о предметах приличных. Кто не умеет выразить своих мыслей по–латыни, пусть молчит или пусть спросит, как это надобно сказать, и потом скажет; чтобы это не оставалось ему неизвестным впоследствии, пусть он запишет это себе в свой дневник.

16. Блюстителем прилежания в подобном деле должен быть [штрафной] значок за латинский язык; каждый, кому он попадет в руки, обязан в наказание произнести одно хорошее изречение, а тот, у кого этот значок останется на ночь, должен произнести три изречения.

17. В уходе за телом все должны соблюдать чистоту. Каждый, кто явится в школу нечесанным, немытым или неприлично одетым, получает значок по поведению, за который следует такая же расплата, как за значок по латинскому языку.

18. Все должны приучаться к пристойности в движениях; тот, кто выказывает нескромность, легкомыслие, необдуманность и грубость, подвергается строгому выговору и получает значок за [плохое] поведение.

19. Находясь вне школы, идя по улицам, разговаривая с людьми, все должны помнить правила скромности и добродетели.

20. Кто не отвыкает от неподобающих поступков, несмотря ни на увещания своих сотоварищей или своего десятского, ни на штрафные значки, того следует подвергнуть наказанию розгой. Если и таким образом не исправится, то его следует отвести к ректору школы для наказания по его усмотрению.

XVI. Обязанности декурионов (десятских).

1. Десятский должен наблюдать за тем, чтобы все члены его десятка своевременно были налицо в школе (до прихода учителя), заняли свои места, а также следить за тем, чтобы подготовился тот, кто должен читать молитву.

2. Если когда–нибудь десятский сам не может присутствовать [в школе], то должен назначить кого–нибудь в качестве своего заместителя, чтобы тот тем временем поддерживал хороший порядок.

3. Если кого–либо не хватает [в классе], десятский должен сообщить о том учителю тотчас после входа его в классную комнату.

4. [По окончании] молитвы он должен также доложить учителю о том, у кого оставались на ночь значки за поведение, латинский язык и другие, для того чтобы были заслушаны штрафные изречения.

5. Во время чтения, письма или какого–либо упражнения десятский должен следить за каждым из своих сотоварищей и помогать им, если видит, что кто–либо делает ошибку.

6. Вне школы он должен обращать внимание на то, все ли его соученики достаточно прилично ведут себя, увещевать тех, которые в чем–нибудь провинятся, а непослушных приводить к учителю.

7. Особенно должен он наблюдать за тем, все ли присутствуют на священных церковных службах и прилично ли ведут себя при пении священных гимнов и во время всего богослужения.

8. Десятские должны заботиться о своевременном открытии классной комнаты перед школьными занятиями и о закрытии ее по окончании учения, о сохранении помещения в чистоте; это осуществляется еженедельно по сменам одним [учеником].

9. В случае отсутствия десятского заботиться обо всем этом и наблюдать за всем этим будет его заместитель.

10. Прилежный десятский должен получить в награду почетный титул иподидаскала, или помощника учителя, а нерадивого нужно наказать или с позором отрешить от должности.

XVII. Специальные обязанности для служек (фамулянтов[185]) (Для бедных учеников, которых по принятому в венгерских школах обычаю приглашают к себе знатные или студенты для услуг.).

1. Под страхом наказания розгой их нужно обязывать постоянно быть налицо во время учебных занятий и не отсутствовать под каким–либо вымышленным предлогом.

2. Если же кого–либо заставляют отсутствовать неотложные услуги, он должен принести о том свидетельство от своего господина.

3. Опущенное при этом классное занятие следует возместить приватно прилежанием; ученик должен переписать и выучить из книг своих товарищей то, что было пройдено.

4. При еженедельном экзамене фамулянты должны присутствовать все без всякого исключения и поэтому должны покончить свои домашние дела раньше.

5. Все это будут они делать тем охотнее и старательнее, чем больше они желают приобрести расположение своих господ и через то — средства к продолжению своих занятий.

6. Но и в школе они будут исполнять обязанности по уборке помещения, по приведению его там в чистоту, и столько раз, сколько это нужно, по требованию учителя или десятского.

7. Чтобы это не было для них стыдно и чтобы это служило побуждением к прилежанию в занятиях, им должно быть разрешено при недельных экзаменах вступать в состязание друг с другом за освобождение от этих общественных услуг на следующую неделю.

XVIII. Законы для коллегии, т. е. для всех живущих в общежитии, — как студентов, так и знатных.

1. Каждый, поступающий сюда, должен помнить, что он вступает в дом мудрости и дисциплины, и должен поддерживать настроение преданности дисциплине и уважения к законам.

2. Каждый должен жить в помещении, отведенном ему управляющим общежитием, и держать это помещение в полном порядке и чистоте.

3. Без разрешения управляющего общежитием, который здесь называется старшим, или, по меньшей мере, своего инспектора никто не должен выходить из общежития, а если будет необходимо выйти по каким–либо делам, он должен своевременно вернуться назад.

4. В общежитии никто не должен праздно бродить взад и вперед, а, скорее, именно благодаря общежитию следует привыкать к хорошо упорядоченной жизни.

5. Никто не должен входить в чужую комнату, предварительно не постучав.

6. Ночью никто не смеет вступать в спальню другого.

7. Всеобычные пиры не разрешаются никому (ни тайно, ни открыто).

8. Когда стучится в дверь управляющий, будь то днем или ночью, каждый должен тотчас же открыть ее.

9. В восемь часов вечера все должны идти спать (ночная работа никоим образом не должна продолжаться дольше девяти часов); вставать должны утром в четыре часа (или ни в коем случае нельзя спать дольше, чем до пяти часов).

10. Встав, каждый должен сделать свою постель, затем в течение получаса привести в опрятный вид свое тело, причесаться, вымыться, прилично одеться и через полчаса приступить к молитве, а затем к работе.

11. Без особо уважительной причины никому не разрешается отсутствовать на общих молитвах.

12. Все должны тщательным образом заботиться о мирной жизни, никто не должен обижать другого, обиженный не должен мстить и должен быть готов восстановить любовь и добрые отношения при помощи дружеского примирения.

XIX. Законы для воспитательного учреждения в Потоке.

1. Всякий, кто должен быть допущен [в школу], обязан представить от той церкви, к которой он принадлежит, свидетельства о законнорожденности и беспорочном поведении, чтобы доказать, что он имеет право на продвижение.

2. Затем следует подвергнуть испытанию его дарования и успехи, чтобы выяснить, способен ли он к научным занятиям. Это [испытание] будет лежать на обязанности ректора.

3. Если же случится, что желающих поступить найдется больше, чем имеющееся число предназначенных для общежития стипендий, то следует распорядиться так, чтобы из числа совершенно равных во всем остальном учеников более нуждающиеся получили даровой стол, а остальные — часть содержания; если же для них недостает мест, то нужно позаботиться о них как–нибудь иначе.

4. Получившие наполовину даровой стол обязаны внести причитающуюся плату предварительно за весь год.

5. Допущенные и с благодарностью пользующиеся стипендией должны пользоваться ею до окончания учебного курса, за исключением тех случаев, если кто–либо пожелает освободиться от стипендии, найдя какие–нибудь средства или будучи призван к педагогии, или же, наконец, если кто–нибудь за свои бесчестные поступки подвергнется лишению стипендии.

6. Все питомцы [интерната] должны подчиняться всем законам этой школы, даже старательнее остальных, служа для всех образцом честности, скромности, благочестия и прилежания, чтобы как–нибудь не укоренилось убеждение, что благодеяния оказываются недостойным людям.

7. Все должны внимательно слушать то, что во время завтрака и в обеденное время читается вслух чтецом, чтобы, по окончании чтения и еды, каждый удержал в памяти что–либо, что ему особенно поправилось, и чтобы, таким образом, все взаимно поощряли друг друга прекрасным упражнением во внимании.

XX. Законы о педагогиусах и педагогах.

Правда, мы надеемся, что в нашей школе, учрежденной по этому методу, классных учителей будет достаточно для какого угодно количества учеников, и кроме часов, определенных для классных занятий, нет никакой надобности утомлять умы учащихся еще приватными работами. Тем не менее хорошо было бы к благородным юношам приставлять частных педагогов: во–первых и прежде всего — для надзора за их поведением, чтобы, предоставленные вполне самим себе и лишенные в своей частной жизни примеров хорошего обращения, они не научились чему–либо дурному; затем — для более верной заботы о благочестии, чтобы они никогда не забывали Бога (ложатся ли они, встают ли, или делают иное что), в–третьих — для развития ума и языка, которые образовываются и укрепляются в процессе постоянного общения с образованным человеком, не говоря уже о том, что учащимся следует предоставить все то, что является полезным в жизни, и этим отчасти облегчить общественное сожительство и распространить его среди возможно большего числа людей. Для достижения этих целей нужно соблюдать следующее:

1. Воспитательской должности не должен домогаться никто в частном порядке, так же как не может и получить таковую без ведома и специального поручения ректора или начальника педагогов.

2. Нельзя доверить дело воспитания ни одному необразованному человеку, а тем более человеку, плохому в нравственном отношении, и уже никоим образом тому, чье благочестие и совесть сомнительны.

3. А кому доверено дело воспитания, тот, призвав божие содействие, должен стараться обладать качествами образованного, нравственного, истинно благочестивого человека, врага всякой лести, способного воспитывать других.

4. Воспитатель долями тщательно следить также и за тем, чтобы вполне соответствовать своему имени, т. е. чтобы непрерывным руководством одним или многими учениками развивать их и содействовать постоянным и хорошим успехам.

5. Однако он не должен тормозить классное обучение, т. е. он не должен делать ничего уклоняющегося (от классного обучения) или в уклоняющейся форме, но делать и обсуждать на дому как раз то и точно таким же образом, что делает классный учитель со всем классом.

6. Следовательно, перед обучением в школе нужно заранее разъяснять ученику смысл того, что затем обсуждается в школе, чтобы что–либо не запугивало кажущейся трудностью, и если бы что–нибудь подобное обнаружилось, то нужно это устранить своевременным объяснением, чтобы ученики, имеющие воспитателей, в общественной школе схватывали все быстрее остальных, получали бы похвалу перед прочими и вместе с тем надежду и побуждение успешно пройти и дальнейший курс.

7. Точно так же, когда питомцы придут из школы домой, воспитатели должны заставлять их воспроизвести то, что там было сделано, во–первых, для того, чтобы они лучше усвоили воспринятое там, а во–вторых, для того, чтобы научились постепенно и в историческом порядке перечислять сделанное.

8. Чтобы добиться умения обо всем быстро говорить по–латыни, все разговоры с учеником воспитатели должны вести по–латыни.

9. Все педагоги должны также прилагать старания к тому, чтобы быть не только руководителями своих питомцев, но также и друзьями их. Это произойдет в том случае, если воспитатели будут верными охранителями своих воспитанников во всем добром, чтобы их питомцы, будучи предоставлены самим себе, вместе с добродетелями не усвоили в чем–либо и пороков и чтобы и то и другое не вошло в привычку одновременно.

(Следовательно, разница между теми учениками, которые наряду с классным обучением имеют еще частных воспитателей, и теми, которые не пользуются таковыми, будет такая же, как разница между полем, засеянным хорошим семенем и, сверх того, очищенным прилежной рукой от прорастающих сорных трав, и таким полем, которое засеяно тем же хорошим семенем, но предоставлено самому себе, с тем чтобы лучшие растения сами заглушили худшие. Иногда это и удается; но вернее рассчитывать на плод с того поля, которому помогает рука, выпалывающая сорную траву.)

XXI. Законы для учителей.

1. Учителями должны быть люди набожные, честные, деятельные и трудолюбивые; не только для вида, но и на самом деле они должны быть живыми образцами добродетелей, которые они должны привить другим. (Ничто притворное не может быть продолжительным.)

2. Чтобы быть в состоянии бодро выполнять обязанности своей профессии и предохранить себя от скуки и отвращения, они должны, во–первых, остерегаться слишком низко ценить себя и относиться к самим себе с презрением. Кто сам считает постыдным быть учителем и остается им только ради денег, конечно, бежит оттуда, как с жерновой мельницы, лишь только найдет другой род занятий, обеспечивающий большее вознаграждение. Но наши полагают, что они поставлены на высоко почетном месте, что им вручена превосходная должность, выше которой ничего не может быть под солнцем, именно, чтобы маленькое подобие Бога доводить до сходства с Богом или, как говорит Бог у пророка (Ис. 51, 16), насаждать небо и основывать землю, т. е. полагать основание церкви и государства. Уверенные, что их труды служат на благо человеческого рода, они будут воспевать с Давидом: мне выпал жребий самый приятный, мне досталось прекрасное наследство (Пс. 16, 6) и будут стараться, поскольку это от них зависит, сделать все возможное для столь возвышенной цели.

3. И так как это столь великое дело приходится предпринимать рискованным образом с применением собственной мудрости и собственных сил, то прежде всего они смиренно предадут самих себя, свои работы и преуспеяния своих учеников Богу, по примеру великого наставника, указывающего, что он достиг одного, что никто из тех, кого ему дал Отец, не погиб, и просящего Отца соблюсти их в своей добродетели (Иоан. 17, 11, 12).

4. Итак, ближайшая забота будет состоять в том, чтобы мощно увлекать учеников благим примером; ибо нет ничего естественнее, как то, чтобы последующие ступали по следам предыдущих и чтобы ученики воспитывались (se componant) по образцу учителя. Руководство только в виде слов и предписаний обладает силой сообщить делу только весьма слабое движение. Поэтому наши учителя должны остерегаться походить на тех придорожных Меркуриев[186], которые показывают простертой рукой, куда нужно идти, а сами не идут.

5. Наши учителя должны помнить, что юношество, посвященное Христу, должно направлять преимущественно туда, куда хочет привести Христос, именно к небу. Итак, прежде всего должно посвятить души познанию того Отца, который находится на небесах, воле нужно внушить любовь во всем исполнять волю Божию, чтобы нам творить ее на земле так, как творят ее ангелы на небесах, и, наконец, должно возбудить надежду на вечное милосердие его. Всему этому они должны неукоснительно учить своих учеников своею достойною небес ангелоподобною жизнью, остерегаясь примером какого–либо мирского дела соблазнить кого–нибудь из малых сих (ибо тем, кто это делает, Христос предвещает горе).

6. Но так как учителя получают не таких лиц, которых они тотчас же должны вести к небу, но таких, которым предназначено первоначально вести среди людей, здесь, под небом, человеческую и богоугодную жизнь, они должны приучать вверенных им также и к требуемому от каждого человеческому образованию и к доброму повиновению законам человеческого общества, и опять–таки прежде всего и лучше всего примерами, нежели предписаниями. Следовательно, развитие умеренности и трезвости, а через то — здравого и бодрого духа будет лежать на обязанности всех учителей; пусть пиры платоновские будут им приятнее, нежели пиршества сибаритские[187]. Подобным образом учителя должны заботиться о том, чтобы быть для учеников в пище и одежде образцом простоты, в деятельности — примером бодрости и трудолюбия, в поведении — скромности и благонравия, в речах — искусства разговора и молчания, словом, быть образцом благоразумия в частной и общественной жизни.

