Притчи Царства

Пожалуй, притчи – наиболее характерный элемент учения Христа, отраженный в Евангелии. Если рассматривать их как единое целое, то нельзя не заметить, что на них лежит печать яркой индивидуальности, хотя в процессе передачи они неизбежно должны были подвергнуться переработке. Они будят воображение и благодаря этому остаются в памяти, и именно это обеспечило им прочное место в евангельской традиции. Безусловно, притчи вызывают у читателей меньше сомнений в подлинности, чем любые другие тексты, входящие в Евангелие.

Иначе обстоит дело с их толкованием. Здесь единого мнения нет. В течение многих веков Церковь традиционно понимала их как аллегории, за каждым словом которых стоит та или иная идея, и поэтому считалось, что текст нуждается в расшифровке. Наиболее известный пример такого прочтения – Августиново толкование притчи о Добром самаритянине (Лк 10:30-37).

Некоторый человек шел из Иерусалима в Иерихон: Имеется в виду Адам;Иерусалим– небесный город мира, из которого был изгнан Адам;Иерихон– это луна, которая символизирует нашу смертность, поскольку рождается, прибывает, убывает и умирает.Разбойники– дьявол и его слуги.Которые сняли с него одеждуего бессмертия;изранили его, склоняя к греху;и ушли, оставив его едва живым(дословнополумертвым), поскольку человек может познавать и понимать Бога, значит он жив, но раз он находится под бременем греха, значит он мертв. Поэтому его называютполумертвым.Священникилевит, которые увидели его и прошли мимо, символизируют духовенство Ветхого Завета, которое не могло помочь человеку спастись.Самаритянинозначает «Защитник», а значит, под этим именем подразумевается Сам Господь.Перевязать ранызначит удержать от грехов.Масло– утешение и надежда;вино– призыв воспылать духом.Осел(досл.домашнее животное) – это плоть, облекшись в которую Он пришел к нам.Быть посаженным на ослазначит верить в воплощение Христа.Гостиница– Церковь, в которой странники отдыхают во время своего паломничества в небесную страну.Утро– время после воскресения Христа.Два динария– это или две заповеди любви, или обещание, что после этой жизни наступит другая.Хозяин гостиницы– апостол (Павел).Чрезмерная плата– это либо рекомендация давать обет безбрачия, либо указание на то, что Павел работал своими руками, чтобы не обременить никого из слабых братьев в те времена, когда Евангелие еще только появилось, хотя он вполне мог бы зарабатывать на жизнь проповедью Евангелия (Quaestiones Evangeliorum, II. 19 – с небольшими сокращениями).

Это толкование было распространено вплоть до времени архиепископа Тренча, который не только следовал его основным положениям, но даже искусно усовершенствовал их. Его все еще можно услышать во время проповедей. Рядовому читателю, не лишенному сообразительности и некоторого литературного вкуса, все это может показаться нарочитой мистификацией.

И все же нельзя не признать, что и в самих Евангелиях мы встречаем примеры подобной аллегорической интерпретации. Исходя из этого принципа, Марк толкует притчу о сеятеле, а Матфей – притчи о талантах и о неводе, причем оба приписывают свои интерпретации Самому Иисусу. Адольф Юлихер внес большой вклад в науку, подвергнув этот метод доскональной критике в своей книгеDie Gleichnisreden Jesu(1899-1910). При этом он не доказывал, что в том или ином случае аллегорическое истолкование имеет утрированный или нелепый характер, а показал что этот метод вообще не подходит для анализа притчей и что сами евангелисты пытались применить его потому, что не понимали их смысла.

В Мк 4:11-20 есть очень важные слова. Отвечая на вопрос Своих учеников, Иисус говорит: «вам дано знать тайны Царствия Божия, а тем внешним все бывает в притчах; так что они своими глазами смотрят, и не видят; своими ушами слышат, и не разумеют, да не обратятся, и прощены будут им грехи…», а за ними следует толкование притчи о Сеятеле. По языку и стилю этот отрывок отличается от большинства высказываний Иисуса. На небольшом отрезке встречается семь слов, которых не характерны для языка Синоптических Евангелий.[1]Все семь характерны для словаря Павла, и большинство из них встречаются также и у других апостолов. Все это позволяет предположить, что перед нами – не слова Иисуса, записанные в первоначальном предании, а часть апостольского учения.

Предложенное толкование непонятно. Семя – это Слово, но урожай будет состоять из нескольких групп людей. Такое толкование связано с представлением греков о происхождении всего сущего из семян. Очень близкая мысль встречается и в Апокалипсисе Ездры (3 Ездра 8:41): «Как земледелец сеет на земле многие семена и садит многие растения, но не все посеянное сохранится со временем, и не все посаженное укоренится, так и те, кто посеяны в веке сем, не все спасутся». Здесь пересеклись два несовместимых способа истолкования. Хотя мы можем предположить, что Сам Рассказчик точно знал, что Он имел в виду, рассказывая эту притчу.

К тому же идея о том, что в притче в завуалированной форме говорится, как будут вести себя слышавшие Иисуса во дни искушения и гонения, связана с представлением о назначении притчей, которое выражено в ст. 11-12. Если верить эти стихам, притчи рассказывались для того, чтобы те, кому не дано будет спастись, не могли понять учения Иисуса. Несомненно, это связано с учением первоначальной Церкви, в которое Павел внес некоторые усовершенствования. Согласно этому учению, еврейский народ, ради которого, в первую очередь, и явился Иисус, был по Божьему промыслу ослеплен и не узнал Его, ведь по мистическому замыслу Бога Мессия должен был быть отвергнут своим народом. Иными словами, в объяснении, для чего нужны притчи, и содержится ответ на вопрос, который возник после смерти Иисуса и неудачной попытки Его последователей завоевать сердца еврейского народа. Но если мы будем хоть сколько-нибудь вдумчиво читать Евангелие, то поймем, что утверждение, будто Он хотел, чтобы Его мог понять не каждый и для этого зашифровал свое учение, выглядит абсолютно неправдоподобным,

Вероятнее всего, притчи могли использоваться для аллегорических мистификаций только в нееврейской среде. Притча была распространенным и хорошо понятным приемом, который часто применяли качестве иллюстрации к своему учению еврейские учителя, и притчи Иисуса по форме похожи на раввинистические. Таким образом, вопрос, почему Он использовал в Своем учении притчи, вероятно, лучше не задавать, хотя бы для того, чтобы не получить столь запутанного ответа. С другой стороны, в эллинистическом мире аллегорические толкования мифов часто использовались в эзотерических учениях, и христианские учителя вполне могли стремиться найти что-то подобное. Это, как ничто другое, могло привести к ложному толкованию.

Так что же такое притчи, если не аллегории? Это естественный способ выражения мысли для того, кому проще увидеть истину в конкретных образах, чем в абстрактных построениях. Разницу между этими способами мышления можно увидеть на примере двух отрывков из Евангелия. Марк (22:33) очень эмоционален: «и любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв». Матфей (5:23-24) передает ту же самую мысль иным образом: «если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой пред жертвенником, и пойди прежде примирись с братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой». Конкретность и образность вообще характерны для речи Иисуса. Вместо того, чтобы сказать «милосердие не должно быть показным», Он говорит: «Когда творишь милостыню, не труби перед собою» (Мф 6:2); вместо «богатство – серьезное препятствие на пути к истинной вере» – «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф 19:24). Такое образное выражение – уже зародыш будущей притчи.

Простейшая притча – это метафора или сравнение, взятые из природы или из повседневной жизни. Они привлекают внимание слушателя своей живостью или неожиданностью. Их точное значение часто вызывает сомнение, и поиски его будят ум и воображение читателя или слушателя. В нашем повседневном языке часто встречаются подобные «мертвые» метафоры. Мысль «поражает» нас, у молодого человека еще «молоко на губах не обсохло», политики «теряют голоса избирателей». Часто употребление подобных мертвых метафор свидетельствует о лености ума, неумении точно сформулировать свою мысль. Другое дело – живая метафора: «где будет труп, там соберутся орлы»; «не может укрыться город, стоящий на верху горы»; «приготовляйте себе сокровище неоскудевающее»; «если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму».

Если дополнить такую метафору деталями, она превратится в зримую картину: «зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме»; «и никто к ветхой одежде не приставляет заплаты из небеленой ткани, ибо вновь пришитое отдерет от старого и дыра будет еще хуже»; «как скажешь брату твоему: «дай, я выну сучок из глаза твоего», а вот, в твоем глазе бревно?». А вот пример сравнения: «Но кому уподоблю род сей? Он подобен детям, которые сидят на улице и, обращаясь к своим товарищам, говорят: “мы играли вам на свирели, и вы не плясали; мы пели вам печальные песни, и вы не рыдали”». Этот тип притчи Германс назвалGleichnis, (т. е. сравнение). К этому широко распростране6нному типу относятся притчи о сыне, просящем хлеб, о глазе, который является светом тела, о сыновьях брачного чертога, о смоковнице, возвещающей наступление лета (Мк 13:28) и другие известные притчи.

С другой стороны, метафору (или сравнение) можно превратить и в рассказ, если дополнить ее деталями, которые будут способствовать развитию действия. Germans называет этоParabel, то есть, притча в узком смысле этого слова. Рассказ может быть очень коротким: «Царство Небесное подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё». Несколько длиннее притчи о потерянной овце и о потерянной драхме, о сокровище, скрытом в поле и о драгоценной жемчужине, о горчичном зерне, о семени, которое растет тайно и о двух братьях. Еще немного длиннее притчи о двух домах, о сеятеле, о неотступном друге и др. И, наконец, встречаются и достаточно длинные рассказы (“Novellen”), это притчи о талантах, о злом рабе (Мф 18:23-35), о блудном сыне и о злых виноградарях.

Невозможно четко разграничить три класса притчей: образные высказывания, сравнения и собственно притчи. Можно было бы сказать, что в притчах, относящихся к первому классу, встречается не больше одного глагола, в относящихся ко второму – больше одного глагола в настоящем времени, а в относящихся к третьему классу – серии глаголов в историческом времени, но это была бы чисто грамматическая классификация; этому соответствует тот факт, что в сравнениях обычно описываются повторяющие или типичные события, а в притчах каждое конкретное событие рассматривалось как типичное. Но один класс перетекает в другой, и ясно, что в каждом из них мы имеем дело ни с чем иным, как с литературной обработкой простого сравнения, а все детали нужны для того, чтобы как можно ярче описать событие или череду событий и поразить воображение читателя или слушателя.

Это сразу подводит нас к важнейшему принципу толкования притчей. В типичной притче, будь то простая метафора, более искусно обработанное сравнение или небольшой рассказ, – есть только одно основание для сравнения. Детали не имеют самостоятельного значения. В аллегории же каждая деталь является отдельной метафорой с самостоятельным значением. Так, в«Путешествии пилигрима»есть эпизод «Дом Красота». В нем рассказывается, как застигнутые темнотой путники приходят в гостеприимный сельский дом. Комментаторы даже указывают, что речь идет о реальном доме в Бедфордшире. Но дверь гостям открывает горничная по имени Благоразумие, хозяек дома зовут Мудрость, Благочестие и Милосердие, а спальня называется «Мир». Если взять пример из Библии, в Павловой аллегории воин-христианин опоясан истиной, закован в броню праведности, ноги его обуты в готовность благовествовать мир, у него щит веры, шлем спасения и меч, который есть Слово Божие. С другой стороны, прочитав притчу о неотступном друге, мы увидим, что было бы просто абсурдом пытаться определить, кто подразумевается под другом, вернувшимся из путешествия, или под детьми, лежащими в постели. И эти, и все другие детали нужны в рассказе просто для того, чтобы создать зримый образ человека, неожиданно попавшего в сложную ситуацию, который настойчиво, и даже назойливо, просит о помощи. Подобным образом и в притче о сеятеле дорога, птицы, тернии и каменистая почва не являются, вопреки предположению Марка, криптограммами, обозначающими гонения, обманчивость богатства и так далее. Они нужны для того, чтобы наглядно показать, сколь многочисленны тяготы, с которыми сталкивается во время работы земледелец и как велика его радость, когда урожай, несмотря ни на что, собран.