7. Наконец, так как успехи в благочестии и нравственности идут лучше, когда ум, оснащенный светом познания, умеет сделать лучший выбор среди вещей, а познание вещей почерпается из наук, то пусть учителя помнят, что их питомцы и в этом должны быть осведомлены. А потому учителя должны знать, хотеть и уметь сделать умы всех своих учеников мудрыми, языки — красноречивыми, руки — искусными для письма и других действий, и опять — таки при помощи постоянных примеров, наставлений и практики.

8. Итак, показывай им так, чтобы они что–нибудь видели, объясняй так, чтобы они понимали, заставляй их подражать, чтобы и они также могли выражать то, что ты можешь. И как только у них явится надежда, что они могут это сделать, заставляй их повторять до тех пор, пока они не будут в состоянии делать это правильно и быстро. Итак, пусть хорошие учителя полагают, что (заметить хорошенько) самые маловажные обязанности — диктовать что–либо, гораздо же более важные — наблюдать, внимательны ли ученики, частым спрашиванием возбуждать силу ума, чтобы они понимали, и в процессе исправления, когда ученики сбиваются, искусно исправлять.

9. Чтобы быть в состоянии выполнить все это без скуки, необходимо относиться к ученикам по–отечески, с серьезным, страстным желанием им успехов, как будто бы учителя являлись родителями духовного развития учащихся. При этом они должны все делать более добродушно, нежели строго, помня слова Горация:

Все голоса за того, кто приятное свяжет с полезным.

Это возраст, который — не зная еще бремени жизни — измеряет полезное только сообразно с его приятностью и требует скорее сахара и меда, нежели настоящего кушанья.

10. Хороший учитель не пропускает ни одного удобного случая, чтобы научить чему–либо полезному. Итак, если нашим учителям придет на ум научить чему–либо хорошему, то они никогда не упустят такого случая, будет ли то в школе в присутствии всех, или вне ее частным образом, с кем–либо одним, но в этом последнем случае дело происходит затем следующим образом: то, что ученик усвоил частным образом, он должен повторить в классе перед всеми с двоякой пользой, во–первых, чтобы все привыкли внимательно воспринимать также и то, что говорится кому–нибудь вне школы, и уметь передавать смысл воспринятого; во–вторых, чтобы то, что говорится кому–либо одному по какому–либо поводу, служило на пользу всем; ибо школьный учитель должен быть одинаково учителем всех.

11. Как сами они должны осуществлять прежде всего первоначальное и главнейшее, так и учеников своих учить тому же и требовать от них, чтобы они соблюдали это в таком, а не в обратном порядке, т. е. они должны прежде всего учить самому необходимому благочестию, затем добродетели в обращении с людьми и, наконец, внешнему украшению жизни — наукам.

12. Итак, прежде всего пусть под страхом вечного проклятия учитель остерегается терпеть, чтобы кто–либо уклонялся от благочестия, но пусть старается держать всех в страхе божием. Если он этого не добьется, то пусть считает весь свой труд затраченным даром.

13. Далее, учителя должны наблюдать, чтобы молитва общая и частная происходила с благочестивыми жестами и с сердцем, вознесенным к Богу. Каждую среду должны они заниматься с учениками законом божиим, каждую субботу должны прилежно приготовлять их к воскресенью, каждое воскресенье должны все участвовать в общественном богослужении, каждый учитель с своим отделением на особом месте; они также должны настаивать на том, чтобы все ученики записывали проповедь и повторяли ее затем в понедельник на первом уроке.

14. Сколько раз совершается в церкви святое причащение, столько раз учителя должны приготовлять учеников с особым чувством благоговения либо к тому, чтобы они приняли достойное участие в священном таинстве, либо к тому, чтобы они благоговейно созерцали столь священное таинство.

15. Из числа нравственных добродетелей особенно настойчиво должен он рекомендовать и внедрять путем упражнений способность переносить труды, больше того, стремление к ним; ибо, достигнув этого, они будут иметь великое сокровище для жизни.

16. Каждый учитель должен в особенности иметь перед глазами цель и задачи своего класса, чтобы, хорошо зная, чего он должен достигнуть, все направлять сообразно с этим; он добьется похвалы, если всех своих учеников доведет до этой цели, заслужит позор, если допустит, чтобы кто–либо не достиг ее.

XXII. Законы для ректора.

1. Ректор должен помнить о том, что он является главным светом для всей школы и ее опорой.

2. Поэтому он должен заключать в себе образец добродетелей, благочестия и трудолюбия и во всех отношениях служить живым законом и правилом (по которому легко выправляется все неровное).

3. Свой авторитет перед другими он должен поддерживать чистотой в моральной жизни, гуманным обращением с каждым и неутомимой бодростью в исполнении обязанностей; он должен также тщательно следить за тем, идут ли по его стопам все коллеги, учителя и воспитатели.

4. И так как он не имеет собственного класса, то, исходя из того взгляда, что все ученики представляют его класс (что они и суть в действительности), он должен ежедневно освещать всех подобно солнцу, со всех сторон освещающему небо.

5. От времени до времени он должен скрыто или явно проверять жизнь частных учителей и их занятия со своими учениками.

6. Он должен постоянно заботиться о том, чтобы ничего не делалось против законов и установлений [школы], но чтобы все сохранялось на своем месте, в своем порядке и в своей силе; и если он видит, что что–либо выходит из своей колеи, он должен тотчас же принять меры к исправлению и предотвратить худшее зло.

7. Особенно он должен сам помнить и от времени до времени напоминать своим товарищам, что никого нельзя научить через одни наставления, но что обучение происходит через частое показывание и постоянное подражание, чтобы учителя предпочитали быть и были бы лучше возбудителями, нежели образователями способностей, руководителями, а не диктаторами [молодежи], и чтобы это было не последней из тайн лучшей дидактики.

8. Он должен добросовестно хранить под своим верным попечением, как лучшее сокровище, архив школы (в котором заключаются данные об основании, привилегиях, законах и статутах, а также акты и история школы).

9. Точно так же он должен тщательно беречь матрикулы[188]и записывать туда имена всех вступающих в школу и выходящих из нее или, лучше, пусть заставляет каждого записываться собственноручно с присоединением данных года, месяца и числа.

10. Каждому приходящему и желающему быть принятым в школу он должен сперва прочитать школьные законы и спросить его, обещает ли он соблюдать их, должен также дать понять ему, что права гражданства [в школе] доступны лишь тем, кто готов подчиняться законам и наказаниям школы и кто подкрепит это собственноручной подписью.

11. Он должен быть гостеприимен по отношению к чужестранцам и пришельцам[189].

12. Желающим уйти из школы и требующим свидетельства о прилежании и честном поведении он должен выставить отметки сообразно с истинным положением дела и по заслугам каждого.

13. Он должен добросовестно позаботиться о городах и школах, просящих учителей для школ, снабжая своими свидетельствами только тех, кто этого заслуживает.

14. Он должен вести историю школы и вносить в летопись ее все главнейшие события. В наиболее важных вопросах, однако, пусть он действует не по своему личному усмотрению, но предварительно созвав сенат и спросив у него совета.

15. Он должен быть убежден, что правильное распределение наград и наказаний есть основа государства, и только сообразно с этим пусть и распределяет их.

XXIII. Законы для схолархов[190]

Когда спартанцы получили от Ликурга хорошие законы, они все–таки не считали еще их имеющими достаточную силу, пока не поставили сверх того номофилактов[191], т. е. стражей законов. Это было весьма умно, ибо и лучшие законы напрасны, если их не исполняют. А законов не станут исполнять, если нет стражей, которые побуждают к их исполнению. Таким образом, и для наших школьных законов следует назначить номофилактов, чтобы раз предписанное всегда оставалось в силе. И те из нас, кто призван вести борьбу с потоком невежества и варварства и снабжен оружием для победы над врагом, должны вести эту борьбу не пустым бряцанием оружия, но серьезным и решительным натиском. Мы назовем их схолархами, заимствуя их имя от школы. Их обязанности следующие:

1. Они должны знать, что им поручена высшая забота о питомнике для государства и церкви (т. е. основы человеческого счастья в настоящем и будущем). Следовательно, они должны серьезно смотреть за тем, чтобы это общественное дело не потерпело какого–либо ущерба.

2. Далее, они должны считать, что школа — их Спарта, которую они должны украсить достойным способом[192]. Так как другие служат ей больше своей ученостью, а они, скорее, примером и устремлениями, то они должны держать себя так, чтобы быть в состоянии своей бдительностью побуждать одних, закономерностью своих действий приводить к норме других.

3. Они должны заботиться о тех учителях школы, которые отличаются благочестием, ученостью и превосходством перед другими в искусстве ведения дела, как о людях, которые являются как бы созданными для этого призвания знанием и умением посвятить жизнь свою Богу и юношеству и принести пользу отечеству и церкви.

4. Они должны знать, что для блага школы будет лучше, если такие люди будут в ней постоянно, чем если то и дело будут происходить перемены, и должны желать и прилагать старание к тому, чтобы умеющие руководить юношеством постоянно стояли во главе [школ]. Итак, господствующий здесь обычай, чтобы в школу были привлекаемы только кандидаты на должность священников[193], которые вскоре затем покидают школу, следует отменить. Призвание к школе есть нечто особое по сравнению с призванием к духовной должности; кто способен к этому (а быть учителем есть особый дар божий), тот пусть посвящает этому делу всю свою жизнь. И где бы ни появились такие люди, как будто бы Бог указывал на них простертым перстом, следует принимать их с радостью, привлекать просьбами и наградой поддерживать и ободрять их и, если они расположены остаться при этом занятии, охранять их от несправедливостей.

5. Если все же кому–нибудь, вследствие самой продолжительности, эта деятельность наскучит и он, может быть, захочет перейти к другому роду занятий или уйти на покой, то не следует насильно удерживать его (как раба, прикованного к жерновой мельнице), так как это не принесло бы ни малейшей пользы школе, требующей всего добровольного. Не следует также отпускать его с негодованием или с оскорбительным замечанием, так как по отношению к этому сословию (statum) не допустимо что бы то ни было нарушающее его честь и достоинство.

6. И так как, по изречению Высшего покровителя мудрости и правды, каждый работник достоин своей награды, то схолархи, как его представители, должны считать своею обязанностью заботиться о том, чтобы учителя также получали свое справедливое и достаточное содержание, чтобы кто–нибудь из них не был вынужден как–нибудь пренебречь своей должностью и заняться чем–либо иным или, по крайней мере, не имел бы какого–либо повода к небрежности в своих работах или к жадности. (Правду говорят: работа становится противной, если за ней не следует награда.)

7. За утвержденными уже па работе они должны следить, достаточно ли искусно исполняет каждый обязанности своей профессии. Под этим предлогом они не будут находить для себя затруднительным неоднократно (то сообща, то в одиночку) посещать школу, присутствовать при работах и таким образом возбуждать к постоянному прилежанию в одинаковой мере как учащих, так и учащихся. Ибо присутствие Турна воодушевляет в сражении[194], и слушатель при занятиях возбуждает к рвению и пр.

8. С особой тщательностью они должны заботиться о том, чтобы в присутствии учеников сохранить неприкосновенным и чистым авторитет учащих и предохранить учителей от низкой оценки их.

Пренебрежение к учителям прямо влечет за собой нарушение всей дисциплины.

9. Если же они заметят в ком–либо из учителей, или даже в ректоре, или в самом главном учителе пороки или слабости в жизни или небрежность в исполнении обязанностей, то они не должны этого терпеть, но дружелюбно увещевать провинившегося, однако наедине, чтобы этого не заметил кто–либо из учеников и не возымел повода к неуважению.

10. Если кого–либо из учителей нужно освободить или принять вновь, то, чтобы, по возможности, предотвратить вторжение в школу слишком больших беспорядков, обыкновенно следует позволить делать это не иначе, как только во время обычной подготовки к новому учебному году, следовательно, во время перевода учащихся в новые классы.

11. Под покровом светских властей и церкви надзор схолархов должен простираться на юношество всего города и окрестностей, а также на родителей и опекунов. Они должны наблюдать за тем, как родители и опекуны воспитывают детей: приготовляют ли их для школы, посылают ли они детей в общественную мастерскую добродетели или нет и почему они иногда удерживают их дома; они должны иметь право делать [таким родителям и опекунам] увещания, а противящихся привлекать к суду духовных лиц или, если они и на это не обращают никакого внимания, отдавать на суд светских властей.

12. И так как мудро сказано, что охрана человеческого рода должна найти место прежде всего в колыбели (т. е. что главным образом в юном возрасте нужно удерживать от зла), то схолархи должны обращать свое особенное внимание, чтобы в школу не закралось что–либо такое, что развращает нравственность и благочестие.

13. Если школ будет (и даже должно быть) несколько, то схолархи должны наблюдать за тем, чтобы школы во всех отношениях были единодушны и чтобы тщательно соблюдать согласие в среде учителей; они не могут терпеть, чтобы в этом освященном обществе мудрости разгорались ненависть и распря или даже зависть и вражда.

14. Праздник освящения школы (когда празднуется день основания школы и память о благочестивой благотворительности ее основателей передается позднейшему потомству) должен справляться ежегодно, и по этому случаю должны быть торжественно прочитаны все законы. Таким образом, схолархи будут заботиться о том, чтобы возобновлять в памяти весь порядок и поддерживать его в силе.

15. Особенно напоминаем мы о весьма распространенном обычае приставлять к начинающему учиться довольно неученых людей, тогда как тут как раз нужен ученейший человек и мудрейший, чтобы правильно заложить первые основания образования (eruditionis). Ибо, кто меньше знает, тот с меньшей ясностью учит. А если самое первоначальное не будет ясно понято, то и в последующем тем меньше будет ясности; и тот не поднимется к большему, кто не силен в меньшем.

16. Наконец, схолархи должны твердо знать, что правильное распределение наград и наказаний есть основа к сохранению этого их государства. Поэтому они должны специально наблюдать за тем, чтобы какая–нибудь добродетель не лишена была своей награды, а порок не остался безнаказанным; таким путем они легко все сохранят в силе.

XXIV. Законы относительно школьной дисциплины.

1. Никакое нарушение законов не должно быть терпимо ни в ком, начиная с высших и кончая низшими.

2. Однако для наказаний должны быть известные ступени в соответствии с проступками. Наибольшим обычным у нас наказанием будут розги[195], наименьшим — разумный выговор. При побоях следует постоянно предохранять голову.

3. Проступки, происходящие от небрежности, а не от упрямства, не следует строго наказывать, но в то же время не нужно давать им и усиливаться вследствие снисходительности. Одно упрямство следует переламывать со всей строгостью и основательно искоренять как корень всего злого.

4. Если кто–либо, вследствие порока рассеянности, невнимательно слушает, смотрит куда–нибудь в другую сторону, читает или пишет посторонние вещи, болтовней мешает быть внимательным себе и другим и вообще провинится в чем–либо подобном, то его нужно призывать к порядку частыми замечаниями до тех пор пока этот порок не будет излечен.

5. Кто нарушает честь ссорой, драками, непочтительным отношением к кому–либо, божбой, проклятьем, недозволенной дружбой с предосудительными людьми, того нужно застращать строгим выговором и, если слова не помогают, розгой.

6. Нарушающие законы относительно языка подвергаются соответствующему наказанию: кто попадется в том, что он разговаривает не по–латыни, тот должен загладить свою вину заучиванием наизусть латинских слов, предложений, рассказов, историй.

7. Кто приносит ложные жалобы родителям, опекунам или друзьям на своих сотоварищей, воспитателей и учителей, того следует наказать строго как за то, что он разглашает тайны школы, так и за то, что он говорит ложь и неблагодарен по отношению к своим учителям и своей лживостью нарушает нормальные отношения и смущает настроение добрых людей.

8. Десятский за свою намеренную провинность должен быть наказан вдвое строже в пример другим. Если он будет замечен в проступках по своей должности (при замечаниях, напоминаниях и донесениях), то его следует или сменить (если можно найти более достойного), или подвергнуть наказанию розгой, так как он не может быть порочным без того, чтобы не вовлечь в пороки десять других, и, следовательно, подрывает школьную дисциплину.

9. Если кто–либо из старших [учеников] распространяет пренебрежение и оскорбление законов и школьной дисциплины, то тот, кому непосредственно подчинен провинившийся, обязан, во–первых, образумить его наедине. Если это не поможет, то он должен высказать ему порицание перед всем собранием. Если и это бесполезно, то следует донести об этом ректору, который обязан, созвав школьный сенат, обстоятельно разобрать дело и присудить дерзкого к телесному наказанию; если же он опять окажется неисправимым, то его следует изгнать из общества его ученых собратий. Мы не желаем применения более строгих карательных мер, кроме самого жестокого и страшного — удаления или исключения, как удаляют паршивую овцу из стада, чтобы не заразить других.

10. Наконец, пусть поддержание дисциплины всегда происходит строго и убедительно, но не шутливо или яростно, чтобы возбуждать страх и уважение, а не смех и ненависть. Следовательно, при руководстве юношеством должна иметь место кротость без легкомыслия, при взысканиях — порицание без язвительности, при наказаниях — строгость без свирепости.

XXV. Законы о соблюдении законов.

1. Так как по опыту известно, что все мы более склонны к злу (особенно в юношеском возрасте) и в течение нескольких часов можем быть до того испорчены праздностью или пороками, что нескоро можем возвратиться к беспорочности духа, то должна быть налицо постоянная и в высшей степени бдительная охрана законов. Иначе было бы безразлично — не иметь никаких законов или не соблюдать их: гораздо хуже, когда разнузданность бешено срывается с цепей, нежели когда она совсем не заключена в оковы [законов].

2. И так как за законы приходится бороться больше, чем за стены, как мудро имели обыкновение говорить древние (так как можно жить без стен, но никоим образом государство не может существовать без законов, как это показывает пример и лакедемонян), то нужно считать за нечто непреложное, что благополучие всей школы состоит в добросовестном исполнении законов.

3. Однако опять–таки не без основания Архисилай говорит: где много врачей, там много болезней, и где очень много законов, там много и преступлений. Поэтому благосостояние школы следует полагать не столько в увеличении количества законов, сколько, наоборот, в тщательном соблюдении однажды данных. Отсюда следует, что не нужно легко допускать, чтобы к этим нашим законам прибавляли новые, за исключением разве крайней необходимости; лучше твердо соблюдать эти немногие, хорошие, общие, однажды данные.

4. И так как Цицерон сказал: Законы говорят ко всем одним и тем же голосом («Об обязанностях», кн. 2, гл. 42), — то должно стараться, чтобы законы были одни и те же для всех, независимо от личностей. Они не должны являться сетями паука, в которые попадаются маленькие мушки, тогда как большие насекомые и шершни их разрывают.

5. Терпеть в школьном обществе кого–либо испорченного (потому только, что он богат или знатен, или из посторонних соображений, потому что не хотят огорчить его или его родителей), тем более не хотеть удалить из школы небрежного, нерадивого, предающегося пьянству или в каком–либо отношении непристойного учителя есть несомненный признак расшатанной дисциплины школы.

Послесловие.

Эти законы были написаны для школы в Потоке, но не были там приняты (так как усилие создать семиклассную школу не имело успеха). Я все–таки присоединил их сюда[196], чтобы не пропало то хорошее, что здесь содержится. Школа же в Потоке, если в ней когда–либо произойдет ослабление порядка, будет иметь в этих законах напоминание, указывающее правильный путь. Мы не будем завидовать, если они могут принести какую–либо пользу другим [школам].

«Выход из схоластических лабиринтов»Коменский написал уже в Амстердаме в процессе печатания Собрания его педагогических сочинений. В этом трактате Коменский сконцентрировал свои основные дидактические позиции. В частности, здесь с наибольшей глубиной и отчетливостью раскрыто содержание, вкладываемое им в понимание того, что представляет собой его «естественный» «механический» метод.

Как и в других своих работах, и здесь Коменский объявляет природу и назначение человека путеводной нитью в определении задач и путей (методов) школьного образования. Но здесь уже подробнее и обоснованнее, чем в других трактатах, Коменский выясняет сущность и значение, как он сам называет, «подчиненных целей». «Школы, движимые и исполненные потребностями природы, — заявляет Коменский, — должны учить: 1) теории, 2) практике и 3) употреблению всех хороших и полезных вещей». А в качестве «твердо установленной цели» «механического» метода Коменский выдвигает троякую цель: «знание, деятельность, речь, т. е. всеправильно познавать,все хорошоуметь правильно исполнятьи то, что необходимо, уметьсообщать другому».

Каждую из трех составных частей «подчиненных целей» («теорию, практику и употребление всех хороших и полезных вещей») Коменский предлагает проводить по трем стадиям. Так «теория», или знание, продвигается 1) от элементарного, чувственного знакомства с изучаемым; 2) затем переходит к его углубленному пониманию, т. е. к знанию причин изучаемых явлений; 3) наконец, заканчивается знанием того, как использовать полученные знания. Стадии «практики», называемой Коменским также и «подражанием», протекают 1) от созерцания образца, 2) через воспроизведение отдельных элементов, 3) наконец в виде воссоздания образца в целом. «Применение» в свою очередь протекает по трем стадиям: 1) правил, или указаний, того, как и к чему нужно применять полученные знания, 2) сопоставления, или сравнения, называемого Коменским греческим словомсинкризис,случаев наиболее и наименее уместного применения, 3) наконец, самостоятельных опытов применения ко всему лучшему.

Заслуживает особого внимания то обстоятельство, что во всех трех составных частях «подчиненных целей» (теории, практики, применения) Коменский требует личного самостоятельного участия ученика. Это личное деятельное участие ученика Коменский называет: 1) в области теории —автопсией,илиавтофтезией,т. е. личным созерцанием, или ощущением, 2) в области практики —автопраксией,т. е. личной самостоятельной деятельностью, 3) в области применения —автохресией,т. е. личным самостоятельным применением, или использованием, знаний.

В этом переходе от теории к живой практической деятельности Коменский и видит один из главнейших выходов из схоластических лабиринтов. Таким именно путем, а не каким-либо другим, знания, приобретаемые учащимися в школах, перестают быть только школьными знаниями и ведут учащихся в непосредственную гущу жизненной деятельности, облегчают им умение овладеть жизненными обстоятельствами и преобразовывать действительность в соответствии с научно-образовательными достижениями и приобретениями.

Вторая особенность этого интересного трактата заключается в том, что в нем Коменский дал более полное, чем в каком-либо другом своем сочинении, оригинальное развитие психологических основ образования и воспитания: десять «дидактических законов», касающихся «просвещения ума» (§ 39) и двенадцать законов, раскрывающих «механику» воспитания воли (§ 40). В основе тех и других законов лежит своеобразно развиваемая Коменским теория интереса и его решающей роли в процессе воспитательно-образовательной работы. Здесь Коменский формулирует зависимость «механики» «просвещения ума» и воспитания воли от богатства и разнообразия учебного материала, его новизны, ограниченного объема, целостности, прочности и достоверности знаний и последовательности продвижения от элементарных знаний к более глубоким...

«Дидактические законы» «просвещения ума» по своему «механическому» методу Коменский формулирует в следующих 10 положениях, сохраняющих свою ценность и до настоящего времени:

1. Нужно предлагать уму многое, но не обманывать его незначительными предметами.

2. Во избежание рессеяния ума, необходимо предлагать одно вслед за другим через известные промежутки времени.

3. Ум увлекается созерцанием разнообразного, а потому нельзя наскучивать ему однообразием, а следует увлекать ум сменой наблюдений, соединяя приятное с полезным.

4. Так как ум испытывает отвращение к обыденным вещам, нужно ежедневно предлагать ему нечто новое.

5. Склонность ума схватывать вещи в целом нужно удовлетворять предложением созерцать вещи сначала в целом, а затем уже переходить к рассмотрению частей.

6. Ум не терпит ошибок и склонен только к точным, прочным знаниям, а потому нужно остерегаться обманывать ум чем-либо ложным.

7. Ум ищет точной истины, а потому нельзя предлагать уму что-либо возбуждающее сомнение, и нужно скорее разрешать сомнения.

8. Ум требует доказательства, а потому необходимо вести дело так, чтобы в этом не было недостатка.

9. Ум требует несомненных свидетелей, а потому для доказательства следует привлекать самые вещи, а если это невозможно, то свидетельства очевидцев, строгих исследователей истины и т. п.

10. Наконец, «механический» характер «просвещения ума» Коменский видит в том, чтобы проводить познание любого предмета по трем стадиям: 1) простогознания,или знакомства с тем, что что-либо существует, 2)пониманиятого, что представляет собой предмет или явление сам по себе и по своим причинам, 3) умение использовать свое знание в разнообразных конкретных условиях жизненной практики.

Аналогичные свойства благ (их многообразие, ценность и важность, новизна, прочность и т. п.) являются, по Коменскому, притягательными для действия воли, для склонения ее к свободному выбору этих благ и для направления ее деятельности к последовательному овладению ими.

На службу свободно действующему познанию и воле Коменский ставит также «механические» действия «чувств разума и веры» и предлагает руководить этими способностями в соответствии с их природными свойствами и назначением в познании. Так, для развития деятельности чувств он предлагает предоставлять в полное распоряжение чувств все то, что доступно их восприятию. Для развития деятельности разума он предлагает упражнения в установлении причин и следствий путем внимательного наблюдения доступного восприятию и вывода заключений, которые непосредственно в восприятии не даны. Для использования «веры» Коменский предлагает убеждаться в правильности «свидетельских показаний» и в том, что свидетель заслуживает доверия.

Намеченное Коменским «механическое» действие ума, воли и других способностей предназначается им для того, чтобы выйти из той группы схоластических лабиринтов, которые возникают из неправильных методов преподавания.

«О культуре природных дарований», «Пансофическая школа» «Выход из схоластических лабиринтов» не вошли в имеющиеся в наших книгохранилищах тома последнего, чешского, издания. А потому наш перевод этих произведений сделан по первоисточнику: J. А. Соmenii, Opera didactica omnia, Amsterdami MDGLVII.

или дидактическая машина, механически сконструированная, для того, чтобы при обязанностях обучения и учения не задерживаться на месте, но итти вперед

1. Мы взяли на себя двоякую задачу, но с одной и той же целью — доказать, что найден выход из схоластических мелочей (неприятностей) или что освещается путь для того, чтобы наверное найти это выход. Я предлагаю это показать на примере нити, которую Ариадна дала Тезею[197], и на одной искусной машине, назначенной для движения.

2. Выше[198]я показал, что этот мир, наша жизнь в нем и профессия представляют для каждого из нас лабиринт, если мы несведущими бродим среди божьих дел, и каким образом дочь вечного царя, Премудрость божья, не оставила нас без совета, поручая нам везде следовать за простым и справедливым (прямым): ср. Пс. 25, 21; Лук. 10, 42; Матф. 11, 28 и 6, 22; Притч. 10, 9; к этим местам следует еще прибавить Еккл. 7, 29: «Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы».

3. Теперь нужно показать: 1) что многие школы до сих пор являются поистине лабиринтами, бесконечно извращающими природные дарования, и 2) что найдена нить — правильный и простой метод, который уже больше не даст запутываться в них до бесконечности.

4. Что школы являются лабиринтами, это очевидно, ибо они не имеют никаких достаточно твердых и определенных целей; для [достижения] целей [не имеют никаких] средств; наконец, для применения средств — [никаких определенных] правил.

5. Ибо, если спросишь: в чем школы полагают свою задачу? — следует ответ: [изучение] языков, наук, искусств. Но каких языков? каких наук? каких искусств? и в каком объеме? Все это нигде не определено и вследствие этого шатко. Учат, чтобы учить, и учатся, чтобы учиться, т. е. занимаются для того, чтобы заниматься; никогда не наблюдается уверенности, что будет достигнута цель работы или же что достигнута именно поставленная цель, которой домогались.

6. А каковы средства? Хватаются за что–то неопределенное; верного ничего нет. Если и считают что–либо за верное средство, то это языческие книжонки, из которых нельзя почерпнуть истинного познания ни Бога, ни самих себя, ни вещей; в них блуждали по лабиринтам сами языческие писатели — эти слепые путеводители слепых; посредством этих книг они влекут умы к тем же лабиринтам, водят их кругом и запутывают, не находя выхода.

7. Если же посмотреть на правила деятельности, то здесь ты найдешь все исполненным лабиринтов, по свидетельству мудрейшего Лубина, который сказал: Распространенный способ обучения мальчиков в школах представляется мне таким, как если бы кому–нибудь было поручено, с вознаграждением за его труд и усердие, придумать способ или план, по которому бы учителя доводили своих учеников, а последние доходили до познания латинского языка только чрезмерным трудом, со страшным отвращением, с бесконечными мучениями и только через очень долгий промежуток времени (об этом пространнее в VII главе «Новейшего метода языков»). Здесь говорится о том, как запутаны занятия латинским языком, но нет также другого общепринятого способа для преподавания и изучения и других языков, наук и искусств.

8. Так, следовательно, открыт другой, лучший, более гибкий [способ обучения]? В чем он заключается? Я отвечаю: В естественном методе, который все так представляет внешним и внутренним чувствам, что ученики все воспринимают охотно и с радостью; он основывается на самой человеческой природе, созданной Богом в качестве госпожи над вещами, сформированной соразмерно с вещами и таящей в себе самой цель, в себе самой меру и, наконец, в себе самой силу подниматься до совершенства.