Задача автора аллегории, безусловно, заключается в том, чтобы она читалась естественно сама по себе, даже когда читатель не понимает ее истолкования. Но для этого требуется огромное мастерство, которого к тому же редко хватает надолго, да обычно и выглядят такие интерпретации нарочито. Вернемся к Дому «Красота». Биньян с неподдельным мастерством изобразил несколько событий, которые произошли во время недолгого пребывания странников в сельском домике. Среди прочих вещей дамы, само собой, показывают семейную генеалогию, вроде той, что в старомодных домах обычно висит на стене в красивой рамке. И тут в рассказ вторгается богословие: выясняется, что Хозяин дома «был Сыном Ветхого Днями и пришел для вечной жизни» (eternal generation). У менее искусных писателей аллегорические рассказы часто превращаются в полную бессмыслицу, и, чтобы понять, о чем в них говорится, нужно выяснить, какую идею передает каждая из ее деталей. Так Павел, который не всегда удачно иллюстрировал свои мысли, предлагает читателю аллегорию, в которой рассказывается, как у садовой маслины отломили ветви, а на их место привили ветви с дикой. Отломанные же ветви садовник оставил у себя, и, после того, как дичок привился, он вновь подсадил их на ствол (Рим 11:16-24). Весьма странный способ садоводства! Но мы поймем, о чем идет речь, если будем знать, что маслина – это Божий народ; отломанные ветви – не уверовавшие евреи; ветви дикой маслины – христиане-язычники.

В евангельских же притчах ничто не противоречит повседневной жизни и законам природы. В любом сравнении или рассказе изображается что-то такое, что человек мог наблюдать вокруг себя или почерпнуть из собственного опыта. Явления природы подмечены и описаны очень точно; действия героев притчей всегда уместны: они поступают наиболее естественным в тех или иных обстоятельствах образом, а если ведут себя необычно, то суть рассказа заключается именно в том, что такие поступкинеобычны.

Но не стоит стремиться строго разграничить притчу и аллегорию. Если притча достаточно длинная, есть вероятность, что в нее могут быть включены детали, которые углубляют смысл рассказа, и если читатель сумеет правильно его понять, он увидит, что эти детали имеют двойное значение. Но в настоящей притче такие детали всегда реалистичны и никогда не разрушают ее внутреннее единство. Таковы, за несколькими исключениями, притчи, входящие в Евангелие. Кое-где аллегорическое истолкование все же вторгается в текст притчей, делая их менее реалистичными. Но в целом притчи отличаются удивительным реализмом. Я уже показывал в другом месте[2], что в притчах создается поразительно емкая и убедительная картина жизни провинциального палестинского городка; пожалуй, мы не имеем столь полного представления о жизни мелких собственников и земледельцев ни одной другой провинции Римской империи, кроме Египта, где нам на помощь приходят папирусы.

Реалистичность притчей Иисуса явилась следствием представления о том, что между материальным и духовным миром существует не внешняя аналогия, а внутренняя взаимосвязь, или, говоря языком самих притчей, в Царстве Божиемдействительновсе устроено так же, как в природе и в повседневной жизни. Поэтому Иисус не испытывал необходимости создавать изысканные иллюстрации к Своему учению. Он использовал то, что уже было создано Творцом человека и природы. Жизнь человека, в том числе, и религиозная, является частью природы, о чем недвусмысленно говорится в известном отрывке, который начинается словами «Взгляните на птиц небесных…» (Мф 6:26-30; Лк 12:24-28). Поскольку естественный и сверхъестественный мир составляют единое целое, на примере любой части этого целого мы можем узнать, как устроены и остальные. Поэтому и дождь имеет отношение к религии, ведь это Бог заставляет дождь литься на праведников и грешников; и не нужно отчаиваться из-за смерти воробышка и думать о том, как несправедливо устроен мир, ведь и об этой птичке «не забыл ваш Отец»; и естественная любовь отца к сорванцу-сыну – это отражение Божественной любви. Это чувство постоянного присутствия божественного в естественном мире – основной посыл всех притчей. И именно в этом Иисус особенно серьезно расходится с представлениями иудейских апокалиптиков, хотя их некоторые идеи и были Ему близки. Ортодоксальные учителя-талмудисты были, также как и Иисус, крайне далеки от апокалиптического пессимизма, и именно поэтому у них мы можем встретить настоящие притчи, в то время как апокалиптики предлагают нам лишь холодные аллегории. Но для талмудистов характерно схоластическое мышление, и поэтому их притчи часто кажутся более искусственными, чем евангельские.

Далее, если аллегория – всего лишь красочная иллюстрация к учению, которое преподается отнюдь не на аллегорических основаниях, то притча вовлекает слушателя в своего рода дискуссию, вынуждая его занять ту или иную позицию по отношению к описываемой ситуации, а затем, прямо или косвенно, подводит к тому, чтобы он вынес суждение и по обсуждаемому вопросу.[3]Вспомним хотя бы известную и очень характерную ветхозаветную притчу, которую Нафан рассказывает Давиду. Это история о бедняке, у которого богач украл овечку. Давид впадает в ярость и возмущенно восклицает: «жив Господь! достоин смерти человек, сделавший это!», на что Нафан замечает: «Ты – тот человек!». Иисус часто рассказывает притчи с тем же намерением, и иногда на это указывают вводные выражения. К примеру «Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец…»; «А как вам кажется? У одного человека было два сына; и он, подойдя к первому, сказал: “сын! пойди сегодня работай в винограднике моем”. Но он сказал в ответ: “не хочу”; а после, раскаявшись, пошел. И подойдя к другому, он сказал то же. Этот сказал в ответ: “иду, государь”, и не пошел. Который из двух исполнил волю отца?». Но независимо от того, есть такие вводные слова или нет, в притче всегда подразумевается вопрос. И чтобы понять притчу, нужно решить, как стоило бы поступить в описанной ситуации, а не пытаться расшифровать отдельные элементы рассказа.

Юлихер и его последователи сослужили нам огромную службу, научив, как сделать первый шаг к пониманию притчей. Для этого нужно представить себе, что речь идет о реальных событиях и определить свое отношение к ним. Каким должен быть следующий шаг? Те, кто следуют методу Юлихера, стараются завершить интерпретацию обобщением. Рассмотрим это на примере притчи о талантах. В ней рассказывается о человеке, который из-за страха и малодушия обманул своего хозяина, доверившего ему деньги. Такое поведение недостойно порядочного человека. Это – наше мнение по поводу описанной ситуации. Так в чем же значение это притчи? «Мы должны выбрать самое широкое значение, – говорит Юлихер – нужно правильно использовать все то, что Господь доверил нам». Выбрав этот путь, он смог избавить нас от вопросов, которые так интересовали ранних экзегетов: подразумевается ли под талантами Евангелие, истинное учение, религиозные обряды или телесные и духовные возможности, а также и от современных толкований, подобных попытке найти в этой притче совет христианам разумно вкладывать свои деньги, а заодно и оправдание капитализма! Но можем ли мы довольствоваться лишь обобщением, которое, по мнению Юлихера, служит моралью к этой притче? Или это нечто большее, чем ставшее общим местом замечание на этическую тему?

Точно также и притча о сеятеле приводит нас к выводу, что, чем больше труда затратит земледелец, тем богаче будет его урожай. Можно ли сделать вывод, что и в духовной жизни действуют те же законы? И можем ли мы утверждать, что притча о сокровище, скрытом в поле, учит, что следует жертвовать тем, что хуже, во имя того, что лучше; причта о слугах, которые ожидают хозяина – что всегда нужно быть готовым к непредвиденным обстоятельствам; а притча о свече под сосудом – что тайное всегда становится явным? Согласно этому методу интерпретации, притчи убедительно иллюстрируют абсолютно бесспорные религиозные и нравственные принципы, но в целом они кажутся достаточно плоскими и скучными.

Неужели все эти любовно сделанные наблюдения, это высокохудожественное описание природы и повседневной жизни, – неужели все это богатство нужно лишь для того, чтобы украшать обобщения морально-этического характера? Неужели Иисус, каким Его описывает Евангелие, был всего лишь благоразумным учителем-практиком, терпеливо наставлявшим своих туповатых учеников, чтобы они смогли разобраться в самых примитивных религиозных и нравственных истинах? Но из Евангелия складывается совершенно иное впечатление об Иисусе. Одно из Его метафорических высказываний гласит: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!». Есть и такие притчи, которые с трудом поддаются точному истолкованию. Любая попытка пересказать, о чем в них говорится, делает их еще менее понятными и убедительными. Именно так мы и должны описывать жизнь, о которой говорят Евангелия – стремительную и полную энергии, как молния. Учение Христа – это не медлительный и плавный рассказ основателя школы, описывающего свою систему. Оно подобно краткой, но сокрушительной схватке, в которой Он – главная фигура и которая была вызвана самим Его появлением.

Итак, мы можем ожидать, что притчи связаны с подлинной и весьма опасной ситуацией, в которой находился Иисус и Его ученики. И если нас интересует, для чего рассказывались притчи, нам нужно не выявлять некие общие принципы, а попытаться понять, при каких обстоятельствах эти притчи появились. Задача исследователя притчей заключается в том, чтобы по мере возможности определить контекст, в котором развивалась описанная в Евангелии ситуация, и тем самым понять, к какому практическому выводу подталкивала она слушателей, оказавшихся в этой ситуации.[4]

Прежде всего мы можем задать вопрос: а не могут ли сами евангелисты рассказать нам что-то об обстоятельствах, при которых возникла притча. Можно было бы предположить, что ключ к разгадке может дать контекст, в котором притча встречается в Евангелии. Но, во-первых, иногда евангелисты упоминают одну и ту же притчу в абсолютно разном контексте; и, во-вторых, недавние исследования показали, что евангельские сюжеты первоначально передавались в виде независимых фрагментов и были оформлены в единый текст евангелистами, которые были младше Иисуса как минимум на одно поколение. Хотя я и считаю, что это мнение нуждается в корректировке и что в устном виде евангельские предания существовали в гораздо более полном виде, чем считают многие современные авторы, тем не менее, мы не можем безоговорочно согласиться с тем, что литературный контекст притчи всегда совпадает с историческим. Лишь иногда кажется, что какие-то детали внутри самой притчи указывают, к какому этапу служения Иисуса она относится, и в этом случае мы осмеливаемся утверждать, что такая связь действительно существует. Но чаще мы можем лишь определить, что притча имеет отношение к той или иной ситуации.