9. Человеческая природа, утверждаю я, будучи подобием Бога, и является такой простой и правильной, гибко проникающей во все извилины Ариадниной нитью; она имеет такую длину, что ее хватает для измерения всех лабиринтов; никогда не запутываясь, будучи крепко намотана на клубок (вокруг своего центра), она не распустится. Применение этой пущенной в оборот и размотанной надлежащим порядком нити будет вполне надежно для установления целей школы, средств и правил для их осуществления.

10. Тогда–то станет ясно, что цель школ должна состоять в том, чтобы человек соответствовал своему назначению, т. е. чтобы он получил образование во всех тех пунктах, которые совершенствуют человеческую природу. Он должен быть способен сделаться таким, чтобы управлять теми вещами, обладание которыми ему обещано (Быт. 1, 28); он создан, чтобы разумно управлять самим собой и действовать, руководясь разумной и свободной волей, жить разумно, спокойно и пристойно, для взаимных услуг с ближними и, наконец, ходить не запятнанным перед Господом и ожидать величайшей награды, именно — от самого Бога (Быт. 15, 1 и 17, 1). Все это вместе взятое есть единый клубок целей, который постоянно надо держать в руках и никогда не выпускать, на что бы мы ни направляли наши занятия. Если это соблюдать, то цель школ станет единой, простой и правильной; ее будет достаточно, чтобы (на этой первой ступени) предотвратить все заблуждения, всесторонне облагородить человека и, какие бы ни изучались частности (в области литературы, нравов, благочестия), изучать совокупное целое, а не нечто уродливое, отрывочное или разорванное. Во всем, что хорошо, прекрасно и полезно, наша природа всегда и везде предпочитает целое части, солидное — пустому, прочное — шаткому, и поэтому–то она и предначертывает занятым ее культурой школам пределы, до которых они должны облагораживать природу.

11. Но сюда же принадлежат и подчиненные цели: теория, практика, употребление вещей. Ибо все, что ни приходится делать нашей природе, она желает, стремится, пытается узнать под собственным же ее руководством, стремится к умению это выполнить и воспользоваться своими знаниями и умениями. Отсюда следует, что школы, движимые и исполненные потребностями природы, должны учить: 1) теории, 2) практике и 3) употреблению всех хороших и полезных вещей. Это значит, что они везде и всегда должны учить: 1) что, чем, как что–нибудь существует, чтобы понимание вещей нигде не встретило препятствия; 2) как в точности происходит, чтобы уметь воспроизвести подобное; 3) чему служит это знание и умение, чтобы предусматривать подходящее употребление каждой вещи. Словом, не следует что–либо изучать, чему–либо учиться и знать что бы то ни было бесцельно, ради любопытства, чтобы только знать; но следует учиться для того, чтобы знать, как что–либо происходит. Но опять же не так, чтобы было все равно, остается ли оно без пользы или служит для злоупотреблений, но чтобы все служило для прекрасного, подобающего, спасительного употребления в жизни.

12. Та же природа показывает и средства, ведущие к указанным целям. Ибо, что она желает знать, то она исследует, что желает уметь, то пытается воспроизводить, и чем желает воспользоваться, то и приспособляет себе на пользу. Вот постоянный, естественный метод исследовать все, достойное изучения, осуществлять попытки сделать то, что должно быть сделано достойное, применять все, подлежащее использованию. Следовательно, школы будут хорошо снабжены средствами и будут свободны от бесчисленных лабиринтов на этой ступени, если будут иметь для исследования образцы всего, подлежащего познанию, орудия для всего, чем выполняется данная работа, и если относительно правильного употребления всех вещей они будут снабжены указаниями во избежание злоупотреблений.

13. Наконец, та же самая природа предначертывает себе и школам также и правила для деятельности. Никогда не доверяя вполне чужим глазам или сообщениям относительно теоретического познания вещей, она с радостью направляет на все собственные чувства. Поэтому школы должны представлять все собственным чувствам учащихся так, чтобы они сами видели, слышали, осязали, обоняли, вкушали все, что они могут и должны видеть, слышать и т. д., — они избавят, таким образом, человеческую природу от бесконечных неясностей и галлюцинаций, на борьбу с которыми в другое время должна быть направлена вся наша жизнь. А по отношению к практике человеческая природа опять–таки замечательна, так как она сама страстно желает все пытаться осуществить и притом до тех пор (ибо она чрезвычайно деятельна), пока не видит, что вещи подчиняются ей и в ее руках имеют хороший результат. Пусть же школы следуют этому и приучают учеников подражать всему, данному им для исполнения, и делать это разумно до тех пор, пока они не овладеют своим делом. Наконец, так как человеческая природа не желает ничего знать, делать и иметь напрасно и бесполезно, то и школы не должны вносить ничего такого, чтобы кто–нибудь из учеников делал или знал что–либо такое, чему он не знает применения. Это значит: уже в школе следует приучать всех учеников применять к делу свои знания и мудрость, держась в отношении к вещам, которые находятся у них под руками, в отношении к ближним, с которыми они вместе живут, и в отношении к Богу, под оком которого они ходят, так, чтобы с пользой продолжать в течение всей жизни начатое в школе направление.

14. Вот это и есть нить Арпадны, естественный метод, простой, правильный, легкий и т. д., краткая и смотанная в клубок нить, достаточная, если правильно ею воспользоваться, чтобы вывести из всех извивов лабиринтов. Но, быть может, кто–нибудь спросит: разве наш метод не таков? Видеть в идее, как что–нибудь должно быть, легче, чем ручаться за то, что так уже есть на самом деле. Я отвечаю: и то, что обозначается как совершенное, имеет свои ступени; следовательно, если оно еще не достигло высшей ступени, то лишается и своего названия. Если я столько лет исследовал пути естественного метода, что могу установить его, то, надеюсь, с помощью божьей я достиг кое–чего.

15. Ибо, во–первых, я твердо устанавливаю универсальные цели, исследуя образование всей человеческой природы, продвигая юношей к тому, чтобы они, преследуя эти цели, чувствовали, что телу, уму и душе в этой и в будущей жизни хорошо есть и будет, а следовательно, если все или многие будут вполне образованны в познаниях, добродетели и благочестии, то семья, государство и церковь будут находиться в полном благополучии. Кто читает и перечитывает все мои работы, тот видит, что все в них к тому и направлено.

16. Но какими средствами? Тем, что я открыл глаза на три книги божии: природу, Писание и совесть. Их именно имеют целью, к ним подготовляют все написанные мною для юношества сочинения (хотя это совершается бессознательно и, по–видимому, ради совершенно другого дела). Если кто еще не знаком с моими книгами, пусть ознакомится — и найдет в них тому подтверждение.

17. Предписываемые и применяемые мной правила продвижения суть те же самые, которые предписывает сама природа, именно — чтобы все делалось посредством теории, практики и применения, и притом так, чтобы каждый ученик все изучал сам, собственными чувствами, пробовал все произносить и делать и начинал все применять. У своих учеников я всегда развиваю самостоятельность в наблюдении, в речи, в практике и в применении, как единственную основу для достижения прочного знания, добродетели и, наконец, блаженства; яснее я хочу это показать (в трактате «Живая типография») на тайнах искусства книгопечатания[199].

18. Если для верного, быстрого и легкого сообщения ученикам я выделил еще не все отдельные предметы (materias), достойные знания, то еще не следует думать, что ничего не сделано. Хорошо достигнуть хоть какого–нибудь предела, если не дано пойти дальше. Но Бог даст другим пойти дальше, если мы не окажемся неблагодарными в отношении к тому, что уже найдено. Я взял на себя задачу разъяснить известные главнейшие отделы, на которых основываются поворотные моменты наук, способностей, красноречия, мудрости, здоровья и которыми в настоящее время можно было бы ограничиться. По Августину, больше значения имеет хорошо знать немногое, нежели иметь только мнение о бесконечно многом. По Плинию, выгоднее меньше сеять, да зато лучше вспахивать. Наконец, по Сенеке, лучше знать немногое, но делать из него правильное употребление, нежели знать многое, не имея понятия, к чему оно пригодно.

19. Мой метод, следовательно, освобождает умы от всяких лабиринтов и предлагает им немногое, но необходимое для жизни (этой и той); немногое, но прочно усвоенное посредством упражнений; немногое, но зато такое, что обеспечивает применение его на деле.

20. Но кто–нибудь может вспомнить и возразить мне, что ведь я сам сознался, что мои книги, назначенные для юношества, представляют трудности вследствие слишком большого нагромождения вещей и слов (Ventilabrum Sapientiae, § 64). Отвечаю: дело действительно обстоит так, как я сам сознался. Но нить Ариадны открывает путь к уничтожению трудностей, чтобы и здесь предлагалось немногое, но много (Non multum, seel multa). Руководясь этим правилом, я готов признать подлежащими исправлению и свои книги, даже те, которые будут выходить здесь, в Амстердаме, поскольку в них могли быть отмечены явные недостатки.

21. Это — о легкости метода по Ариадниной нити. Кроме того, нужно желать, чтобы метод человеческого образования стал механическим, т. е. предписывающим все столь определенно, чтобы все, чему будут обучать, учиться и что будут делать, не могло не иметь успеха, как это бывает в хорошо сделанных часах, в телеге, корабле, мельнице и во всякой другой, устроенной для движения машине. Как материал, который берет в свою мастерскую слесарь, шляпный мастер, ткач, портной, сапожник, зеркальщик, становится ножом, шляпой, платком, платьем, обувью или зеркалом, так и всякий ребенок, которого мы принимаем в нашу мастерскую гуманности, или человечности, должен выйти оттуда человеком. Человеком, говорю я, т. е. истинным образом Бога, истинным господином вещей, настоящим властелином самого себя и своих дел.

22. Но может ли метод стать столь надежным? Может, если будет построен механически, т. е. 1) из всех необходимых для этого принадлежностей, 2) взаимно подчиненных одна другой и 3) связанных столь крепким сцеплением, чтобы при движении одного все приходило в движение. Если налицо эти три данных, то дело пойдет вперед; и не двинется вперед, если недостает хоть одного из них. Здесь дело происходит таким же образом, как в часах (или в какой–либо другой движущейся машине); если недостает чего–либо необходимого, или части расположены ненадлежащим образом, или связи ослабли, машина становится бесполезной, так как перестает совершать движения.

23. Каковы необходимые условия для дидактической машины? Каков порядок расположения ее частей? Каково их сцепление? Ответ: При механической структуре какой–либо машины необходимо обращать внимание: 1) на имеющуюся в виду цель — ту работу, которую машина должна произвести; 2) на средства — на то, чтобы она была в состоянии произвести имеющийся в виду результат (effectum); 3) на определенные способы такого упорядочения и распределения этих средств, чтобы желаемый результат последовал как бы сам собой. Следовательно, и для дидактической машины необходимо отыскать: 1) твердо установленные цели, 2) средства, точно приспособленные для достижения этих целей, и 3) твердые правила так пользоваться этими средствами, чтобы было невозможно не достигнуть цели.

24.Твердо установленная цель механического метода троякая: знание, деятельность, речь, т. е. все правильно познавать, все хорошее уметь правильно исполнять и то, что необходимо, уметь сообщать другому.Так как отдельные предметы содержат в себе многое и различное, то этот механической метод требует так поставить дело, чтобы все подлежащее изучению изучалось: 1) легко, 2) скоро, 3) основательно. 1. Легко, чтобы не запугивать чем–либо умы, а скорее привлекать их. 2. Скоро, так как нам приходится изучать гораздо больше, нежели нашим предкам, между тем как времени жизни нам отмерено меньше, чем им, и так как жизнь должна быть проведена не в учении, а в деятельности. 3. Основательно, чтобы мы в этот старческий век мира действительно знали то, что знаем, а не только думали, что знаем.

25. Средства, могущие привести нас к этому, суть: три универсальных объекта, которые научают нас всему, три главных субъекта, которые в нас образовываются, и тройное орудие этого образования.

26. Три универсальных объекта, созерцая которые мы потом открываем в себе мудрость, суть: Бог, мир, человек. Ибо эти три объекта содержат все; вне их нет ничего. Кто знает их, тот знает все; кто знает их правильно, тот мудр. Строго говоря, все это есть Бог; но так как он есть сокрытый в себе Бог (Иез. 45, 15), сокрытый в глубинах своей вечности, который, однако, открылся трояким образом: 1) сотворением видимого мира, сделавшись видимым в творениях своего могущества, 2) созданием человека по своему образу и подобию, откуда исходят (при посредстве ума человеческого, как бы канала его истечения) бесконечные образцы его мудрости, и, наконец, 3) откровением своего слова, где он дает нам указания своей воли и своего к нам благораспоряжения, — то выходит, что существуют, как говорится, три божественные книги, из которых все познается: 1) книга мира, или природы, 2) книга ума и познания и, наконец, 3) книга закона, или Писание. Эти три книги учат нас, что мы должны знать и чего не знать, так что для совершенного образования человеческой природы в них ничего не может отсутствовать.

27. Три [стороны] особенно должны подлежать в нас образованию: ум, воля и способности к действию. Ум есть внутренний глаз души, который ко всему обращается, воспринимает в себе образцы всех вещей, радуясь поэтому свету познания и созерцания. Воля есть внутренняя рука души, простирающаяся затем, чтобы схватить и усвоить себе все, признанное за благо, и поэтому радующаяся обладанию вещами и ощущению удовольствия. Способности [к действию] суть внутренняя сила души, внушающая членам побуждение овладеть вещами, которые познаны умом и выбраны волей; они радуются возможности действовать и движению (среди них способность речи выдается по сравнению с другими инструментами действий). И так как эти три стороны, будучи развиты в нас правильным образом, делают нас блестящим подобием Бога, как бы всезнающими, как бы всехотящими (наслаждающимися хорошим) и как бы всемогущими, то для истинного и полного образования человека (к чему стремится механический метод) ни одна из этих трех сторон не может и не должна остаться неразвитой.

28. Орудий для этого образования также три: чувства, разум и изложение, или откровение. Чувства — это окна души, через которые, посредством зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания, ей представляются и дают о себе знать существующие вещи. Разум есть зеркало души, при посредстве которого произносится суждение о какой–либо где–либо находящейся (вне сферы чувств) вещи, когда она, однако, дает о себе знать посредством какого–нибудь своего проявления. Способность изложения есть труба души, посредством которой, благодаря чьему–нибудь сообщению, становятся известными вещи, лежащие вне сферы чувств и соображения (т. е. то, чего нельзя постигнуть ни чувствами, ни силой мышления). Так как посредством трех этих орудий все можно понять (ибо весь внешний мир подчинен чувствам, творения ума исследуются разумом, а Откровение — воспринимаемой верой), то в деле формирования человека при этом механическом методе не должно быть недостатка ни в одном из этих орудий.

29. Итак, для машины совершенного метода требуются опять три средства. Теперь следует вопрос, по какому способу установить их и использовать, чтобы весь этот аппарат не оказался бесполезным или чтобы он при применении не представлял из себя нечто запутанное, уродливое или слабое?