Тем не менее иногда, хотя и далеко не всегда, евангелисты указывают вне контекста, что подразумевается в притче. Эти замечания, обычно очень краткие, имеют совершенно иную основу, чем сложные аллегорические трактовки притчей о сеятеле, плевелах или о неводе, и они заслуживают большего внимания. При этом, правда, возникает вопрос, до какой степени можно считать эти замечания аутентичными. Современные авторы, от Юлихера до Бультманна, относятся к ним резко отрицательно. Но не стоит заходить в этом направлении слишком далеко. Начнем с того, что притчи с подобными выводами (не реже, чем притчи без таковых) встречаются во всех основных группах евангельских текстов. Хотя это дает нам повод полагать, что тот или иной вывод мог быть добавлен одним из евангелистов,, можно утверждать, что первоначальное предание, лежащее в основе нескольких более поздних традиций, из которых и ведут свое происхождение наши Евангелия, вне всякого сомнения, было знакомо с притчами, за которыми следовал практический вывод. Более того, во многих случаях форма замечания указывает на то, что оно органично связано с притчей с самого раннего из известных нам этапов существования текста. Так, в притче о доме на камне и доме на песке вывод вставлен в текст (причем и у Матфея, и у Луки) таким образом, что удалить его, не переписав всю историю заново, невозможно. И следует заметить, что это замечание носит не общий, а частный характер: перед нами – не просто контраст между слушанием и действием. На самом деле, здесь говорится о том, что тот, кто слушает Иисуса, может оказаться в дурацком положении, если не будет следовать Его словам, как человек, который построил свой дом на песке, безо всякого фундамента.

За притчей о детях, играющих на улице следует отрывок, форма которого указывает на то, что он относится к той же традиции: «Ибо пришел Иоанн, ни ест, ни пьет; и говорят: “в нем бес”. Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: “вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам”». Я нисколько не сомневаюсь в том, что в первоначальном предании присутствовало это замечание об отношении людей к Иисусу и Иоанну. Совершенно ясно, что любая попытка обнаружить здесь какие-то аллегории, обречена на провал. Невозможно сказать, что Иисус и Его ученики – это дети, играющие на свирели или что Иоанн и его ученики – это дети, которые печалились,– такая картина никак не соответствовала бы действительности. Дети, ссорящиеся из-за своих игр – это легкомысленное, мелочное поколение, которое попусту тратило время на глупые придирки, осуждая то аскетизм Иоанна, то излишнюю общительности Иисуса, и не заметило величайших событий, начавшихся с приходом Иоанна и достигших столь неожиданной кульминации при Иисусе.

Таким образом, в некоторых случаях, не занимаясь поисками ответа на неразрешимый вопрос, имеем ли мы дело со словами Самого Иисуса или нет, мы можем с уверенностью утверждать, что вывод, следующий за притчей, унаследован, вместе с самой притчей, первоначального предания, и это позволяет нам хотя бы узнать, как понимали притчу те, кто был современником событий, вследствие которых она появилась на свет.

С другой стороны, есть основания подозревать, что во многих случаях такие замечания не относились к первоначальному преданию, а были добавлены уже евангелистом или под его непосредственным руководством. Вне всякого сомнения, это примеры экзегезы того времени, характерной для Церкви, к которой он принадлежал. Стоит отметить, что иногда в одном из Евангелий притча встречается без выводов, а в другом дополнена ими, как, например, притча о светильнике под сосудом у Луки и Марка не сопровождается никакими замечаниями, а Матфей дополняет ее предписанием: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного». Иногда в разных Евангелиях притча сопровождается совершенно разными и даже несовместимыми друг с другом выводами, как, например, притча о соли. Вероятно, Иисус подразумевал, что из его притчи можно сделать только один вывод, а значит, или одно из замечаний, или оба, вторичны.

Иногда даже евангелист делает несколько замечаний по поводу одной и той же притчи. Так, например, очень сложную притчу о неверном управителе (Лк 16:1-7) евангелист дополняет целой серией «нравоучений»: (1) «сыны века сего догадливее сынов света в своем роде»; (2) «приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители» (3) «верный в малом и во многом верен, а неверный в малом неверен и во многом». Тут мы как будто видим заметки, которые составил к тексту притчи проповедник, готовившийся произнести три разные проповеди.

Возможно, фраза, которой заканчивается собственно притча, была самым первым замечанием, появившимся еще во времена первоначального предания. Рассказчик дополнил притчу словами «похвалил господин (Иисус) управителя неверного, что догадливо поступил». Если это так, мы сможем понять контекст притчи. В ней говорится о человеке, попавшем в сложнейшую ситуацию, которая грозит ему полным крахом. Понимая всю серьезность своего положения, он мучительно думает, как быть, и находит способ коренным образом изменить его. Слушатели должны прийти к выводу, что, хоть этот человек и был отъявленным негодяем, он все же сумел трезво оценить свое положение и найти из него выход. Это заставит их задуматься о том, что постоянно внушает им Христос: они и сами на грани катастрофы. Безусловно, Он хочет, чтобы они пришли к выводу: чтобы преодолеть катастрофу, нужно напряженно думать и решительно действовать. Мне кажется, именно такой вывод, вероятнее всего, надлежало сделать из притчи, и в этом случае замечание евангелиста «сыны века сего догадливее сынов света» вполне уместно.

С другой стороны, возможно, что фраза «похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил» входит непосредственно в текст притчи. В этом случае «господин» – это герой рассказа, обманутый хозяин, и утверждение, что он похвалил управителя, который его обманул, настолько абсурдно, что вызывает активный протест слушателей. На самом деле это эффективный способ заставить ответить на вопрос: «А что думаешь об этом ты?». В этом случае контекст рассказа будет иным. Перед нами человек, который обогащался нечестным путем и даже предполагал, что его за это похвалят! Кто же из слушателей или тех, кого они знали, поступал подобным образом? Возможно, саддукейское духовенство, которое ставило себе в заслугу добрые отношения с римлянами, поддерживавшиеся ценой уступок, делать которые оно не имело права.[5]А может быть, фарисеи, которые, раздавая ничтожную милостыню, надеялись, что их дурно пахнущее богатство поможет им приобрести божественный аромат.[6]В этом случае очевидно, что притча не имела однозначной разгадки уже тогда, когда она дошла до евангелиста Луки, и он предложил несколько бытовавших тогда истолкований.

Теперь я постараюсь показать, как в результате тех или иных исторических событий притчи начинали пониматься по-новому, не так, как задумывал автор, и из них делались совершенно иные выводы. Каждый раз в подобном случае мы должны тщательно изучить саму притчу и попытаться, насколько это возможно, реконструировать ситуацию, в которой она могла возникнуть. Это поможет нам понять ее первоначальное значение и практическую значимость. При этом мы будем следовать следующим принципами: (1) Ключ к разгадке следует искать, руководствуясь не теми идеями, которые возникли в эпоху ранней Церкви, а теми, которые были знакомы слушателям Самого Иисуса в дни Его земной жизни. Часто лучшим справочником для нас окажется Ветхий Завет, с которым они, скорее всего, были знакомы. Так, образы виноградника, смоковницы, урожая, пира вызывают неизбежные ассоциации с Ветхим Заветом.[7](2) Значение, которое мы приписываем притче, не должно противоречить толкованию Самого Иисуса и Его высказываниям, прямым и недвусмысленным, конечно, если такие высказывания нам известны. В любом случае, оно должно соответствовать Его учению, составить представление о котором мы можем по словам, не связванным с притчам. Поэтому на предварительном этапе нужно определить, насколько это возможно, основные направления учения Иисуса.

Ряд евангельских притчей начинается словами «Царство Божие подобно…». Эту формулу можно понимать как своего рода «дополнение» к притчам. У Марка с этих слов начинаются две притчи: о семени, растущем незаметно и о горчичном зерне. У Луки – опять две: о горчичном зерне и о закваске. Поскольку обе они встречаются и у Матфея, можно предположить, что они были и в источнике Q, общем для первого и третьего Евангелий. У Матфея с этих слов начинается еще восемь притчей. Одна из них, притча о брачном пире, встречается и у Луки, но там нет прямого сравнения с Царством Божиим. Кроме нее к этой группе относятся притча о плевелах, о сокровище, скрытом в поле, о драгоценной жемчужине, о неводе, о злом рабе,[8]о работниках на винограднике и о десяти девах. Создается впечатление, что это любимая вступительная формула первого евангелиста, и, возможно, в некоторых случаях он использовал ее там, где в первоначальном предании она отсутствовала. Как мы уже видели, евангелисты обращались с притчами достаточно свободно. Но Матфей использует эту формулу не бессистемно, поскольку в большинстве притчей, в его изложении такого вступления нет.

В любом случае, в трех притчах – о семени, растущем незаметно, о горчичном зерне и о закваске – упоминание о Царстве Божием засвидетельствовано в одном из наших ранних источников, а в одном случае – в обоих (это самое серьезное доказательство, которое могут предоставить нам Евангелия). Поэтому мы можем точно утверждать, что Иисус использовал притчи, чтобы рассказать, по словам Марка, о «тайнах Царствия Божия». Я постараюсь показать, что не только те притчи, где открыто говорится о Царстве Божием, но и в многие другие на самом деле связаны с этим понятием и что, изучая их, мы проливаем свет на его смысл.

Выражения «Царство Божие» и «Царство Небесное» (последнее встречается только в Первом Евангелии) являются синонимами. Словом «небеса» евреи благоговейно заменяли имя Божье. В русском языке слово «царство» неоднозначно, но первоначально это территория или сообщество людей, которыми правит царь. Греческое βασιλεία также имеет расплывчатое значение. Но, вне всякого сомнения, выражение, о котором идет речь, является переводом широко распространенного арамейского «малькут д’шмайя», досл. «царство небес”.Малькут, как и любое существительное этого словообразовательного типа, имеет абстрактное значение и может обозначать «царство», «царскую власть», «царствование», «владычество» и т.д. Выражение «малькутБога» подразумевает, что Бог обладает царской властью.[9]Выражение«Царство Божие» – хотя на это и не указывает его грамматическая форма – передает понятие «Бог», а слово «царство» указывает на особые качества Бога: Он оказывается Царем, Владыкой Своего народа и всей Вселенной, которую Он сотворил.[10]

В евангельские времена евреи употребляли выражение «Царство Божие» в двух основных значениях.

Во-первых, Бог является Царем Своего народа, Израиля, и до тех пор, пока Израиль послушен Его воле, явленной в Торе, Его правление приносит им пользу. Тот, кто заставит себя безоговорочно подчиняться Закону, «принимает царство (малькут) небесное» В этом значении «Царство Божие» уже существует.

Но в другом смысле «Царство Божие» еще только должно наступить. Бог – не только Царь Израиля. Он – Царь всего мира. Но мир не признает Его царем. Его собственный народ подчиняется светской власти, которая в этом веке владеет царством (малькут). Израиль же ждет дня, когда «примут царство святые Всевышнего»,[11]и тогда Царство Божие распространится по всей Земле. Именно это имели в виду благочестивые евреи, когда в первом веке молились (как молятся и сегодня): «Пусть установит Он Свое Царство во дни твоей жизни, во дни жизни всего дома Израилева!»[12]В этом смысле «Царство Божие» – надежда на будущее. Это предел, конечная цель человеческой истории (греч. σχατον), откуда и происходит слово «эсхатология».

Эта идея перекликается с представлением о грядущих лучших временах, о которых говорится в разнообразных пророческих и апокалиптических книгах. Такие упования могут носить и чисто светский, политический характер. К примеру, в «Восемнадцати Благодарениях»[13]встречается такая молитва:

«Верни нам наших прежних судей и наших правителей, как в давние времена, и будь один нашим Царем, Господи».

С другой стороны, Царство Божие может ассоциироваться с состоянием вечного и абсолютного блаженства в запредельном мире, как в «Успении Моисея», гл. 10:

« И затем Царство Божие явится во всем что Он сотворил

И затем не станет Сатаны,

А с ним исчезнет и горе…

Потому что Небесный поднимется со Своего царского трона,

И выйдет из Своего священного чертога,

В гневе и ярости на Своих сыновей…

Потому что Всевышний поднимется, Предвечный Бог,

И Он придет наказать язычников.

И он разрушит идолов,

И Ты, Израиль, будешь счастлив,

И Бог даст тебе попасть на небо, к звездам».[14]

Там, где ожидают прихода Мессии, верят, что за исполнением законов, установленных Царем и Богом, будет следить Мессия, будь то человек из рода Давида или сверхъестественная сила. Так в Апокалипсисе Баруха говорится:

«И это должно будет произойти,

Когда Мессия принесет закон всем и каждому в этом мире

И сядет в мире на трон своего царства навек

И пребудет радость

И явится отдохновение».[15]

Все эти верования объединяет представление, что царствование Бога над миром принесет несомненную пользу человечеству. Когда Бог явит людям Свою власть, все, что есть в мире дурного, будет подвергнуто суду, над силами зла будет одержана победа, а те, кто подчинился Его власти, будут спасены, и им будет дарована благодать общения с Богом.[16]

Что же касается Евангелий, то определить значение выражения «Царство Божие» нам помогут результаты критического анализа источников. Сегодня считается общепризнанным, что(а)Материалы, которые встречаются во всех трех синоптических Евангелиях (в основном) в наиболее ранней форме зафиксированы в Евангелии от Марка;(б)там, где Матфей и Лука совпадают независимо от Марка, они следуют какому-то другому источнику. Судя по всему, бóльшая часть этого материала содержалась в одном документе, но что-то могло передаваться и в виде преданий, не обретших окончательной формы. Этот гипотетический утраченный документ часто обозначают знаком Q, но поскольку реконструировать его практически невозможно, лучше использовать этот символ для обозначения тогоуровнятекста, на котором Лука и Матфей совпадают, но не зависят от Марка. Если использовать Евангелия как источник информации о жизни и учении Иисуса, нет необходимости гадать, существовал или не существовал тот или иной отрывок в виде письменного документа до того, как вошел в Евангелие. В любом случае, Евангелия от Матфея и от Луки поразительным образом совпадают, и если это совпадение не связано с тем, что оба они использовали в качестве источника Евангелие от Марка, значит, рассматриваемый материал принадлежит к преданию, которое существовало задолго до предполагаемого времени написания Евангелий, и это все, что нам действительно необходимо знать.

Что же касается оставшейся части Первого и Третьего Евангелий, то они происходят от источников, о которых мы можем сказать крайне мало. Если верна теория доктора Стритера[17](а я полагаю, что в основном это так и есть), мы можем допустить, что существовало четыре довольно примитивных источника: тот, который представлен в Евангелии от Марка, Q, и два других, к которым относятся те отрывки, которые встречаются соответственно только у Матфея или у Луки. Но хотя мы и можем предположить, что два последних источника относятся к тому же времени, что и Марк или Q, мы никогда не узнаем, был ли тот или иной отрывок Евангелия от Матфея или от Луки заимствован непосредственно из этого источника или он возник на более позднем этапе развития текста. По тому, как другие евангелисты перерабатывали текст Марка, мы можем судить о том, то они вообще достаточно свободно обращались со своими источниками. Даже если предположить (а я считаю, что это возможно), что третьему Евангелию предшествовал «прото-Лука», который мог быть создан тогда же, когда и Евангелие от Марка, имеем ли мы право считать этот гипотетический документ таким же авторитетным источником, как Второе Евангелие? Во-первых, мы не знаем, каким изменениям подвергся «прото-Лука» при включении в текст Третьего Евангелия. Во-вторых кажется, что в некоторых местах материал, встречающийся исключительно у Луки, явно вторичен по отношению к Марку, хотя иногда можно подумать, что там сохранилась более древнее предание.

Итак, у нас остаются два древнейших источника: Евангелие от Марка и Q, и я полагаю, до сих пор никто не предложил лучшего пути приблизиться к оригиналу, в котором были зафиксированы слова и описаны деяния Иисуса, кроме тщательного исследования и сопоставления этих источников.[18]Никто не утверждает, что они непогрешимы. Но они уточняют, подтверждают и дополняют друг друга, и если они совпадают по какому-то важному вопросу, это дает нам уверенность, что мы имеем дело действительно с очень ранним этапом становления предания, предшествующий тому времени, когда две его ветви, (их развитие завершилось созданием Евангелии от Марка (в Риме) и Q (в Палестине или Сирии?), начали расходиться.

Поэтому, занимаясь сложной проблемой Царства Божия, мы не только сбережем время, рассматривая (за некоторыми исключениями) фрагменты Евангелий от Матфея и Луки, не имеющие параллелей в других Евангелиях, но и будем работать с материалом, который позволит нам соприкоснуться с самым древним преданием, которые нам вообще доступно.

Согласно древнейшему преданию, в учении Иисуса еврейское выражение «Царство Божие» употребляется в двух значениях.

Раввинистическое выражение «взять на себя царство (малькут) небесное» имеет параллель в Мк 10:15: «кто непримет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него». Еврейские учителя имели в виду строгое соблюдение Торы. Иисус же явно хотел противопоставить того, кто поступает «как дитя» или «младенец» (Мф 11:25; Лк 10:21)[19]«мудрым и разумным».[20]По Его мнению, принять власть Бога – это не совсем то же самое, что дословно следовать Торе.[21]

Кроме того, с еврейской молитвой «Пусть Он установит Свое Царство во дни твоей жизни» совпадает главная мысль молитвы Господней: «Да придет Царствие Твое». Апокалиптические предсказания, пророчества о последних временах, провозглашение царской власти Бога перекликаются (хотя, как мы увидим, с некоторыми отличиями) с такими высказываниями как Мк 9:1: «есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе»; Мф 8:11 «многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном». Создается впечатление, что Иисус, как и некоторые из апокалиптиков, утверждает, что Царство Божие будет находиться вне времени и пространства, там, где праведники живут после смерти «как ангелы» (Мк 12:25). Поэтому в Мк 9:43-47; 10:17, 24, 25 Царство Божие упоминается вместе с «жизнью вечной» или просто «жизнью». Этому соответствует раввинистическое понятие «жизнь грядущего века», которое в наших еврейских источниках гораздо чаще, чем выражение «Царство Божие», обозначает последние времена, о наступлении которых мечтают авторы.

Итак, в Евангелиях выражение «Царство Божие» употребляется в том же смысле, что и в еврейской литературе того времени. «Царство Божие» можно принять здесь и сейчас, а те, кто будут выполнять необходимые условия, в конце времен насладятся его дарами.

Но есть и другие высказывания, которые не укладываются в эту схему. «Достигло до вас Царствие Божие» (Мф 12:28=Лк 11:20)[22]Царство Божие уже наступило, но не в том смысле, в котором о нем говорили евреи. Любой еврейский учитель мог бы сказать: «Если вы раскаиваетесь и даете обещание соблюдать Тору, вы уже приняли на себя Царство Божие». Но Иисус говорит: «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие». Произошло нечто, что не происходило никогда прежде, и что означает: царская власть Бога стала проявляться в реальности. Но признать Бога своим царем – это не значит слепо подчиняться Его приказаниям, нужно просто увидеть, что Его власть преображает мир. Иными словами, провозглашается, что «эсхатологическое» Царство Божие уже наступило, и людям следует разобраться, принимают они своими поступками его или отвергают.

Вероятно, это же подразумевается и в формуле, в которой Марк обобщил все то, о чем что Иисус проповедовал в Галилее: «исполнилось время и приблизилось Царствие Божие: покайтесь и веруйте в Евангелие» (Мк 1:15). Вероятно, это может означать или что приблизилось время Царства Божия, и скоро оно наступит, или что оно рядом с нами (пространственная метафора, ср. Мк 12:34). Но в Септуагинте перфектом глагола  переводится евр. глаголnaga‘и арамейский глаголm’ta, оба они имеют значение «приходить», «прибывать». Те же самые глаголы переводятся и аористом глагола , который употребляется в Мф 12:28; Лк 11:20. Становится очевидно, что выражения и по смыслу не отличаются друг от друга. В обоих говорится о «прибытии» чего-то, что ожидали в течение долгого времени. Мы можем перевести оба выражения одинаково: «Царство Божие наступило». И вновь мы видим: наступление Царства Божия никак не зависит от того, как к нему относятся люди. Это историческое событие, и людям следует покаяться, но независимо от того, покаются они или нет, оно все равно произошло. Это особенно хорошо видно в Лк 10:9-11, где Иисус дает наставления Своим ученикам, идущим проповедовать: «и исцеляйте находящихся в нём больных, и говорите им: «приблизилось к вам Царствие Божие» (, ср. ,). Если же придете в какой город и не примут вас, то, выйдя на улицу, скажите: «и прах, прилипший к нам от вашего города, отрясаем вам; однако же знайте, что приблизилось () к вам Царствие Божие»

Было бы очень полезно рассмотреть для сравнения апокалиптический отрывок изЗавета Дана, 5:13-6:4: «Господь будет в середине ее и Святой Израиля будет править из нее… потому что он знает, что в день, когда Израиль обратится, царству Врага придет конец». В контексте Q, из которого были взяты слова «приблизилось к вам Царствие Божие», изгнание Иисусом бесов воспринимается как признак приближающегося конца царства Сатаны. ВЗавете Данаэто равнозначно наступлению Царства Божия. Но, согласно этому тексту, нельзя ожидать его наступления раньше, чем Израиль покается. В некотором смысле Царство Божие пришло вместе с Самим Иисусом,[23]и Он провозглашает, что оно наступило, независимо от того, «будут они это слушать или нет», как мог бы сказать Ездра. По Своей величайшей милости Бог явил Царство Божие нераскаявшемуся поколению, и это могло бы склонить их к покаянию.

В Евангелии встречаются и другие отрывки, которые дошли до нас из древнейших источников, и которые помогут нам понять, что Иисус, провозглашая Царство Божие, подразумевал, что оно уже наступило, а не рассказывал о том, что еще только должно произойти в недалеком будущем: «блаженны очи, видящие то, что вы видите! Ибо сказываю вам, что многие пророки и цари желали видеть, что вы видите, и не видели, и слышать, что вы слышите, и не слышали.» (Лк 10:23-24 и, с незначительными изменениями, Мф 13:16-17). Пророки и цари (такие, как Давид псалмопевец и Соломон, которому приписывают мессианские «Псалмы Соломона»), мечтали о том, чтобы власть Бога навеки утвердилась во всем мире и наступило Царство Божие. Именно это видят и слышат ученики Иисуса. Кроме того, «Царица южная восстанет на суд с людьми рода сего и осудит их, ибо она приходила от пределов земли послушать мудрости Соломоновой; и вот, здесь больше Соломона. Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной, и вот, здесь больше Ионы» (Лк 11:31-32 = Мф 12:41-42). Что же «больше» пророка Ионы и мудрого царя Соломона? Вне всякого сомнения, то, что мечтали увидеть пророки и цари: наступление Царства Божия.