30. Здесь прежде всего следует заметить, что самые эти средства (в совокупности и отдельности), если рассматривать их в естественном состоянии, лучше всего показывают и способ их употребления. Я хочу показать это по порядку. Сначала, в каком порядке следует их применять, затем, как следует применять каждое в отдельности и, наконец, как применять их к человеку.

31. Первое правило должно быть таково: Мы должны применять вещи в таком порядке, в каком Бог создал их, или как они обычно следуют одна за другой или одна другой предшествуют, а не в ином порядке. Например, в соответствии с целями метода люди, во–первых, должны обучаться знанию, действиям и речи, так чтобы прежде всего и больше всего учиться познавать, затем разумно действовать и, наконец, о том и о другом (когда это необходимо) говорить. Основание: потому что в таком именно порядке все одно из другого истекает. Знание есть дело ума, как источника, из которого вытекают ручейки действий и речи; последние чистых если источник чист, мутны, если источник мутен. Поэтому учить кого–нибудь (или дозволять кому–нибудь) действовать, прежде чем он поймет, что он делает, значит образовывать не человека, но животное; учить говорить о вещах без их понимания — значит делать кого–нибудь попугаем, а не человеком. Таким образом, необходимо, чтобы знание предшествовало действию, т. е. нужно просветить умы, прежде чем требовать от них действий и речей. Но из этих последних действие должно идти прежде слова, ибо оно более необходимо как для себя, так и для ближних, тогда как речь существует только для других. Итак, пусть будет непреложным [следующее правило]: прежде всего следует образовывать умы, потом руки и, наконец, язык.

32. Между предметами знания первое место занимает мир, созданный прежде всего, затем человек, введенный в уже готовое зрелище мира, и, наконец, обращенный к нему голос божий, раздавшийся уже в раю, а потом неоднократно в Писании. Все это, следовательно, должно быть познаваемо в таком именно порядке. Представляющиеся чувствам со всех сторон произведения мира есть первое; для учеников мудрости они суть как бы первые элементы, доставляющие чувствам упражнения. Затем человек будет созерцать себя самого с врожденными ему общими понятиями, естественными побуждениями и способностями, заложенными в нем, как в подобии божием, числом, мерой и весом вещей, чтобы делать заметные успехи в мудрости, разумно рассматривая все в себе и вне себя. Наконец, он будет с пользою слушать, как Бог гремит с неба и разъясняет свои тайны (чему его не могут верно обучить ни мир, ни его собственный ум); это — не говоря уж о полной мере — наполнит наш дух до совершенства, насколько подобное возможно под небом. Итак, прочно установим следующее: движение нашей мудрости должно начинать книгой природы, продолжать книгой ума и завершать книгой Писания.

33. Между субъектами образования первое место опять–таки занимает ум, второе — воля, третье — способности к деятельности, так как ум освещает путь воле, а воля повелевает действиям. Итак, чтобы действия не попадали на ложный путь, воля должна быть правильно во всем наставлена всему предшествующим факелом ума, а чтобы ум был в состоянии это делать, он должен быть просвещен прежде всего, чтобы, видя истинное различие вещей, он мог судить о том, что можно одобрить и что следует отвергнуть, и предоставить это воле. Так должно быть, а не иначе.

34. Равным образом чувство улавливает и различает то, с чем оно непосредственно соприкасается и что вообще ему доступно; разум — то, что обнаруживает лишь известные следы, в то время как главная часть вещи остается сокрытой; наконец, Откровение и вера выводят наружу из бездны вечности тайны, которые иначе были бы скрыты вечностью. Следовательно, более известное следует изучать прежде, затем менее известное и, наконец, самое неизвестное. Чувства мы имеем общие с животными, разум — общий со всеми людьми, вера в Бога не дана каждому (2 Фес. 3, 2). Итак, самое общее должно предшествовать: по закону метода через общее доходят до частного и особенного.

35. Вот что следует сказать о необходимом соблюдении этого порядка в средствах нашего образования. Однако следует также обращать внимание и на то, чтобы мы иной раз и не подались в этом назад, именно когда приходится уяснять или закреплять предыдущее через последующее. Например, говоря о строении речи, полезно, может быть, кое–что напомнить о структуре размышлений и сочинений. И слово божие может (да и имеет обыкновение) напоминать полезное относительно помышлений сердец наших, а также относительно внешнего мира: откуда он происходит, для чего и как он сотворен, что с ним некогда будет и т. д. Ибо вера иногда исправляет разум, чтобы он не заблуждался, а разум — чувство, чтобы оно не обманывало, и пр. Следовательно, посредством взаимодействия все служит друг другу на обоюдную пользу, хотя при первом начинании и при дальнейшем движении по необходимости удерживается тот естественный порядок, который мы показали в § 31–34.

36. Что касается частностей, то каждая из них должна быть трактуема так, как допускает или, скорее, требует этого ее природа. Например, так как знание (или мудрость) есть ничто без ясного представления воспринятых умом вещей, то и сравнение производится пе иначе, как через различное рассматривание различных вещей. А именно. Если бы можно было видеть ум необразованного человека, то представилась бы окруженная мраком пещера, в которой не разберешь ровно ничего или, по крайней мере, ничего отчетливо, в которой все темно и спутанно. А если бы можно было проникнуть в ум человека образованного и мудрого, то представился бы ярко освещенный, украшенный множеством картин дворец, способный без конца восхищать глаз. Но откуда все это в таком дворце? Не само от себя: ибо по своей природе и этот ум, как всякий другой, пуст и подобен чистой доске. Если в нем находится что–либо из картин, то их нужно было нарисовать. Следовательно, если хочешь, чтобы кто–нибудь что–либо знал, то предоставь это ясно его чувствам, и он будет знать это. Ты хочешь, чтобы он знал много? Показывай ему много. Если ты захочешь, чтобы он знал все, тогда и показывай все. Эта внутренняя доска ума обладает безграничной восприимчивостью; она всегда готова воспринять, если кто–нибудь хочет что–либо дорисовать. Но это достигается только тогда, когда ум постоянно многое видит, слышит, испытует.

37. Так как движения так или иначе модифицируются и приобретаются постепенно, то и деятельность может быть усвоена не иным каким–либо способом: чтобы приобрести уверенность и привычку в своих действиях, нужно учиться этому не иначе, как часто повторяемыми опытами и упражнениями, а не через чужое или собственное наблюдение. Следовательно, умения действовать можно достигнуть не иначе, как частыми действиями и многократными упражнениями. Это — неопровержимая истина.

38. Являясь некоторым видом деятельности, речь, или способность говорить, также происходит не иначе, как путем постоянного наблюдения над вещами, для обозначения которых она служит, чтобы они были обозначены совершенно ясно, а не наоборот.

39. Но в чем же будет состоять естественный способ просвещения ума? Этому научит нас определение понятия «ум». Именно, если ум (как сказано в § 27) есть внутреннее око души, которое ко всему обращается, от всего воспринимает образы, радуясь свету и наблюдениям, то и предлагай ему беспрерывные наблюдения через ясный свет метода — и он постоянно будет обращаться к ним, постоянно извлекать из них изображения и радоваться украшению себя ими, как дворец — картинами. И так как он есть внутреннее око души, то приводи его в соответствие с внешним оком тела, с его видами деятельности и упражнения, и ты вскоре заметишь, как нужно упражнять ум с механической точностью. Глаз никогда не насыщается зрением (как и ухо — слышанием, говорит Соломон). Следовательно, и ум не насыщается созерцанием. Отсюда проистекают различные дидактические законы чрезвычайной прочности, а именно:

I. Он хочет знать многое? Малым не удовлетворяется? Итак, предлагай ему многое и не обманывай его незначительным количеством предметов.

II. Однако он не хочет быть загромождаем и рассеиваем посредством множества впечатлений, предлагаемых одновременно; он требует одного вслед за другим. Следовательно, не загромождай и не рассеивай его одновременно многим, но давай ему одно за другим через известные промежутки времени.

III. Ум радуется созерцанию разнообразного? Ему легко наскучивает однообразие? Следовательно, соединяй полезное с приятным и увлекай его сменой впечатлений.

IV. Он постоянно требует новых объектов и чувствует отвращение к предметам обыденным? Старайся же и ты ежедневно предлагать ему как бы нечто новое, чтобы он не встречал вещей, которые ему противны.

V. Глаз (внутренний и внешний) предпочитает изучать то, что предлагается его наблюдению лучше в целом виде, с внутренней и наружной стороны, нежели одну только часть. Следовательно, если ты ему что–либо показываешь, то показывай сперва в целом виде, потом по частям, с внутренней и внешней стороны; таким путем ты наверное удовлетворишь его стремление к познанию этой вещи.

VI. Что ум знает, то желает он знать твердо; ошибка в какой–либо вещи отпугивает его. Следовательно, предлагай ему только истинное, остерегайся обманывать его ложным.

VII. Он радуется также прочной истине, и сомнение его смущает (сомнение обременительно для духа, как камешек в башмаке — для ноги; всякое сомнение мучительно). Итак, не предлагай ему ничего сомнительного или разрешай скорее его сомнение, чтобы его дух, освобожденный от беспокойства, был радостен.

VIII. Ум всегда требует доказательств утверждаемой истины. Следовательно, если ты предлагаешь какое–либо утверждение, делай так, чтобы в доказательствах не было недостатка.

IX. Но ум требует несомненных свидетелей (которые и сами не обманывают и не позволяют себя обманывать) и потому самых ближайших: таких, которые бы он знал, а не только верил в них. А так как ничто не ближе к вещи, чем вещь сама к себе, то поэтому он ценит всего выше показания вещей, а затем — тех, кто воспринимает вещь собственными чувствами, и здесь опять–таки всего больше — самого себя, как самого ближайшего к самому себе; ибо он доверяет самому себе и своим чувствам более, чем другим. Следовательно, если ты хочешь укоренить в учащемся полную веру в какое–либо утверждение, то привлеки таких свидетелей, которых нельзя поставить под сомнение. Прежде всего и главным образом привлеки, если возможно, самое вещь, представив ее собственным чувствам учащегося. Если это невозможно, то возьми тех, кто были самоличными свидетелями вещей, строгих исследователей истины и пр. и пр.

X. Но так как ум в познании вещей идет постепенно, то, во–первых, он должен знать, что что–либо существует (это называют просто знанием или ознакомлением); во–вторых, что это такое по своим причинам (это называется пониманием); в–третьих, он должен знать, как использовать свое знание, т. е. знать, для чего это знание полезно. Эту последовательность необходимо соблюдать всюду; повсюду ум должен переходить от исторического познания вещей к разумному пониманию, а затем к употреблению каждой вещи. Этими путями просвещение ума безошибочно ведет к своим целям, подобно машине с собственным движением.

40. Но как мы будем механически трактовать волю? Так же, как то допускает и даже требует ее природа, что показывает определение понятия. Мы определили волю (§ 27) как внутреннюю руку души, схватывающую и стремящуюся присвоить себе все, признанное за xорошее, удовлетворяющуюся наслаждением вещами и вкушением приятного. Теперь мы посмотрим, как это выражается в дидактических правилах.

I. Как ум (или разум) требует истинного, так воля — благого. Итак, если ты учишь чему–нибудь человека, то сделай так, чтобы он понимал не только истинное, но и хорошее (т. е. честное, полезное, приятное), и ты вскоре увидишь, что его воля обращена на это. Воля является, очевидно, повелительницей своих действий; однако ранее чем определить, что должно быть сделано, она слушается своего внутреннего советника, разума или рассудка (который выясняет ей, что хорошо и что дурно, что лучше и что хуже).

II. Большее количество добра побуждает волю более, меньшее — менее. Правильное указание различия между добром и злом воздействует на волю, подобно тому как тяжести — на движущиеся в ту и другую сторону весы. Как весы должны склониться туда, куда перевешивает тяжесть, так и воля — туда, куда тянет тяжесть лучшего.

III. Но так как воля по своей собственной природе свободна, почему она или свободно выбирает то, что представлено ей как нечто доброе, или же предпочитает даже и то, что только расписано как доброе, то с ней необходимо обращаться так осторожно, чтобы она не думала, что ее свободному решению причиняется насилие, и не отвергала из–за этого чего–либо действительно доброго. Следовательно, здесь нужно величайшее благоразумие.

IV. Точно так же, как разум, и воля есть бездна, которую нельзя наполнить немногими благами, но которая жадно стремится ко многому. Нельзя, следовательно, обманывать ее потребности и заставлять ее спокойно довольствоваться малым; наоборот, ее следует поощрять, показывая ей много благ, чтобы она стремилась ко многому; ибо это возбуждает бодрость.

V. Как и ум, воля испытывает отвращение, если ее задерживать на одном и том же предмете, и протестует, если ее постоянно кормить одним и тем же. Поэтому следует увлекать волю разнообразием и заманивать ее, насколько возможно (внешними и внутренними), приманками чувств.

VI. Привлекаемая разнообразием, воля постоянно переходит от одного блага к другому, обращаясь туда, где чует что–либо доброе. Поэтому следует озаботиться о том, чтобы, к какой бы области занятий она ни обращалась, она постоянно встречала вещи, которые привлекали бы ее к себе подлинной честностью, или полезностью, или приятностью, или всеми этими качествами одновременно. Таким образом, непрерывная цепь благ будет постоянно держать ее в своей власти.

VII. Так как воля предпочтительнее наслаждается благом в его полноте нежели какой–либо его частью внешней или внутренней, то должно позаботиться о том, чтобы, если какой–либо вещи присуще что–либо доброе, она была предъявляема глазам в полном объеме и во всех своих частях извне и изнутри. Таким путем мы добьемся того, чтобы воля повсюду наслаждалась всеми благами благодаря полноте наслаждения, и мы постоянно будем поддерживать ее в бодрости.

VIII. Воля требует наслаждения действительными благами и отвергает кажущееся. Следовательно, ей нужно постоянно предлагать что–либо действительно хорошее, а не только по видимости.

IX. Она желает постоянно пользоваться своими благами; ей противно быть лишенной их. Следовательно, ей нужно тщательно указывать, каковы те блага, которых у нее нельзя отнять.

X. Воля любит тех, от кого она видит или ожидает удовлетворения своих желаний, и, наоборот, ненавидит тех, от кого встречает препятствия, отстраняет их от себя, если только может, или же держится в стороне от них. Поэтому волю следует приучать к изучению того, чем можно всегда наслаждаться, и к избежанию того, вследствие чего она могла бы лишиться своих радостей.

XI. Воля любит совокупность благ и общее наслаждение благами (сюда относится также поговорка: каждое благо стремится соединиться с подобным себе, или еще: без товарища нет приятности в обладании каким бы то ни было благом), ища и надеясь, таким образом, найти увеличение радости. Следовательно, нужно заботиться о том, чтобы все блага, насколько возможно, стали общим достоянием, так как в этом заключается ручательство их общей ценности и радости.