Очевидно, то же самое Он подразумевал и в разговоре об Иоанне Крестителе. Эти слова были взяты Матфеем и Лукой из общего источника (Мф 11:2-11 и Лк 8:18-30). Иоанн задает вопрос: «Ты ли Тот, Который должен прийти, или ожидать нам другого?». Иисус, в чем суть Его служения, и этот рассказ содержит явные аллюзии к пророчествам о наступлении «лучших времен». Суть Его слов заключается в том, что настало время исполнения пророчеств: то, что мечтали увидеть пророки, стало свершившимся фактом. Иоанн – не просто один из пророков, он больше пророка, потому что он посланник, сразу после появления которого, как предсказывали пророки, произойдет величайшее духовное событие: наступит Царство Божие. Смысл ясен: Иоанн выполнил свое предназначение, и Царство Божие наступило. Ученикам Иисуса повезло больше, чем пророкам и царям, которые мечтали о наступлении Царства Божия, потому что они «видят и слышат» признаки того, что оно настало. И они «больше» Иоанна Крестителя, потому что они уже «в Царстве Божием», наступление которого он провозгласил.[24]Матфей дополняет свой рассказ словами, которые, в несколько

иной форме встречаются в Лк 16:6.

Определить первоначальную форму и точное значение этих слов крайне сложно; но ясно, что прошлое здесь противопоставляется настоящему. Иоанн Креститель стоит на границе двух эпох: до него – закон и пророки, после него – Царство Божие,[25]и между ними нет никакого промежуточного этапа.

Этих отрывков, очень ясных и недвусмысленных достаточно, чтобы убедиться, что во времена древнейшего предания считалось, что Иисус возвестил, что Царство Божие, о котором мечтали многие поколения, наступило. Оно не просто приближается, оно здесь. И каким бы образом мы не пытались согласовать эти отрывки с другими, в которых о Царстве Божием, в соответствии с еврейскими представлениями, лишь молятся, надеясь на его наступление, мы должны по достоинству оценить ясный смысл первых.(стр. 49). Школа, которая пыталась найти ключ к учения Иисуса в «последовательной эсхатологии», («consequente Eschatologie») предложила компромисс. Поскольку в ряде случаев говорится, что Царство Божие наступит в будущем, а в других случаях утверждается, что оно уже наступило, представители этой школы предполагают, что его наступление ожидалось со дня на день. Но это не решает проблему. Что бы мы по этому поводу ни думали, высказывания о том, что Царство Божие уже наступило, носят совершенно определенный и недвусмысленный характер. Более того, именно они и служат отличительной чертой евангельских изречений. Они не имеют параллелей в еврейских молитвах и вероучительных текстах того времени. Если же мы хотим узнать, чемотличалосьучение Иисуса о Царстве Божием, то это то, что нам надо.[26]

Утверждение, что Царство Божие уже наступило, неизбежно сдвигает всю систему эсхатологических представлений, согласно которым его наступление ожидалось в отдаленной перспективе.  смещается из будущего в настоящее, выходит из сферы упований и становится свершившимся фактом. Поэтому рискованно было бы предполагать, что рассуждения писателей-апокалиптиков могут помочь нам понять, что подразумевал Иисус под Царством Божиим. Они обращались к будущему, вообразить которое можно только при помощи фантазии. Он же говорит о том, что можно, хотя бы до некоторой степени увидеть и почувствовать.

Как мы уже видели, во всех случаях, когда говорится о Царстве Божием, прослеживается общая идея: установление божественной власти и ее победа над злом во всем мире. Что же тогда имеет в виду Иисус, провозглашая, что Царство Божие уже наступило? Мы могли бы начать свой ответ с Его собственных слов, которыми Он ответил на вопрос Иоанна: «слепые прозревают и хромые ходят, прокаженные очищаются и глухие слышат, мертвые воскресают и нищие благовествуют». В служении Самого Иисуса божественная сила проявляется в успешной борьбе со злом. «Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие» – говорит Он в другом месте. Четвертый Евангелист верно интерпретирует ранние источники, говоря, что, исцеления были «знаменьями», свидетельствовавшими о наступлении «жизни вечной». Ведь вечная жизнь – главное, к чему должно привести наступление Царства Божия, и о его приходе свидетельствует череда исторических событий, произошедших за время служения Иисуса.

Именно это станет для нас отправной точкой для понимания учения о Царстве Божием. Жизнь и служение Иисуса является, если можно так выразиться, «воплощением эсхатологии»: Он воздействует на этот мир «силами мира грядущего», и происходят удивительные события, которые не случались ни до, ни после того.

Как бы то ни было, учение Иисуса, в том виде, в котором оно зафиксировано в Евангелиях, относится как к настоящему, так и к будущему. Нам необходимо выяснить, каким образом пророческая часть Его учения связана с провозглашением наступления Царства Божия в настоящем.

Необходимо принять во внимание мнение, что пророчества, которые мы встречаем в Евангелиях, являются лишь отражением опыта ранней Церкви, внутри которой формировалось евангельскоепредание. По крайней мере некоторые из них возникли под влиянием этого опыта. Но мы знаем, что Иисуса часто принимали за пророка, а традиционно считалось, что пророки предсказывают будущее, и в этом традиционно заключалась одна из их основных ролей. Более того, как будет показано дальше, до нас дошли следы некоторых приписываемых Ему пророчеств, которые на самом деле не сбылись, и, следовательно, нельзя считать ихvaticinia ex eventu. Поэтому мы вправе предположить, что иногда он делал и точные предсказания.

Насколько мы можем судить по Евангелиям, некоторые из них, подобно классическим пророчествам, напрямую связаны с предстоящими историческими событиями; другие напоминают визионерские откровения апокалиптиков, в которых предсказываются абсолютно сверхъестественные вещи. В наших Евангелиях эти типы предсказаний смешиваются, и отделить их друг от друга нелегко. Нам лучше всего опираться на два древнейших источника: Евангелие от Марка и на общий источник Q, из которого произошли Матфей и Лука, и сравнивать их друг с другом. Тогда наша задача становится еще более трудной, поскольку есть подозрение, что наиболее значительный пророческий текст в Евангелии от Марка, «Малый Апокалипсис» (Мк 13) является вторичным,[27]хотя, безусловно, включает слова, действительно принадлежавшие Иисусу. Но в нынешнем виде мы не можем считать его предсказанием Самого Иисуса. Следует тщательно исследовать его отдельные части и сопоставить их по отдельности с другим первичным источником.

Итак, опираясь на лучшие из доступных нам источников, попробуем выяснить: о чем же пророчествовал Иисус?

Прежде всего, очень трудно найти непосредственное пророчество о грядущем Царстве Божием. Прямое и недвусмысленное утверждение «Царство Божие наступит», параллельное словам «Царство Божие наступило», не встречается нигде. Конкретнее всего об этом говорил Марк (9:1): «есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царствие Божие, пришедшее в силе».[28]Это означает, что те, кто слышит эти слова Иисуса, прежде, чем умрут, поймут, что Царство Божие уже наступило. Остается только один вопрос: имел ли Иисус в виду, что Царство Божие «пришло в силе» уже сейчас, в дни Его служения и что Его слушатели впоследствии это обнаружат, или что Он хотел показать, что отчасти оно наступило уже сейчас, в то время, когда Он говорит, но «в силе» явится позднее. Ответ на этот вопрос зависит от того, как мы понимаем последующие отрывки.[29]

Далее рассмотрим Мф 8:11 (= Лк 13:28-29): «многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном» Как мы уже видели, это согласуется с апокалиптическим представлением о «жизни будущего века», которая изображается как пир с умершими праведниками. Но нигде не говорится, что Царство, в котором пируют патриархи, еще только должно наступить. Речь идет лишь о том, что многие из тех, кто пока не вошел «в Царство Божие» на земле, полностью насладятся его радостями в мире грядущем. Эти слова не дают ответа на вопрос, предполагал ли Иисус, что после того Царства Божия, которое наступило в дни Его земной жизни, в будущем придет какое-то иное Царство Божие. Возможно, имеется в виду, что патриархи живут за пределами этого мира, там, где Царство Божие было и будет вечно.[30]Утверждение, что Бог является предвечным небесным Царем, было одним из основных постулатов иудейского богословия. Новостью же было то, что Его царство может наступить и на земле. И, согласно учению Иисуса, это уже произошло. Мф 8:11 не противоречит этому. Тем не менее, эти слова можно понять и иначе: когда-то в будущем Царство Божие, которое уже наступило на земле, преобразится и перейдет в высшее, сверхъестественное состояние, станет абсолютным.

То же самое подразумевает Иисус, когда во время Тайной Вечери говорит: «Я уже не буду пить от плода виноградного до того дня, когда буду пить новое вино в Царствии Божием» (Мк 14:25).[31]Символика определяется образом небесного пира. Иисус стоит на пороге смерти. Он больше никогда не отведает вина во время земной трапезы. Но Он будет пить иное, новое вино «в Царстве Божием». Форма высказывания указывает на то, что пройдет некоторое время, прежде чем это случится. Следует ли нам думать, что здесь подразумевается, что Царство Божие наступит в будущем? Если это так, то оно наступит не в этом мире, потому что «новое вино» относится к тому же разряду понятий, что и «новые небеса и новая земля», о которых говорят апокалиптики: это сверхъестественный мир вне времени и пространства.

Теперь обратимся к пророчествам, в которых напрямую о Царстве Божием ничего не говорится.

Прежде всего, сохранились свидетельства, что Иисус предсказывал в будущем множество страданий Себе и Своим последователям. Существуют убедительные доказательства, что предчувствие собственной смерти, которое Евангелия приписываются Иисусу, этоvaticinia ex eventu. Церковь не могла признать, что Господь не знал, что Ему предстоит. Можно легко допустить, что точность некоторых из этих предсказаний объясняется тем, что Церкви были уже известны те или иные факты, но из этого вовсе не следует, что ни одно из пророчеств о грядущих страданиях не является подлинным.

Нужно отметить, что, (1) согласно всей пророческой и апокалиптической традиции, с которой Иисус, безусловно, был знаком, Божий человек должен был пройти через страдания, прежде, чем добро одержит окончательную победу; (2) за многие века мысль о том, что страдание – часть миссии пророка, прочно утвердилась в сознании; (3) Смерть Иоанна Крестителя показала, что такая судьба все еще ожидает пророка; и (4) нужно было обладать не даром предвидения. а обыкновенным здравым смыслом, чтобы предположить, как будут развиваться события, особенно на последнем этапе земной жизни Иисуса.

Обратившись теперь к Евангелиям, мы обнаружим, что в четырех основных источниках, (или ветвях предания), известных критике, последователям Иисуса предрекаются страдания, как в прямой, так и в аллегорической форме. Эти предсказания очень выразительны и настолько соответствуют общему настрою и тону учения Иисуса, что трудно предположить, что все они появились позже, в эпоху гонений на христиан. Эти пророчества появляются в самых разнообразных контекстах, и это позволяет сомневаться, что речь шла о самом ближайшем будущем. Например, одни и те же предсказания встречаются у Матфея в наставлениях, которые Иисус дает двенадцати апостолам, отправляя их проповедовать и исцелять (Мф 10:17-22), а у Марка – в последней главе, перед самой смертью Иисуса (Мк 13:9-13). В последнем случае они явно относятся к гонениям, о которых рассказывается в Деяниях Апостолов и в ряде других источников. В первом же случае создается впечатление, что гонения могут начаться со дня на день, возможно в то время, когда апостолы будут выполнять свою миссию. У Луки некоторые из этих предсказаний появляются еще в одном, третьем, контексте (Лк 12:11-12).

Очевидно, в ранней традиции точно не указывалась, при каких обстоятельствах делались подобные предсказания. Но стоит обратить внимание, что в целом ряде отрывков у Марка и Луки призыв стойко переносить страдания так или иначе связан с путешествием в Иерусалим.[32]При сопоставлении всех Евангелий создается даже впечатление, что Иисус привел Своих последователей в этот город, прекрасно понимая, что Его, а вместе с Ним и их, ждут там тяжелейшие страдания. Больше всего поражает Мк 10:35-40. Иисус говорит сыновьям Зеведеевым, что они будут пить чашу, которую пьет их Учитель и креститься крещением, которым Он крестится. Смысл этих слов не вызывает сомнений. Ученики должны будут разделить судьбу своего Учителя, и конечно же, те страдания, которые ждут Его в самом ближайшем будущем.[33]На самом деле в этот раз последователи Иисуса не разделили Его судьбу. Как ни странно, еврейские власти вполне удовлетворились тем, что предали смерти Вождя, оставив в покое Его последователей. Естественно, Церковь пыталась увидеть исполнение этого и других подобных пророчеств в событиях, которые произошли много лет спустя.

В отрывке, который абсолютно совпадает у Матфея и Луки и немного отличается у Марка, а значит, засвидетельствован обоими нашими источниками, Иисус намекает на скорые страдания Своих учеников, призывая их «взять крест свой»[34](Мк 8:34, дословно повторяется в Мф 16:24; Лк 9:23; Мф 10:38 = Лк 14:27). Поскольку было хорошо известно, что распятие на кресте – это наиболее распространенный у римлян способ казни, возникает предположение, что Он готовил Своих последователей не только к страданиям, но и к смерти. Подобный намек можно усмотреть и в высказывании из источника Q: «не бойтесь убивающих тело» (Мф 10:28 = Лк 12:4).

В этом контексте кажется весьма вероятным, что Иисус предсказал, как это засвидетельствовано в Евангелиях, Свою смерть. Пожалуй, незачем искать ответ, в какой период Его служения могли появиться эти предсказания. В любом случае ясно, что во время Тайной Вечери Иисус предчувствовал, что умрет в самое ближайшее время. Но в то же время совершенно очевидно, что Он надеялся, что его ученики останутся в живых. Он отдал им чашу, потому что Он покончил с этим миром; Он передал ее Своим ученикам, потому что они должны приобщиться Его страданиям в этом мире.

Факты позволяют нам утверждать, что Иисус предчувствовал, что и Он, и Его последователи будут страдать; что в конце Своей земной жизни Он привел их в Иерусалим, предвидя, что власти убьют Его и некоторых из них; что в конце концов Он сознательно пошел на казнь, предсказывая, что Его последователи будут страдать и после его смерти.

Другая группа пророчеств предрекает бедствия еврейскому народу, его городу и Храму. Согласно Мк 14:58, на суде было засвидетельствовано, что Иисус сказал: «Я разрушу храм сей рукотворенный, и через три дня воздвигну другой, нерукотворенный». Те же самые слова мы встречаем в форме прямой речи у Иоанна (Ин 2:19): «разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его». Абсолютно ясно, что раннюю Церковь смущало, что Иисус мог сказать что-то подобное. Марк считает, что это было лжесвидетельство: «такое свидетельство их не было достаточно». Иоанн доказывает, что эти слова имели не тот смысл, который им приписывали (Ин 2:21-22). Но возможно ли, если Иисус ничего похожего не говорил, что Церковь выдумала столь туманную фразу? Сам Марк утверждает (Мк 13:2), что Иисус на самом деле сказал: «Видишь сии великие здания? Всё это будет разрушено, так что не останется здесь камня на камне».

И здесь нам следует обратить внимание на важную проблему, о которой еще не говорилось достаточно подробно. У Марка есть характерная особенность. Когда он пишет о вещах, нуждающихся в пояснении, то, приводит частную беседу[35]Иисуса с Его учениками, которая помогает пролить свет на проблему. После слов о разрушении Храма он вставляет такую беседу между Иисусом и четырьмя Его учениками, по сути целое апокалиптическое пророчество. Оно нужна лишь для того, чтобы слова о разрушении Храма оказались в подобающем с точки зрения Марка контексте. Марк считает, что Иисус не угрожает разрушить Храм, а предсказывает, что после череды бедствий в Храме произойдет страшное святотатство,[36]за которым последуют величайшие несчастья в Иудее, а затем начнется конец света и все мироздание погибнет. О разрушении Храма напрямую здесь не упоминается, но подразумевается, что это будет следствием святотатства, о котором шла речь. Это не грядущее историческое событие и тем более не заговор, организованный Иисусом, как утверждали Его враги. Несомненно, наш евангелист не беспокоился бы об этом так сильно, если бы не существовало предание (которое нуждалось бы в том, чтобы его как-то объяснили или оправдали), согласно которому Иисус настраивал против Себя слушателей-евреев, предсказывая, что их святыня будет разрушена.

В материалах, относящихся к источнику Q, нет явных предсказаний на эту тему. Но кульминацией патетического обращения к Иерусалиму (Мф 23:37-38 = Лк 13:34-35) становится восклицание: «вам дом ваш пуст». Под домом может пониматься сам город Иерусалим, но вероятнее, что это Храм, «дом освящения нашего и славы нашей, где отцы наши прославляли Тебя» (Исайя 64:11). Он опустел не потому, что из него ушли люди, а потому, что его покинул Бог, а лишь Его присутствие делает храм Храмом.[37]Теперь Храм перестал быть «домом молитвы для всех народов» каким замыслил его Бог, и стал, как в дни Иеремии, «вертепом разбойников» (Мк 11:17).

Нельзя не прийти к выводу, что Иисус, как и Иеремия, предсказывал, что в будущем Храм будет разрушен. Хотя Марк и пытался придать этому пророчеству апокалиптическое звучание, все же более естественным выглядит предположение, что Иисус предполагал, что разрушение Храма будет событием историческим.[38]

Нам остается лишь связать судьбу Храма с тем, что говорится о суде над еврейским народом и его вождями. Согласно пророчеству, происходящему из источника Q (Мф 23:34-36=Лк 11:49-51), на современное Иисусу поколение израильтян «придет …вся кровь праведная, пролитая на земле, от крови Авеля… до крови Захарии».[39]Что же до того, как будет выглядеть этот суд, тут Евангелия в существующем сегодня виде оставляют нас в некотором сомнении. Пророчество о взятии Иерусалима римлянами (Лк 19:43-44) носит столь точный и недвусмысленный характер, что нельзя не заподозрить, что это в нынешнем виде этоvaticinium ex eventu. В Лк 21:20 мы даже видим, как под влиянием известных ему исторических фактов евангелист видоизменяет предсказание, взятое из другого источника (Мк 13:14). Марк описывает бедствия, которые постигнут Иудею не слишком реалистично, но тем не менее, ясно, что речь идет катастрофе, которая реально должна произойти в земной истории. Призыв бежать в горы (Мк 13:14), возможно, связан с предсказанием, из-за которого, согласно Евсевию (Hist. Eccl. III. т. 3), в 66 г. иерусалимские христиане покинули город. Если это так, то не исключено, что перед намиvaticinium ex eventu. Предписание «кто на кровле, тот не сходи в дом и не входи взять что-нибудь из дома своего и кто на поле, не обращайся назад взять одежду свою»[40]было бы крайне уместно в ситуации, когда стремительно приближающиеся римские войска угрожают Иерусалиму, а молиться о том, чтобы бедствия не начались зимой, стоило бы именно во время реальной, земной войны. Ведь если речь идет об абсолютно сверхъестественной «апокалиптической» катастрофе, совершенно безразлично, когда она произойдет, зимой или летом.

Далее мы рассмотрим отрывок, встречающийся только у Луки (13:1-5), но в нем, тем не менее, упоминается о событиях, которые могли иметь реальную историческую подоплеку: убийстве галилеян и падении Силоамской башни. Сами по себе эти события были не слишком значительными. Но автор упоминает о них, потому что они были предзнаменованием суда над Израилем, который должен был вершиться силой римского оружия и в дни которого должны были обрушиться иерусалимские башни. И хотя это замечание было сделано вскользь и содержало лишь туманные намеки на грядущую катастрофу, оно кажется мне крайне важным.

У нас нет убедительных доказательств, но все же, если сделать скидку на то, что первоначальная традиция несколько изменилась под влиянием опыта ранней Церкви, создается впечатление, что, подобно ветхозаветным пророкам, считавшим ассирийское или вавилонское нашествие свидетельством приближающегося Божьего суда над Израилем, Иисус видел в растущей угрозе столкновения с Римом признак грядущей катастрофы, которая станет возмездием еврейскому народу за его грехи. Наши Евангелия писались в то время и для той аудитории, для которой политическая судьба Иудеи имела уже очень мало значения.[41]Нет ничего удивительного в том, что в ходе позднейших эсхатологических обобщений некоторые высказывания Иисуса утратили исторический реализм. Пророки, вероятно, использовали мифологические представления о «Дне Яхве», относящиеся к более ранней эпохе, для рационалистических и морально-этических рассуждений на злободневные для их времени темы. Очень часто их предсказания через апокалиптическую традицию вновь возвращались в область мифологии. Вполне вероятно, в Евангелиях подобное произошло и с предсказаниями Иисуса.

Можно прийти к выводу, что Иисус, как и ветхозаветные пророки, предсказывал, как будет развиваться историческая ситуация в эпоху, современником которой Он был. В частности, Он предсказал Свою смерть и жестокие гонения Своих последователей; Он предсказал бедствия, которые постигнут еврейский народ и его Храм.

Можно задать вопрос: есть ли у нас основания считать, что существует взаимосвязь между трагической ситуацией, приведшей к смерти Иисуса и несчастьями, постигшими еврейский народ? В самом деле, смерть Иисуса отделяют от падения Иерусалима сорок лет, и следует учесть, что евангелисты знали об этом событии, что не могло не повлиять на текст. Но, как мы видели, это и есть «род сей», на который должно обрушиться возмездие за кровь праведников (Мф 23:35-36 = Лк 11:50-51). И вот, согласно Марку, Иисус не только предсказывает поколению, к которому Он обращается, бедствия в недалеком будущем, но и предрекает, что они станут свидетелями конца света: «не прейдет род сей, как всё это будет» (Мк 13:30). Вне всякого сомнения, в то время, когда жил и писал Марк, даже и в 70 г., были еще живы многие из тех, кто жил в 29 г.[42]Но все же нельзя считать, что поколение, пережившее ужасы войны с римлянами, в полном смысле этого слова было тем же, что и сорок лет назад. Можно предположить, и что Иисус на самом деле полагал, что Иудею постигнут несчастья вскоре после Его смерти, но в силу исторических причин этот промежуток времени оказался больше, чем Он ожидал. К этому следует добавить, что в словах о разрушении Храма, независимо от их первоначальной формы, должна была слышаться угроза, которая вот-вот сбудется, а не предсказание, которое исполнится в относительно отдаленном будущем.

Рассмотрим теперь важный отрывок, который встречается у Матфея и у Луки. У Луки он стоит в контексте, где в изобилии встречаются параллели с Матфеем, и потому при всех существенных различиях между двумя текстами можно смело утверждать, что у них был общий письменный источник:[43]

Обратившись к различным пророческим и апокалиптическим текстам[45]мы увидим, что вражда между членами семьи – часть традиционной картины бедствий «конца времен». Марк логически обосновал эти слова; у него это предсказание о том, что во времена гонений христиан часто будут предавать члены их семей (Мк 13:12). Тот факт, что эти слова были известны ему, как и составителю Q, подтверждает их достоверность, но версия Q, все же, предпочтительнее. Согласно ей, Иисус полагал, что кризис, который вызвало Его служение, приведет к всеобщему перевороту. Если принять версию Луки, Он напрямую связывал это со Своим собственным «крещением страданием». И в Его исторических предсказаниях мы узнаем характерные черты пророческого «предвидения».