XII. Воля в стремлении к благам идет постепенно: начало наслаждения составляет погоня за благом; середину составляет наслаждение в обладании им; завершение — прочность постоянного обладания. Следовательно, этой градацией нужно пользоваться везде: воля должна продвигаться сперва к поискам того, что признано за благо, затем к обладанию им и, наконец, к упрочению обладания. При таком способе обхождения с волей склонность ко всякому благу происходит подобно механическому действию чаши весов.

41. Остаются еще способности, являющиеся как бы дополнительными инструментами и побуждениями души для достижения и осуществления познанных и желаемых вещей. При правильном трактовании их, механические свойства им присущи несравненно более, нежели функциям (in munis) ума или искусству управления волей. Ибо, как механик–ремесленник при данном материале и инструментах искусством того или другого обращения с ним [материалом] достигает того, чтобы безупречно исполнить намеченную работу, так же дело обстоит и при всякой естественной способности (видении, слушании, разговоре, при том или другом действии); при помощи известного того или другого приспособления органов к объектам получается результат, к которому мы стремимся. Так как в этом не может быть сомнения, то я не стану больше останавливаться на этом самом по себе ясном деле.

42. Относительно механического приспособления чувств, разума и веры к предметам следует произнести то же суждение; их следует применять так, как этого требует их природа. Например, чувство непосредственно наталкивается на вещи и, схватывая их, стремится их познать. Сообразно этому следует предоставить ему наталкиваться на все, что оно должно познать, чтобы оно было уверено, что оно схватывает и познает не через доверие к другим, но именно само, путем созерцания, слушания, ощущения вкуса. Пусть оно не только наталкивается [на вещи]; но даже владеет ими, останавливает, берет их, поворачивает; оно должно не поверхностно только задеть вещь и затем предполагать, что что–либо существует, но вполне охватить и удержать, чтобы знать, что она существует.

43. А так как разум проникает в то, чего не видит, через надежные показания видимого (именно благодаря связи, которую он устанавливает с необходимостью между каким–либо признаком вещи и самой вещью), то следует упражнять его в распознавании признаков вещей (причин и следствий, субъектов и их свойств, различий и противоположностей и пр.); следует повсюду внимательно наблюдать и различать, что из чего следует. Таким путем разум привыкнет легко, быстро и прочно устанавливать связь с механической точностью и, укрепившись, не будет заблуждаться.

44. Вера, примыкающая к чужому свидетельству о вещах, должна обращать внимание не на что другое, как прежде всего на то, чтобы ум верно понял дающего свидетельские показания; затем, чтобы он был уверен, что свидетель достоин доверия, сам не поддается обману и не обманывает другого. Если эти две предосторожности соблюдены, то будет безопасно с механической уверенностью признать авторитеты и положиться на них с полной верой.

45. О порядке применения учебных средств и о том, как механически обращаться с каждым из них наряду с другим, нужно сказать то, что вытекает [из предписания § 30]. Нужно соблюдать то же самое, что и при применении их к человеку (как в механическом искусстве).

46. Выше мы установили три ступени человеческой мудрости: теорию, практику, хресис; изучать эти три ступени нужно постепенно при соблюдении, однако, свойственного каждой ступени способа применения. Ибо:

I. Теория разрешается при помощи представления предмета, анализа и автопсии[200].

II. Практика требует образца, синтеза и автопраксии[201].

III. Хресис[202][обнимает] правила, синкризис и автохресию[203].

47. Именно, если хочешь, чтобы кто–нибудь что–либо знал, чтобы он понимал, как что–либо происходит, каким образом, в какой мере, из чего оно составлено и пр., то необходимо: 1) чтобы ты предлагал ему это для наблюдения в целом виде и со всех сторон; 2) затем ты должен на его глазах разложить это на большие части, каждую из них снова на свои меньшие, из которых оно составлено, прибавив к этому название каждой составной части; 3) но чтобы он присутствовал при этом с участием чувств, сам все созерцая, ощупывая, обнюхивая, вкушая, слушая и сам произнося названия. Это и есть то, что мы называем автопсией, или, лучше, в более общем виде, автофтезией[204]. При наличии этих трех ступеней следует знание вещи с механической точностью; если же хоть одна из них отсутствует или уклоняется от своей нормы, дело не идет вперед.

48. Но ты хочешь, чтобы твой ученик умел что–либо сделать или произвести? Этого ты можешь достигнуть при соблюдении опять–таки трех условий: 1. Покажи ему образчик того, что он должен делать. 2. Покажи ему, как это делается, начиная с самых мелких частей и составляя из них большие, пока не выйдет из этого целое (§ 43). Как анализ исходит из наибольшего, т. е. из целого, и кончает наименьшим, так синтез начинает с наименьшего и кончает наибольшим, т. е. целым. 3. Но заставляй его самого быстро подражать всему (начиная с самого малого и кончая самым большим) и наблюдай, чтобы он, пробуя подражать, не попал на ложный путь; сбивающегося с правильного пути исправляй до тех пор, пока он не научится (sciat) делать безошибочно. Это мы и называем автопраксией — собственно упражнением. При соблюдении этих трех данных осуществляется без всякой трудности все искусство; при отсутствии хотя бы одного из них ничто не приходит в исполнение или же, во всяком случае, осуществляется очень медленно, с потерей времени и несовершенно.

49. Но ты хочешь, кроме того, сделать ученика разумным в применении науки и искусства? Соблюдай три следующих условия: 1. Наставляй его посредством правил, чему служит эта вещь. 2. Применяй синкризис, т. е. сравнение того, каким знанием или искусством воспользоваться хорошо, лучше и всего лучше, или, наоборот, каким дурно, хуже, всего хуже злоупотребить: первое для того, чтобы ему подражать, второе — чтобы его избегать. 3. Вели подражать добродетелям и избегать пороков посредством αυτοχρησιγ (автохресни), т. е. применять уже добытое знание только на доброе. Ибо кто только видит, как другие хорошо пользуются вещами, не пытаясь подражать им сам, тот станет из сведущего в искусстве — неискусным, из знающего — незнающим; мало того, даже способный правильно мыслить, говорить, действовать все–таки будет не пригоден к этому вследствие неумелого применения.

50. Наконец, в школах является необходимость учредить упражнения не только в науках и искусствах, но также и во всеобщей мудрости. Этим должен быть устранен тот упрек, который делают ученому сословию, именно упрек в схоластицизме (т. е. в непригодности к практическим делам).

51. Таким образом, в искусстве обучения все будет как бы механическим: все составные части являются хорошо между собой упорядоченными, крепко связанными и дающими свои результаты. Однако как никакая техническая машина не может быть устроена с таким великим искусством, чтобы не нужно было присматривать за ней и наблюдать, все ли в порядке, и восстанавливать и переделывать, если что–либо расшаталось или пришло в расстройство, наконец, даже усовершенствовать новыми изобретениями (ибо мы — человеки, а не боги, способные, подобно творцу–художнику, раз и навсегда производить совершенные творения), так и эта дидактическая машина постоянно стремится к полному совершенству.

52. А на вопрос, находится ли это наше изобретение уже на такой ступени, что оно в состоянии делать успехи и давать свои результаты, я отвечаю — не в моем духе было бы хвалить свои изобретения; я лучше предпочту воспользоваться евангельским изречением: Приди и посмотри! Пусть само дело возбудит веру. Но каким образом? Те материальные машины обыкновенно применяются к различному различным образом, однако все — таким образом, что каждая из них делает то, что она должна делать. Следовательно, и нашу дидактическую машину можно будет применить ко всему, чему где–либо учат, будь то в школах или вне их: в школах частных и общественных, филологических, философских и каких бы то ни было, а кроме школ — к учению в церкви, дома, повсюду. Но так как я обещал дать троякий выход из лабиринтов, то это и должно быть здесь сделано. Я хочу указать, что может быть открыт троякий род школ, где эта дидактическая машина даст полные результаты. Именно:

I. Если заблагорассудят основать школу, где будут преподавать и изучать латинский язык (а благодаря ему — и все необходимое для жизни) предпочтительно при помощи практики и привычки, путем подражания древним; форму для этого мы покажем в следующем трактате «Воскрешенный Лациум».

II. Если сверх всего нужно присоединить искусство и правила, то форму школы, устроенной по подобию типографии, мы покажем и назовем «Живая типография».

III. Если бы, с привлечением величайшего благоразумия, дух домогался и отважился с божьей помощью достигнуть чего–либо в этом роде абсолютного и совершенного, то я покажу, как может возникнуть, по прообразу первой райской школы, благоустроенная школа, под руководством которой послушные ей будут становиться истинно мудрыми и счастливыми. Относящееся сюда сочинение носит заглавие «Возвращенный рай церкви».

Эти три [сочинения] следуют далее по порядку[205].

Августин Аврелий —Блаженный (364-430 гг. н. э.) — виднейший представитель так называемых «отцов» и учителей христианской церкви. После бурно проведенной молодости был профессором красноречия в Римской империи. Затем принял христианство. Будучи епископом, вел решительную борьбу с так называемыми «ересями» христианской церкви. Наибольшей известностью пользуются его сочинения: «De civitate dei» (О граде божием) и «Confessioness» (Исповедь). —«Пансофическая школа»,ч. II, стр. 191«Выход из схоластических лабиринтов»,18.

Александр Великий(356-323 гг. до н. э.) — македонский царь, сын и преемник царя Филиппа, ученик крупнейшего греческого философа Аристотеля. Уже в раннем детстве Александр обнаруживал исключительную способность тактичного обращения с людьми. Во время победоносных войн в Азии и Африке содействовал распространению эллинизма на Востоке, а также ознакомлению греков с культурой Востока. —«Обизгнании косности из школ»,50, 55.

Аконтий Яков(1500-1566 гг.) — философ, правовед, богослов в Триденте. С мнениями Аконтия Коменский считается и в своей «Физике». —«Предвестник всеобщей мудрости»,14.

Алыптед (Альетед) Иоган-Фридрих(1588-1638 гг.) — профессор философии в Герборнском университете герцогства Нассау, где он был учителем Коменского. Оказал на Коменского исключительное влияние. Впоследствии профессор философии и богословия в Вейстенбурге в Семиградии. Его сочинения «Triumfus bibliorum sacrorum» (Триумф священных книг), «Encyclopaedia in IV tomas divisa» (Энциклопедия, разделенная на 4 тома). —«Пансофическая школа»,ч. I, 48.

Андреэ Иоган-Валентин(1558-1654 гг.) — был известным духовным сановником на своей родине, в Вюртембергском королевстве. Выступал против механического изучения латинского языка в ученых школах и катехизиса в народных школах. —«Предвестник всеобщей мудрости»,97.

Аппион и Апион(I век н. э.) — александрийский грамматик, пользовавшийся большой известностью во всей Греции в царствование римского императора Калигулы. —«Предвестник всеобщей мудрости»,11.

Аристотель(384-322 до н. э.) — крупнейший философ и ученый древнего мира, ученик, но не последователь Платона. Аристотель в действительности был всеобъемлющей головой, был не только философом, но и ученым, заложившим основы как гуманитарных, так и естественных наук. Он основатель своей школы неподалеку от Афин в Ликее (отсюда название учебных заведений — лицей). Оказал могущественное влияние на всю последующую философию вплоть до наших дней. В средние века, да и в начале нового времени, Аристотель был известен преимущественно своей формальной логикой.

«Схоластика и поповщина, — говорит Ленин, — взяли мертвое у Аристотеля, а не ж и в о е... из логики Аристотеля (которыйвсюду,на каждом шагу ставит вопросименно о диалектике)сделали мертвую схоластику, выбросив все поиски, колебания, приемы постановки вопросов». (В. И. Ленин. Философские тетради, Партиздат, 1936, стр. 332). Энгельс в логике Аристотеля указывает на ряд прекрасных образцов диалектики (См. Фр; Энгельс, Анти-Дюринг, ГИЗ, 1928, стр. 80, 213, 214, 357; см. также «Диалектику природы» Энгельса, «Философские тетради» В. И. Ленина, и К. Маркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т.· I). Сочинения Аристотеля принято разделять на 4 группы, 1) логика, 2) метафизика и естествознание, 3) этика и политика, 4) поэтика и риторика. —«Предвестник всеобщей мудрости»,1, 26, 58, 59;«Пансофическая школа», ч. II, V, 1;«Законы хорошо организованной «школы», стр. 233.

Архезилай.Остается невыясненным, кого имел ввиду Коменский, ссылаясь на Архезилая. —«Законы хорошо организованной школы»XXV, 3.

Архимед(287-212 гг. до н. э.) — величайший математик и механик древнего мира. Жил в городе Сиракузах; родственник сиракузского царя Гиерона-младшего. Арифметику обогатил трактатом «Псамит», геометрию — трактатом «О шаре и цилиндре», «Об измерении длины окружности»... Он считается творцом механики. Во время осады Сиракуз римлянами он строил приборы, причинявшие огромный урон неприятельским силам. Так, огромными зажигательными стеклами он сжег римский флот. Убит римским солдатом при взятии города римлянами.  —«Предвестник всеобщей мудрости»,47.

Безольд Христофор Тюбингенский(1577-1640 гг.) — мудрейший правовед своего времени. —«Предвестник всеобщей мудрости»,112.

Брайт Тимофей(1551-1615 гг.) — медик и естествовед, заслуживший похвалу среди изобретателей за краткость и ясность своих сочинений. —«Предвестник всеобщей мудрости»,100.

Бэкон Франциск Веруламский(1561-1626 гг.) — английский философ и государственный деятель. По выражению К. Маркса, Бекон — истинный родоначальник английского материализма и вообще опытных наук новейшего времени. По его учению источником всякого знания являются чувства; данные чувств — непогрешимы. Главными средствами научного метода служат, по Бэкону, индукция, анализ, сравнение, наблюдение, эксперимент. «ВБэконе, —пишет К. Μаркс , — как первом творце материализма, в наивной еще форме скрыты зародыши всестороннего развития этого учения. Материя улыбается своим поэтическим чувственным блеском всему человеку. Но изложенное в афористической форме учение Бэкона еще полно теологической непоследовательности». (Μаркс и Ф. Энгельс, Сочинения, т. III, стр. 157). Главным произведением Бэкона является его «Новый Органон» (1620), названный им так в противовес Аристотелевскому «Органону», пользовавшемуся непререкаемым авторитетом в течение всего раннего средневековья. Критика Бэконом феодального мировоззрения, его эмпиризм и материализм, новые методы познания, были одной из форм классовой борьбы — восходящей буржуазии, расчищавшей идеологическую почву для утверждения капиталистических отношений. Коменский неоднократно обращается к Бэкону, называя его «мудрым», «славнейшим», тонким знатоком природы, славным «восстановителем философии».«Предвестник всеобщей мудрости»,47, 55, 63, 87, 97.

Верденхаген Иоганн-Ангелий(1581-1652 гг.) — правовед и советник Гельмштадский. —«Предвестник всеобщей мудрости»,13.

Веруламий.См. Бэкон Беруламский.

Вивес Людовик(1492-1540 гг.) — Крупнейший ученый-гуманист своего времени; в философии — предшественник Бэкона и Декарта. Родился в Испании. Занимался воспитанием дочери английского короля Генриха VIII; затем поселился в Брюгге. Первый писал о воспитании девушек. Из многочисленных его сочинений наиболее известно «De anima et vita» (О душе и жизни) (1538). Педагогический характер носят следующие его сочинения: «De ratione studii puerilis epistolae II» (Два письма об основе обучения юношества), «De tradendis disciplinis, sive de institutione Christiana». (О преподовании учебных предметов или о христианском воспитании), «De institutione feminae Christianae» (О воспитании христианской женщины), «Satellitium animi, sive symbola Principum institutioni potissimum destinata» (Помощники духа, или символы, обозначающие наилучшие принципы воспитания). Некоторые книги Вивеса современники называли «золотые книги» (libelli aurei). —«Предвестник всеобщей мудрости», 12;«Пансофическая школа», ч. I, 83.

Виргилий Публий Марон(70 г. до н. эры — 19 г. н. э.), крупнейший римский поэт Августовской эпохи. Из его произведений наиболее известны: «Bucolica», или «Eclogae», — десять идиллий из пастушеской жизни с аллегорическим содержанием; «Georgica» — дидактическая поэма в четырех частях, трактующая о различных отраслях сельского хозяйства: земледелии, садоводстве, животноводстве и пчеловодстве. Наибольшей известностью пользуется до сего времени его поэма «Aeneis» — «Энейда». В этой поэме Вергилий подражал гомеровской «Одиссее», выводя происхождение римлян от троянцев, а римского императорского дома Юлиев — от вымышленного героя Энея.—«Пансофическая школа»,ч. II, VI, 7.

Гален Клавдий(Claudius Galenus) (131-202, или 210 гг. н. э.) — один из наиболее известных врачей эпохи римских императоров. Родился в Пергаме, там же провел свою юность и начал изучать философию и медицину. В философии природы — один из первых выразителей телеологического взгляда: возникновение и строение каждого органа, по его мнению, зависят от его назначения в организме. В его сочинениях заложены основы анатомии и физиологии, фармакологии и диагностики. Как врач пользовался большим авторитетом до конца средних веков. Из его сочинений дошло до нас около 200; эти сочинения представляют собой сводку мнений и цитат из различных философов и ученых древнего мира по вопросам медицины. —«Предвестник всеобщей мудрости»,31, 77.

Галилей Галилео(1564-1642 гг.) — знаменитый итальянский математик, физик и астроном. Считается одним из основателей нового естествознания. Открыл спутников Юпитера и солнечные пятна. Высказался в защиту системы мироздания, установленной Коперником, но, по настоянию инквизиции, вынужден был отказаться от своего согласия со взглядами Коперника. Галилей открыл закон движения падающих тел. Ему же принадлежит установление принципа, что понимание качественных изменений возможно лишь в том случае, если мы представляем их себе как количественные изменения. —«Предвестник всеобщей мудрости»,26.

Гартлибий Самуил(родился в конце XVI века) — выдающийся меценат и общественный деятель Англии. Высоко ценил заслуги Коменского. —«Предвестник всеобщей мудрости»,Предисловие, стр. 60.

Гезиод (Гесиод)(VIII-VII вв. до н. э.) — один из ранних поэтов древней Греции. Известен своей поэмой «Труды и дни» (русск. перевод В. Вересаева). В этой поэме Гезиод выступает в качестве первого идеолога трудовой жизни в противоположность идеалам аристократии, поэтизировавшей праздность —«Пансофическая школа»,ч. II, VI, 8.

Гейле из Кайзерберга(1445-1510 гг.) — известный в свое время страсбургский проповедник. —«Материнская школа»,IX, 6.

Гелий Авл(Gellius Aulus) (130—170 гг. н. э.) — римский писатель второй половины II века новой эры. Живя в Риме и Афинах, занимался философией и ораторским искусством, поддерживая близкие отношения с учеными своего времени. Написал известное сочинение «Noctes atticae» в 20 книгах (Сумерки  аттического мира), представляющее собой ряд заметок по поводу бесед автора с современными ему учеными, а также ряд извлечений из малоизвестных греческих и римских писателей. —«Материнская школа»,V, 10;«Пансофическая школа»,ч. II, стр. 187.

Гельвиг Христофор(1581-1617 гг.) — профессор богословия и восточных языков гиссенского университета. Прекрасно владел еврейским языком. Занимает выдающееся место среди методистов. На методическую тему известны его сочинения «Grammatica universalis, continens ea, quae omnibus linguis sunt omnia» (Универсальная грамматика, содержащая в себе то, что есть общего во всех языках). Гельвиг был одним из тех двух ученых, которые представили в 1612 г. Дармштадтскому ландграфу Людвигу похвальный отзыв о методе Ратихия. —«Предвестник всеобщей мудрости»,97.

Гильберт Вильгельм(1540-1603 гг.) — лондонский философ, медик и физик. —«Предвестник всеобщей мудрости»,26.

Гиппократ(460-365 гг. до н. э.) — знаменитейший ученый-врач в древней. Греции. Потомок рода Асклепиадов, славившегося целым поколением врачей. Во время своих путешествий в молодые годы изучал медицину у местных врачей. Первый поставил медицину на научные основы. Его выводы основываются на точном наблюдении и изучении болезненных симптомов. Наиболее известны два егосочинения,—переведенные с греческого языка на латинский: «De aere, aquis et locis» (О воздухе, водах и местах), «Epidimiorum libri septem (7 книг об эпидемиях). —«Пансофическая школа»,ч. I, 20.

Глаумий Филипп(1580-1650 гг.) — франкфуртский правовед и адвокат. Автор опубликованной в 1621 году в Гиссене книги о методе наиболее быстрого усвоения языков. —«Предвестник всеобщей мудрости»,97.

Гораций Квинт Флакк(Horatius Quintus Flaccus) (65-8 гг. до н. э.). Главнейший представитель римской литературы — поэт Августова века. Родился в Венузе (откуда название «венузийский поэт»). Образование получил сперва в Риме, а затем в Афинах. При помощи своего покровителя Мецената приблизился ко двору Августа. Писал сатиры, эподы (переход к лирической поэзии), послания и письма в стихотворной форме. —«Предвестник всеобщей мудрости»,1, 23;«Пансофичская школа»,ч. II, VI, 7;«Законы хорошо организованной школы»,XX, 9.

Гус Ян(1369-1415 гг.) — чешский богослов и религиозный реформатор, поднявший большое движение в Чехии против папской власти и за национальную и культурную независимость Чехии. В своей борьбе с католическим духовенством и немецкой аристократией опирался на настроение чешского крестьянства, городских ремесленников и части чешского дворянства. Обвиненный в ереси был отлучен от церкви и, несмотря на данные ему охранные грамоты, по приговору суда на Констанцском соборе (1415 г.) был сожжен на костре. —«Материнская школа»,XII, 6.

Густав Адольф(1594-1632 гг.) — с 1611 по 1632 г. шведский король под именем Густава II. Вел многочисленные удачные войны, успешно боролся с немецкими императорами Габзбургами во время Тридцатилетней войны; был смертельно ранен при Люцене в 1632 г. —«Предвестник всеобщей мудрости»,13.

Дидакус Аполефтес —псевдоним автора «Развлечений, состоящих из 2100 избранных веселых историй», Лейпциг 1624. —«Материнская школа»,V, 11, 13.

Диоген из Синопа(404-323 гг. до н. э.) — знаменитый философ циник. Жил частью в Афинах, частью в Коринфе. — «Об изгнании косности из школ»,48.

Исократ(Isokrates) (436-338 гг. до н. э.) — знаменитый ритор и учитель красноречия в Афинах. Ηе обладая необходимыми физическими данными, сам никогда не произносил речей. Над подготовкой лучших из своих речей работал годами: над «Панафинейской» речью 3 года, а над «Панегириком» — 10 лет. Школа Исократа дала лучших представителей греческого красноречия, Оказав влияние на развитие римского красноречия, в частности на Цицерона. —«Пансофическая школа»,II, V, 8.

Калигула Кай —римский император (37-41 гг. н. э.). —«Материнская школа»,V, 12.

Кампанелла Томмазо(1568-1639 гг.) — итальянский философ, один из коммунистов-утопистов, в юности принял монашество. За свое свободомыслие Кампанелла подвергался преследованиям. 27 лет просидел в тюрьме, конец жизни провел во Франции. Коменский считает Кампанеллу «славным восстановителем философии». Кампанелла — один из первых непримиримых критиков Аристотеля в схоластическом истолковании. Выступил защитником Галилея. К числу его выдающихся произведений принадлежит «Государство солнца», в котором он дал картину коммунистического строя, в частности, систему воспитания, пригодную для укрепления этого строя в том виде, как его понимал Кампанелла. —«Предвестник всеобщей мудрости»,26, 97.

Карл Великий(742-814 гг. н. э.) — сначала король франков, а затем папой Львом III коронован как император западной римской империи. Рядом военных походов и административными мерами создал огромное государство с отчетливой организацией. Учреждал школы; призывал к своему двору таких крупных ученых своего времени, как Алкуин, Павел Диакон и др. —«Предвестник всеобщей мудрости»,27.

Касталий св. Себастьян(1517-1563 гг.) — профессор греческого языка в Базеле, автор многочисленных сочинений. —«Пансофическая школа»,1, 83.

Катон Марк Порций Старший(234-149 гг. до н. э.) — родился в Тускуле (оттуда нередко его называют тускуланским), еще в молодых годах переселился в Рим. Славился строгим поведением, мужеством на войне и неподкупностью в мирной обстановке. Был избран цензором (блюститель нравов) римской республики. Непримиримый враг роскоши и пристрастия к иноземным влияниям в особенности к прогрессивным греческим влияниям. Непримиримый враг могущества, соперничавшего с Римом Карфагена. Считается основателем прозаической римской литературы. До нас дошло небольшое его сочинение «De re rustica», содержащее практические наставления по сельскому хозяйству. —«Пансофическая школа»,ч. II, III, 5.

Квинтилиан Марк Фабий(род. в 35 г. н. э., год смерти неизвестен) — один из наиболее ярких представителей педагогической теории своего времени. Известно его сочинение «Institutio oratoria» (Наставление в ораторском искусстве). Открыл первую общественную школу ораторского искусства, в которой получали высшее образование молодые люди, готовившиеся к государственной деятельности. Он же был первым профессором, получавшим содержание в размере 100 000 сестерций (на наши деньги 5 000 руб.) из государственной казны. —«Пансофическая школа»,ч. I,, 76;«Об изгнании косности из школ»,17.

Колумб Христофор(1446-1506 гг.) — бесстрашный, неутомимый мореплаватель, открывший Америку и ряд островов (1492-1502). По проискам врагов, неоднократно подвергался тюремному заключению. —«Пансофическая школа»,ч. II, стр. 188.

Коперник Николай(1473-1543 гг.) — известный математик, философ и астроном. Впервые высказал гипотезу, что не Солнце и планеты вращаются вокруг Земли, как об этом до него учили представители религиозной схоластической астрономии, а наоборот, Земля и планеты вращаются вокруг Солнца. Основатель новой астрономии на принципах оптики. —«Предвестник всеобщей мудрости»,26.

Кратес из Фив(IV-III. в. до н. э.) — философ-циник, последователь философа-циника Диогена. —«Материнская школа»,II, 3.

Курций Квинт Руф —римский писатель, автор сочинения «О подвигах Александра Великого», современник императора Клавдия (41-54 гг. н. э.). —«Пансофическая школа»,ч. 1, 83, ч. II, V, 7.

Лампридий Элий(IVв. н. э.) — римский историк. Полагают, что ему принадлежат биографии нескольких римских императоров. —«Материнская школа»,V, 12.

Ликург —легендарный законодатель для Спартанского государства древней Греции, относимый историками к X в. до н. э. —«Законы хорошо организованной школы»,XXIII.

Лукреций Тит Кар(99-55 гг. до н. э.) — римский поэт-философ. В своих произведениях излагал и защищал материалистическое учение Эпикура и призывал к разрушению религии. Лучшая его поэма «О природе вещей» переведена на русский язык (См. примечание к тексту). —«Предвестник всеобщей мудрости»,37.

Лютер Мартин(1483-1545 гг.) — вождь церковной реформации в Германии, представитель умеренной бюргерской партии. В процессе борьбы за реформу церкви уделял серьезное внимание организации народного образования. Защищал идею всеобщего образования по мотивам религиозного порядка, чтобы все могли читать библию. Наиболее важно в этом последнем отношении его послание к бургомистрам и дворянству: «An die Bürgermeister und Rats herrn aller Städte Deutschlands dass Sie christiche Schulen aufrichten und halten Sollen» 1524 r. — Перевел библию на немецкий язык и тем, по замечанию Энгельса, «дал в руки плебейскому движению мощное орудие» (К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т. VIII, Гиз, 1930, стр. 135). Подняв общее движение против феодализма, Лютер, перед лицом революционного движения плебеев, отступил в сторону умеренной реформы. В начале своей реформационной деятельности предлагал омыть руки в крови пап, кардиналов, епископов и всей остальной своры римского Содома (там же, стр. 133). Перед лицом революционного движения плебейских элементов Лютер занял реакционную позицию: «Их (крестьян —А. К.)нужнобить, душить и колоть, тайно и открыто,так же как убиваютбешенуюсобаку», — восклицает Лютер (там же, стр. 135). После этого и в вопросах народного образования Лютер проводит весьма умеренные взгляды, далекие от идеи всеобщего обучения.—«Пансофическая школа»,ч. II, стр. 192.

Μанилий Марк(I в. н. э.) — автор латинского сочинения по астрономии. —«Предвестник всеобщей мудрости»,примечание к § 4.

Μануций Павел —итальянский писатель XV в.«Пансофическая школа»,ч. I, 83.

Меланхтон Филипп(1497-1560 гг.) — в молодости — гуманист, позже реформатор церкви, сподвижник Лютера, крупнейший ученый своего времени, знаток классических языков. По выражению Ф. Энгельса — прообраз филистерского и чахлого кабинетного ученого» (См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, т.  VIII, Гиз, 1930, стр. 140). 17-ти лет от роду он уже с университетской кафедры объяснял произведения Виргиния, Теренция и Цицерона. Обосновал классическую систему образования, особенно настаивал на изучении греческого языка. Из его педагогических сочинений наиболее известны: «De corrigendis adolescentiae studiis» (Об исправлении научных занятий юношества), «Ratio scholae Norembergae, nuper institutae» (Устав школы, основанной в Нюренберге), а также употреблявшиеся в течение нескольких столетий учебники греческого и латинского языков. Именуется почетным званием Praeceptor Germaniae (наставник Германии).—«Материнская школа»,1, 8;«Предвестник всеобщей мудрости»,42.

Меркурий Трисмегист —название египетского божества, соответствующего греческому Гермесу. —«Предвестник всеобщей мудрости»,55.