Создается впечатление, что Иисус, безусловно, понимал, сколь стремительно Его служение приближается к катастрофе, которая приведет к Его смерти, жестоким гонениям Его учеников и политическому перевороту, в ходе которого римляне окончательно уничтожат еврейскую государственность, его город и Храм. Если Он говорил об этом в таких выражениях, не удивительно, что, когда не все произошло в точности, как Он предсказывал, Его слова несколько изменили, чтобы они соответствовали реальному ходу событий.

Тем не менее, необходимо понимать, что подобная проницательность – не совсем то же самое, что ясновидение. В первую очередь, это умение вникнуть в происходящее вокруг. Понимая, что ветхозаветная религия, духовным центром которой был иерусалимский Храм, уже не имеет абсолютной ценности, Он рисует картину его разрушения. Понимая, что в данный момент истории еврейский народ уже не способствуют воплощению Божественных целей, Он предвидит, что ужасы войны и социальных потрясений уничтожат этот народ. Вне зависимости от того, исполнялись эти предсказания или нет, общая духовная оценка ситуации остается верной. Иерусалим действительно пал, Храм действительно был разрушен, а еврейский народ окончательно утратил свою государственность. И хотя события развивались не совсем так, как предсказывал Иисус, но их развитие со всей очевидностью подтвердило, насколько справедливой была данная Им духовная оценка происходивших процессов и вытекающий из нее анализ основных исторических тенденций.

В равной мере можно сказать и о пророках Ветхого Завета, что они не столько предвидели будущее, сколько видели истинный смысл настоящего, и потому их предсказания, какими бы точными не оказывались они с исторической точки зрения, прежде всего призваны дать духовную оценку происходившим событиям в виде драматического повествования. И у них мы тоже видим, как сокращается временной масштаб. Когда глубинный смысл раскрывается в драматической форме предсказаний о будущем, определенность и неизбежность духовных последствий описывается как моментальное наступление исторических событий. Утверждение, что «А (с моральной или духовной точки зрения) включает в себя В», превращается в «B следует непосредственно за А». На самом деле ход времени не так прост и прям. Но хронология не передает подлинного смысла истории. «Один день у Господа – как тысяча лет, а тысяча лет – как один день» – и не только у Господа, но и у философски настроенного историка.[46]Достаточно и того, что мы видим совпадение основного течения исторических событий с теми духовными принципами, которые провозгласили пророки, не важно, на коротком или длинном отрезке времени это происходит. И пока это так,die Weltgeschichte ist das Weltgericht(всемирная история и есть Страшный суд).

Предсказание, о котором мы говорили, можно сравнить с ветхозаветными пророчествами о грядущих бедствиях, иногда их называют «эсхатологией бедствий» («Unheilseschatologie»). У большинства пророков «эсхатология горя» соседствует с «эсхатологией блаженства» («Heilseschatologie»). Бог сжалится над Своим народом, бедствия закончатся, и Он дарует ему счастье и благополучие. Ранние пророки описывали эту эпоху грядущего процветания как череду вполне реальных, хоть и чудесных событий: все враги будут побеждены, земля будет давать удивительные урожаи и т.д. В апокалипсисах об эти преходящих земных радостях или упоминается лишь вскользь, или они связываются с тем временем, когда наступит высшее, сверхъестественное блаженство: с «Грядущим веком».

Сегодня было бы крайне сложно найти в словах Иисуса хоть какие-то следы «эсхатологии блаженства», исторически или хронологически соотносимую с «эсхатологией горя», о которой мы говорили.

В самом деле, можно с некоторым основанием предположить, что только два евангельских отрывках имели такое значение. Согласно Марку (и Иоанну), за предсказанием о разрушении Храма следовало заверение: «через три дня воздвигну другой, нерукотворенный» (или «Я в три дня воздвигну его»). Другой отрывок происходит из источника Q. Восстановить его первоначальную форму было бы сложно, потому что у Матфея (19:28) и Луки (22:28-30) он сильно отличается, но в любом случае речь идет о двенадцати апостолах, которые будут «судить двенадцать колен Израилевых». Если рассмотреть эти отрывки вне контекста, можно было бы представить себе, что, предсказав разрушение Храма, Иисус, следуя ветхозаветной традиции, предсказал другое: возродится еврейское государство, где Он будет царем, а Его ученики – министрами. И тогда Он чудесным образом восстановит Храм. Безусловно, контекст, в котором эти отрывки встречаются у Марка и Матфея, противоречит такому пониманию. Марк заставляет усомниться в аутентичности слов о Храме и в любом случае противопоставляет разрушенному «рукотворенному» храм «нерукотворенный», который будет воздвигнут на его месте. Эти эпитеты отсутствуют у Иоанна и близки к словарю Деяний и Посланий.[47]И, несмотря на то, что Марк называет свидетеля лжесвидетелем, у нас нет надежных оснований сомневаться в подлинности самого изречения. Что же касается суда над коленами Израилевыми, Матфей говорит, что это произойдет «в пакибытии» ( в некоей иной, трансцендентной реальности, когда закончится земная история. С другой стороны, это можно не принимать во внимание, учитывая, что Матфей постоянно стремится акцентировать внимание на апокалиптических элементах, а у Луки это предсказание может быть истолковано и как историческое.

Вопрос заключается в том, имеем ли мы право утверждать на основании поверхностного значения двух этих высказываний, вопреки всему тому, что говорит Иисус в других местах, вопреки Евангельскому рассказу, вопреки учению Церкви после смерти ее Основателя, – что Он не разделял чаяний Своего народа? Действительно, уже не раз предпринимались попытки доказать, что Иисус хотел совершить политический или социальный переворот и после того, как это не удалось, Церковь тщательно уничтожила все улики.[48]Подробно вникнув в суть этих «исследований», можно лишь убедиться, что, чтобы получить подобные результаты, нужно было весьма вольно обращаться с фактами, да к тому же и дополнить их изрядным количеством домыслов. Но если речь идет не о реконструкции целого рассказа, а только о двух отдельных высказываниях, мы обязаны выдвинуть гипотезу, что это могло быть не просто историческое предсказание, но и нечто иное.

Слова о суде над двенадцати коленами, должны, вероятно, находиться именно там, куда их поместил Матфей: они абсолютно уместны в контексте разговора о Судном дне и Дне Сына Человеческого (к этим идеям мы еще вернемся). Строительство «нерукотворенного» Храма можно соотнести с апокалиптической идеей «всеобщего восстановления».

Мы пришли к выводу, что на историческом уровне в словах Иисуса нет «эсхатологии блаженства». Он не обещает, что в будущем в человеческом обществе произойдут перемены к лучшему, которые, согласно предсказаниям некоторых еврейских мыслителей, должны были свершиться, когда возродится царство Давида. Он провозгласил, что Царство Божие уже наступило. Когда же Он говорил о грядущем Царстве Божием, в Его словах не было и намека на улучшение жизни на земле; Он лишь прославлял иной мир, лежащий за пределами нашего.

Как же тогда связать «исторические» предсказания о смерти и страдании, о несчастьях, которые должны постичь еврейский народ, с провозглашением наступления Царства Божия?

В этом случае невозможно, например, допустить, что смерть Иисуса хоть в какой-то степени способствовала наступлению Царства Божия. Мы не можем сказать, что Он умер, чтобы «принести царство», что Его смерть была «платой» за то, что оно наступило или что она должна была вызвать раскаяние, без которого Царство Божие не явится. Эти и подобные утверждения в той или иной форме встречаются в современных работах, авторы которых пытаются разрешить эту проблему. Но все их аргументы оказываются опровергнутыми, поскольку Иисус провозгласил наступление Царства Божия еще до Своей смерти.[49]

Для сравнения рассмотрим отрывок из апокалипсиса того времени. Согласно датировке Чарльза, «Успение Моисея» было написано во времена жизни Иисуса. В нем напрямую говорится о Царстве Божием, что вообще крайне редко встречается в апокалиптической литературе. В гл. 9. мы встречаем пророчество о некоем Тахо и его сыновьях, которые в дни гонений на слуг Бога без колебаний пойдут на мученическую смерть. «И потом», – читаем мы в главе 10, – «и потом Его Царство явится через все Его творения». Так смерть мучеников приводит к явлению Царства Божия. В Евангелиях описывается совсем иная ситуация. Иисус провозглашает, что Царство Божие наступило, а также предсказывает, что Его ждут страдания и смерть, а Израиль – страшные бедствия. Таким образом, «эсхатология бедствий» в некотором смысле проникает в Царство Божие.

Вернемся теперь к изначальному значению выражения «Царство Божие». Независимо от контекста, в котором оно употребляется, речь всегда идет о том, что Бог будет царствовать над людьми. В частности, подразумевается, что решится проблема мирового зла, «царству врага» настанет конец. В этом смысле можно говорить о том, что Царство Божие будет вершить суд. Когда оно воплотится в истории, оно решительным образом осудит зло. Мы можем прийти к заключению, что Иисус полагал, что кризис, который благодаря Его служению обострился до предела, превратится в суд над грехами Израиля. На самом деле Бог утверждает Свою власть над миром, чтобы даровать людям «жизнь вечную», и «обрести Его Царство» значит «войти в жизнь вечную». Но тот, кто отвергает Бога, выносит себе приговор. «Отвергающийся Меня отвергается Пославшего Меня.» – говорит Иисус (Лк 10:16).

Отвергая Его, еврейский народ отвергал и Царство Божие. Так они сами отсекли путь к блаженству, которое даровало бы им Царство и привели себя на суд, который в Царстве. Царство снизошло и на них, хоть и принесло им не радость, а горе.

Можем ли мы утверждать, что смерть Иисуса и означает наступление Царства Божия? Рискну в поисках ответа обратиться к Павловым посланиям. Несомненно, некоторые читатели сочтут использование богословия запрещенным приемом. Но Павел был не только первым христианским богословом. Он первым зафиксировал факты и верования, на которых основано христианство. Он напрямую общался с теми, кто в первое десятилетие после Распятия основал христианскую традицию. После этого он в течение многих лет он был мало связан с арамейскоязычным крылом Церкви,[50]в котором и сформировалась традиция, легшая в основу Синоптических Евангелий. Мы можем предполагать, что христианские идеи Павла происходят непосредственно из первоначального предания, которое развивалось вместе с другой ветвью предания, породившей Синоптические Евангелия.[51]Хотя нам приходится признать за Павлом известное своеобразие, мы не можем игнорировать его вклад в интерпретацию раннего предания, особенно поскольку у нас нет фактов, доказывающих, что его расхождения с Петром выходят за пределы миссионерской политики и затрагивают основы христианского предания как такового.

Итак, Павел говорит, что благодаря смерти Иисуса Бог «восторжествовал» над «начальствами и властями» (Кол 2:15). Мы уже видели, что в апокалипсисе наступление Царства Божия приносит окончательную победу над «царством врага» и что в Синоптических Евангелиях дар изгонять бесов, которым обладает Иисус, воспринимается как признак этой победы и, как следствие, наступления Царства Божия. Павел добавляет также, что смерть Иисуса стала орудием, при помощи которого Бог победил силы зла. В другом месте он говорит, что посредством Его смерти Бог явил Свою справедливость (Рим 3:25) и «осудил грех» (Рим 83). Но проявление Божественной справедливости и суд над грехом всегда связываются с наступлением Царства Божия. Таким образом, Павел считал, что Иисус умер после наступления Царства Божия, и Его смерть способствовала проявлению и укреплению царской власти Бога во всем мире.