Μоним —противник епископа Фульгенция. —«Предвестник всеобщей мудрости»,63.

Μурет —гуманист XVI в. Известен своим прекрасным стилем на латинском языке. —«Пансофическая школа»,ч. II, VI, 7.

Непот Корнелий(94-30 гг. до н. э.) — римский писатель, автор частично дошедшего до нас сочинения — «О славных мужах». —«Пансофическая школа»,ч. I, 83, ч. II, V, 7.

Овидий Публий Назон(Ovidius Publius Naso) (43 г. до н. э.-17 г. н. э.) — один из наиболее даровитых римских поэтов эпохи Августа. Был приближен ко двору Августа. За неизвестную вину в 9 г. н. э. был сослан в г. Томы (теперь Кюстанджи) на берегу Черного моря, где и умер в заточении. Наиболее известны следующие его сочинения: «Methamorphosae» (Превращения) в 15 книгах, написанные гекзаметром «Fasti» — римские хроники — легенды о происхождении римских празднеств, — «Amores» —  (Песни любви), «Ars amandi» (Искусство любви). —«Пансофическая школа»,ч. II, III, 5.

Парменид(конец VI и половина V вв. до н. э.) — греческий философ, ученик Ксенофана. Представитель элейской школы. Выработал метафизическое понятие бытия, как единого, вечного, неизменного, непрерывного, неподвижного, самосовершенного и самодовольного. Написал поэму «О природе», из которой дошли до нас многочисленные отрывки. —«Предвестник всеобщей мудрости»,26.

Пифагор(вторая половина VI в. до н. э.) — известный греческий философ. Родился на острове Самосе. По преданиям, в юности много путешествовал и будто бы позаимствовал основные черты своих математических и религиозно-политических вглядов от халдеев, египтян, финикиян, евреев и др. В зрелом возрасте поселился в южной Италии (Великая Греция) в г. Кротоне. Основатель школы последователей, организовавшихся по типу монастырской общины. Внес значительный вклад в математику и музыку. Он «рассматривал число, количественную определенность, как сущность вещей» (Энгельс. Диалектика природы. Партиздат, 1936, стр; 82), оставляя, однако, без объяснения, как происходит движение и как без движения и изменения совершаются возникновение и гибель (там же, стр. 105-6). Создал теорию переселения душ. Его учение о числе и гармонии оказало большое влияние на крупнейшего греческого философа Платона. —«Предвестник всеобщей мудрости»,90.

Платон(429-349 гг. до н. э.) — выдающийся философ древней Греции, ученик Сократа, учитель Аристотеля. По основному философскому направлению наиболее яркий представитель идеализма. Педагогические воззрения Платона теснейшим образом связаны с его философскими и политическими взглядами. Наиболее полно развиты эти взгляды в его сочинениях политического характера «Государство» и «Законы». Занятия со своими слушателями — Платон вел в своем имении неподалеку от Афин, называвшемся Академа, оттуда произошло название высших учебных заведений — академия. Большинство его сочинений представляют собой непревзойденные образцы художественной литературы, излагающей самые глубокие философские вопросы. —«Материнская школа»,IX, 12, 16;«Предвестник всеобщей мудрости»,26;«Пансофическая школа»,ч. II, 5;«Законы хорошо организованной школы,X, II.

Плиний Гай второй, старший(23-79 гг. н. э.) — писатель в области естественной истории. Погиб при наблюдении извержения Везувия. Ему принадлежит сочинение «Historia naturalis» (Естественная история) в 37 книгах. —«Предвестник всеобщей мудрости»,114;«Пансофическая школа»,ч. II, IV, 6;«Выход из схоластических лабиринтов»,18.

Плутарх(около 46-20 гг. н. э.) — известными его сочинениями являются сравнительные жизнеописания выдающихся людей древнего греко-римского мира и его трактаты по нравственности. —«Пансофическая школа»,ч. II, V, 8.

Рамус Петр(Pierre de la Ramеe) (1515-1572 гг.) — пользовался большой известностью, как математик и гуманист в Парижском университете. Ратовал за реформу преподавания. Составил учебники латинского и греческого языков, принятые в школах в эпоху Коменского. За свои философские взгляды неоднократно подвергался преследованиям. Убит в Варфоломеевскую ночь 24/VIII 1572 г. —«Предвестник всеобщей мудрости»,13.

Ратихий (Ratichius Ratke) Вольфган(1571-1635 гг.) — виднейший немецкий педагог-теоретик. Родился в Голштинии. Обучался философии и богословию в Гамбургской гимназии, затем в Ростоке. Бросил занятия богословием и изучал еврейский язык, а затем математику в Амстердаме. После выступления с проектом реформы преподавания на франкфуртском съезде немецких князей в 1612 г. делал попытки реформы образования в ряде немецких княжеств, вступал в переговоры по тому же вопросу с канцлером Швеции Оксенштирной, но нигде не доводил дело с успехом до конца, отчасти из-за неуживчивого характера, самомнения и самонадеянности, отчасти из-за того, что сумел указать болезни школы, но не мог найти лекарства против зла. Оставил ряд методических сочинений и несколько учебников для средней классической школы (по грамматике и логике). Оказал значительное влияние на оформление дидактических взглядов Коменского. —«Предвестник всеобщей мудрости»,97.

Рений Иоганн(1574-1639 гг.) — педагог и ректор школ. —«Предвестник всеобщей мудрости»,97.

Риттер Стефан(?-ум. 1620) — ректор школ, автор элементов грамматики для школ. —«Предвестник всеобщей мудрости»,97.

Росций —знаменитый актер древнего Рима; друг и учитель Цицерона в искусстве декламации. —«Пансофическая школа»,ч. I, 89.

Сакс Юнгий Иоахим(1587-1657 гг.) — профессор логики и физики в Гамбурге. —«Предвестник всеобщей мудрости»,47.

Саллюстий Гай Крисп(96-35 гг. до н. э.) — римский, историк, составил римскую историю от смерти Суллы до заговора Катилины, историю заговора Катилины, историю войны римлян с Югуртой. —«Пансофическая школа»,ч. II, VI, 7.

Сенека Люций Анней(ок. 54 г. н. э. — ок. 39 г. н. э.) — один из выдающихся римских философов-стоиков, воспитатель Нерона. Направление философии Сенеки весьма близко к христианству. Оставил множество сочинений: трактатов, трагедий, 124 письма к Люцинию о различных, вопросах философии. —«Предвестник всеобщей мудрости»,2, 19, 21, 72. —«Пансофическая школа»,ч. I, 17, 83; ч. II, стр. 191.«Об изгнании косности из школ»,17, 70;«Выход из схоластических лабиринтов»,18.

Скрибоний Гильельм Адольф(1506-1620 гг.) — философ, медик. —«Предвестник всеобщей мудрости»,100.

Сократ(469-399 гг. до н. э.) — греческий философ. По происхождению и занятию — ремесленник-ваятель. Вторую половину своей жизни посвятил педагогической деятельности внешкольного порядка среди афинской молодежи. Центральной проблемой его философии было учение о добродетели, выводимой им из мудрости и знания. В противоположность новейшим философско-политическим течениям своего времени, Сократ опирался на старину — нравы и обычаи предков. В теории познания и в общих принципиальных философских позициях — он идеалист. Своими выступлениями против отдельных личностей вызвал большое раздражение против себя со стороны руководителей политической жизни; был приговорен к смерти и казнен. Оказал исключительное влияние на дальнейшее развитие греческой философии, в особенности на своего юного слушателя, впоследствии крупнейшего мыслителя — Платона. Сократ ничего не писал. Его философское учение известно по сочинениям Платона и Ксенофонта. —«Предвестник всеобщей мудрости»,55;«Пансофическая школа»,ч. II, стр. 192«Об изгнании косности из школ»,14.

Стрезо Каспар(около 1640) — богослов реформатской церкви. —«Предвестник всеобщей мудрости»,87.

Текстор —прозвище французского филолога начала XVI в. (умер в 1524 г.), являвшегося автором диалогов и писем. —«Пансофическая школа»,ч. 1, 83.

Теренций Публий(190-159 гг. до н. э.) — выдающийся римский писатель комедий. По сравнению с комедиями Плавта, его комедии отличаются более тщательной отделкой и изяществом. В средние века его комедии не только читали, но и представляли в школах. —«Материнская школа»,IX, 11.

Тертуллиан Квинт Септимий Фларент(150-230 гг. н. э.) — выдающийся писатель христианской церкви. Особенно известно его сочинение «Apollogia» (Защита), опровергавшее возводившиеся на христиан обвинения в непочитании ими императоров и непризнании государственного строя. —«Предвестник всеобщей мудрости»,77.

Тиберий Клавдий Нерон(42 г. до н. э.-37 г. н. э.) — римский император (14-37 гг. н. э.) —«Материнская школа»,V, 12.

Тибулл(ок. 55-19 гг. до н. э.) — римский поэт, автор эллегий; лучшая из них — к возлюбленной Делии. Полный перевод эллегий Тибулла на русск. язык Фета (второе издание 1897 г.). —«Пансофическая школа»,ч. II, III, 5.

Тит Флавий Веспасиан(39-89 гг. н. э.) — римский император, —«Материнская школа»,V, 12.

Фаворин —философ и оратор времени римского императора Адриана (117-138 гг. н. э.). —«Материнская школа»,V, 8.

Фемистокл(ум. 461 г. до н. э.) — известный афинский полководец. Его жизнеописание дано Плутархом. —«Материнская школа»,VII, 1, X, 19;«Пансофическая школа»,ч. II, 5.

Флавий Иосиф(37-97 гг. н. э.) — еврейский историк и военоначальник. Принадлежал к секте фарисеев. Вместе с соотечественниками принимал участие в восстании против римлян. Попал в плен. Затем вместе с императором Титом участвовал в осаде Иерусалима. После разрушения Иерусалима жил в Риме. Главнейшими его сочинениями являются: «История первой войны римлян с иудеями», «Древнейшая история Иудеи», «Автобиография», некоторые из его сочинений переведены на русский язык. —«Предвестник всеобщей мудрости»,11.

Форций Иоахим(около 1536 г.) — ученый филолог и математик, родом из Антверпена. Воспитание получил при дворе императора Максимилиана I. Из его сочинений наиболее известна «De ratione studii liber» (Книга об основах занятий). В 1659 г. Коменский переиздал эту книгу под заглавием «Fortius redivivus» (Воскрешенный Форций). —«Об изгнании косности из школ»,2, 4, 25, 27, 50.

Фукидид(470-404 гг. до н. э.) — греческий историк — прагматик. Дал совершенно научное для своего времени описание «Истории Пелопоннесской войны» (431-411 гг. до н. э.) между афинянами и спартанцами. Русский перевод проф. Ф. Мищенко. —«Пансофическая школа»,ч. II, VI, 8.

Фульгенций(ок. 500 г. н. э.) — писатель христианской церкви, живший частью в Сев. Африке, частью на о. Сардиния, частью в Риме. Его сочинения посвящены борьбе с так называемыми ересями того времени —  арианством и пелагианством. —«Предвестник всеобщей мудрости»,63.

Цезарь Гай Юлий(100-44 гг. до н. э.) — знаменитый римский полководец и государственный деятель. Автор «Записок о Галльской войне», «О гражданской войне». —«Пансофическая школа»,ч. II, V 7.

Фрей Ян Цецилий(ум. в 1631 г.) — профессор в Париже. Занимался философией и медициной. Защищал метод изучения латинского языка практическим путем. —«Предвестник всеобщей мудрости»,107.

Цицерон Марк Туллий(106-43 гг. до н. э.) — величайший из римских ораторов и выдающийся писатель. Получил прекрасное образование и скоро добился известности. Во время его консульства раскрыт был плебейский заговор, во главе которого стоял Катилина. Политическая линия Цицерона была неустойчива. В его сочинениях мы находим и довольна развитую теорию воспитания применительно к потребностям его времени. —«Материнская школа»,стр. 10.«Предвестник всеобщей мудрости»1, 2, 55;«Пансофическая школа»,ч. I, 89, ч. II, III, I, VI, 7, II, V; 7;«Законы хорошо организованной школы»,XXV, 4.

Шопп Каспар(1576-1649 гг.) — известный в свое время немецкий ученый в области классической филологии, политик и дипломат. Отличался большой сварливостью, почему и был прозван canis grammaticus (грамматическая собака). —«Об изгнании косности из школ»,71.

Штурм Иоганн(1507-1589 гг.) — знаменитый ректор Страсбургской гимназии, прекрасный организатор школы, положивший прочные основы классического образования, независимого от церкви; основой этого образования служило усвоение классической латыни в противоположность так называемой «кухонной» латыни средневековья. Школа Штурма служила образцом классической гимназии в европейских странах до начала XIX в. —«Предвестник всеобщей мудрости»,31.

Эвклид(около 300 г. до н. э.) — математик в Александрии. В своих «Элементах» привел в научную систему известную в то время так называемую чистую математику. —«Предвестник всеобщей мудрости»,47, 90.

Элиан(III век до н. э.) — софист. Оставил 13 книг различных историй и 17 книг по истории развития животных. —«Пансофическая школа»,ч. II, IV, 6.

Эпиктет(жил в I в. н. э.) — распространял учение стоиков в Риме, Никополе, Эпире. Занимался изложением своих взглядов, по примеру Сократа, на площадях и в портиках храмов. Учение Эпиктета изложил его ученик, историк Ариан. Эпиктет занимался, главным образом, практическими вопросами этики: о терпении, воздержании и т. п. стоических добродетелях. —«Предвестник всеобщей мудрости»,55.

Эразм Дезидерий Роттердамский(1467-1536 гг.) — главнейший представитель немецкого гуманизма. Родился в Голландии. Жил в Германии, Франции, Англии, Италии. Приобрел европейскую известность, как реформатор науки вообще и в особенности филологических наук. Издал многих классиков античного мира и «Новый Завет» на греческом языке. Известен также своей борьбой с схоластами и католическим монашеством. Ему приписывают известное сатирическое произведение под названием «Encomium moryae» (Похвала глупости). Сначала поддерживал Лютера, затем вступил с ним в полемику. По своему отношению к практическим политическим запросам своего времени принадлежит, по выражению Фр. Энгельса, к «благоразумным филистерам, не желающим обжечь себе пальцев» (Фр. Энгельс, Диалектика природы, Партиздат, 1936, стр. 87). —«Пансофическая школа»,ч. I, 83;«Об изгнании косности из школ»,25, 26.

Эрпений —издатель сочинения Форция в Бельгии. —«Об изгнании косности из школ»,стр. 195.

Ювенал Децим Юний(ок. 60-130 гг. н. э.) — великий сатирик своей эпохи. Получил риторическое образование в Риме. В своих сатирах беспощадно бичевал римское общество своего времени. —«Материнская школа»,X, 20.

Юстин, —римский писатель II в. н. э., составил извлечения из всемирной истории Помпея Трога. —«Пансофическая школа»,ч. 1, 83, ч. II, V, 7.