Несомненно, что-то в оригинальном предании должно было натолкнуть Павла на подобное толкование, и в любом случае это помогает понять уже письменно зафиксированные слова Иисуса, когда Он утверждает что Царство Божие уже наступило и в то же время говорит о том, что Сам Он должен умереть. Если в данном случае христианская мысль и не имеет параллелей или предпосылок в иудаизме, это не так важно. В любом случае, как мы уже видели, провозглашение наступления Царства Божия разрушает старую эсхатологическую схему и открывает путь для новых идей. Кроме того, Иисус создал новое учение о том, что есть Бог и как Он относится к людям: Ему свойственна безоговорочная любовь и милосердие по отношению ко всем Своим творениям, безграничное всепрощение, стремление разыскать и спасти заблудшего. Это не могло не привести к изменению представлений о том, как Бог может явить Свою справедливость и осудить в то же время грех. Попытка найти связь между наступлением Царства Божия и смертью Иисуса привела нас к необходимости богословского учения, согласно которому противостояние Бога злу проявляется в страданиях от нападений этого зла, а осуждение греха заключается в том, что присутствие Божественной любви проявляет всю чудовищную очевидность греха. В то время как с формальной точки зрения новизна и оригинальность учения Христа заключалась в том, что Царство Божие, которого так долго ждали, наступило, еще более необычной, коренным образом отличавшейся от ветхозаветного богословия, была идея, что в лице Иисуса Бога Сам явился людям.[52]

Так те, кто обладает проницательностью, в событиях, которые внешне выглядят как бедствия и несчастья, видят проявление славы Божией. И «тайна Царства Божия» заключается не только в том, что , принадлежащее лишь будущему, стало теперь реальностью, но и в том что оно парадоксальным образом воплотилось в страданиях и смерти Самого Бога. Вне этой цепочки событий или внутри нее присутствует вневременная реальность: Царство, сила и слава Святого Бога.

До сих пор мы говорили о пророчествах, которые можно было бы связать с предстоящим историческим событиям. Обратимся теперь нам к другим предсказаниям, найти исторические соответствия которым невозможно.

Прежде всего следует обратить внимание на ряд высказываний, относящихся к источнику Q, которые опираются на традиционное эсхатологическое представление о Судном Дне (его также называют «Суд», «День Суда» или «тот День»). В Мф 11:21-22 = Лк 10:13-14 читаем: «горе тебе, Хоразин! горе тебе, Вифсаида! ибо если бы в Тире и Сидоне явлены были силы, явленные в вас, то давно бы они во вретище и пепле покаялись» (Пока что речь идет лишь о том, что в финикийских городах, которые граничили с Галилеей и в которых бывал Иисус, лучше чем в городах Его страны, понимали, Его деяния, но Иисус продолжает: «Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам.»

Далее в Мф 10:15=Лк 10:12 говорится, что если какой-нибудь город не откликнется на призыв Двенадцати, то будет обречен: «отраднее будет земле Содомской и Гоморрской в день суда, нежели городу тому». Что же здесь подразумевается? Как мы уже видели, когда речь идет о суде над Иудеей, то говорится об ужасах войны и социальных потрясениях. Но невозможно предположить, что предстоящей исторической катастрофе Тиру и Сидону обещан более легкий жребий. Им незачем бояться римлян. Что же касается Содома и Гоморры, то длянихс исторической точки зрения судный день наступил много веков назад.

Далее, в Мф 12:41-42 = Лк 11:31-32 выясняется, что ниневитяне, которые были современниками пророка Ионы, и Царица Южная, современница царя Соломона, «восстанут на суд» и будут судить евреев, которые слышали Иисуса, но не обратили внимания на Его проповедь.

Если предположить, что в этих отрывках о Судном Дне говорится буквально, как о реальном событии, то нам придется согласиться, что в виду имеется Страшный Суд, в котором примут участие давно умершие люди и прекратившие свое существование народы. А значит, это будет происходить за пределами земной истории. Во всяком случае, нам понятен общий смысл этих отрывков. Еврейские учителя считали, что жители Содома, безусловно, окажутся среди тех, «кому не будет места в жизни будущего века»[53]Таким образом, по сути Иисус говорит: «Даже у тех грешников, которые, как вы считаете, не имеют надежды на спасение, больше оснований надеяться, чем у тех, кто отказывается слушать Евангелие». Подобным образом и упоминание о Тире и Сидоне, перекликается со словами пророка: «только вас признал Я из всех племен земли, потому и взыщу с вас за все беззакония ваши… Не таковы ли, как сыны Ефиоплян, и вы для Меня, сыны Израилевы?» (Амос 3:2, 9:7). Тот же смысл имеют и слова о ниневитянах и Царице Южной. Автора в данном случае не интересует ни Судный день как таковой, ни судьба язычников на этом суде. Он просто использует освященный веками образ Последнего суда, чтобы придать торжественную силу и выразительность предостережениям Иисуса.

В источнике Q встречается еще одна группа высказываний, где говорится о Дне Сына Человеческого.[54]Согласно Мф 24:37-39=Лк 17:26-27, этот день наступит внезапно, как потоп во времена Ноя, когда люди, ничего не подозревая, будут заниматься повседневными делами. Согласно Мф 24:27=Лк 17:24, это будет подобно молнии, вспышка которой озаряет все небо. Как пишет Марк, в те дни померкнет свет солнца и луны, и звезды упадут с неба, и все «силы[55]небесные» поколеблются, и «тогда увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою». Но этой космической катастрофе будет предшествовать целый ряд предзнаменований. В отличие от Ноева Потопа, она не будет внезапной. Вполне можно предположить, что после того, как сбудется все, что предсказывается в Мк 13:14-25, люди вообще не будут больше есть и пить, жениться и выходить замуж! Эти два предсказания несовместимы, и отдать предпочтение, безусловно, следует “Q”. Тем не менее, наши древнейшие источники сходятся в том, что день сына Человеческого – это сверхъестественное событие вселенского значения. “Q” подчеркивает, что оно не будет похоже ни на одно историческое событие. О любом событии истории всегда можно сказать, что оно происходит в том или ином месте. О Дне Сына Человеческого нельзя будет сказать: «Вот он здесь!» или «Вот он там!», потому что это будет подобно вспышке молнии, которая видна отовсюду.[56]В древнейших источниках напрямую не говорится о том, зачем явится сын Человеческий и каковы будут последствия Его прихода. В Первом Евангелии есть короткий апокалипсис (часто его ошибочно называют притчей о козлах и овцах[57]), в котором живо и ярко изображается традиционная сцена Последнего суда . Сын Человеческий выступает в роли судьи. Однако нигде в других древнейших источниках это впрямую не утверждается.[58]В Мк 13:27 говорится, что когда явится Сын Человеческий «Он пошлет Ангелов Своих и соберет избранных Своих от четырех ветров, от края земли до края неба.» При сравнении Мф 24:37-40 и Лк 24:35 можно прийти к выводу, что в “Q” за словами о Ноевом потопе следовали, сразу или после некоторого интервала два параллельных высказывания, причем второе в обоих Евангелиях совпадает, а первое различается.

Трудно определить, в чем суть этих слов. Неясно даже, кому повезет больше: тому, кто будет взят или тому, кто останется. Это высказывание перекликается с предыдущим, где говорилось о том, как внезапная катастрофа застигнет врасплох людей, занятых своими повседневными делами. Предполагается, что пути людей, которые до этого события были рядом, резко разойдутся, каждого будет ждать особая судьба. Если и в первоначальном тексте эти высказывания были взаимосвязаны, то таким событием станет День Сына Человеческого, когда каждого человека будут судить особо. Но в таком случае речь идет не о Страшном Суде, который будет вершиться уже за пределами этого мира, когда перед Судьей предстанут жители Содома и Тира, Вифсаиды и Хоразина. Этот суд начнется прямо в то время, когда люди будут заниматься своими обыденными делами.

Если же первоначально эти высказывания не были взаимосвязаны, (что вполне вероятно, поскольку общепризнанно, что даже “Q” – это компиляция изначально независимых друг от друга текстов), – в этом случае вполне естественным было бы считать слова «один берется, а другой оставляется» истинной притчей. Правда, вопрос о том, что она означает, остается открытым.[60]

Еще больше похоже на притчу высказывание, которое Лука ставит непосредственно вслед за этим, а Матфей присоединяет к отрывку о молнии, исходящей с Востока: «где будет труп, там соберутся орлы»[61]Смысл этой притчи, безусловно, заключается в том, что между определенными явлениями существует постоянная и неизменная взаимосвязь, и если наблюдается одно, можно ожидать, что произойдет и другое.

Итак, наши представления о том, какую роль Сын Человеческий будет играть в «Свой День» остаются весьма расплывчатыми. Нельзя с уверенностью утверждать, что День Сына Человеческого это то же самое, что и Судный день, хотя и можно предположить, что это так. Но в наших древнейших источниках ничего не говорится о том, что Сын Человеческий Сам будет судьей, нет и никаких отчетливых представлений о том, как будет проходить суд.

Дело осложняется тем, что в Евангелиях Иисус Сам называет Себя «Сыном Человеческим». Вопрос о том, является ли это подлинным историческим фактом, до сих пор не решен. Действительно, в наших Евангелиях выражение «Сын Человеческий», как показывает критический анализ текста, часто встречается в тех случаях, когдав древнейшем предании Иисус говорил «Я», и это доказывает, что, если это выражение употребляет Сам Иисус, оно вторично. Далее, нельзя не признать, что в отрывках, подлинность которых не подвергается сомнению (подобных тем, о которых мы только что упоминали), нет ни малейшего намека на то, что Иисус, говоря о Сыне Человеческом имеет в виду Себя.

С другой стороны, следует отметить, что во всех древнейших источниках Иисус соотносится с Сыном Человеческим. А значит, это представление должно было сформироваться на самых ранних этапах становления предания. Более того, существует теория (я упоминал о ней выше), что на определенном этапе выражение «Сын Человеческий» было общеупотребительным и указывало на мессианскую роль Христа и именно в этом значении вошло в письменные свидетельства о Его жизни и учении. Но у нас нет независимого источника, который подтверждал бы, что такой этап действительно существовал. Помимо Евангелий, существует лишь одно место в Новом Завете, где это выражение употребляется в таком значении.[62]А в самих Евангелиях его не употребляет никто, кроме Иисуса. Для сравнения, в Церкви были широко распространены выражения «Господь» и «Мессия», тем не менее, в Евангелиях Иисус говорит так о Себе лишь в исключительных случаях.[63]Широко распространенные в Церкви эпитеты кажутся в устах Иисуса неуместными. Выражение «Сын Человеческий» редко употребляется, когда кто-то говорит об Иисусе, Но именно эти слова часто употребляет Он, говоря о Себе.. Это было бы объяснимо, если бы Он действительно имел в виду Себя. Если это так, понятно, почему зарождающееся предание стремилось включить выражение «Сын Человеческий» в те высказывания, где его не было. Если нет, сложно понять, почему оно так часто появляется в Его речи, но никогда не встречается в повествовании. Выражение «Сын Человеческий» пронизано «эсхатологическими» и «апокалиптическими» ассоциациями, и кажется парадоксальным, когда его употребляют применительно к живому человеку, но ведь парадоксальным выглядит и утверждение, что Царство Божие, которое само по себе является событием «эсхатологическим», может наступить в ходе земной истории.

Таким образом, допустив, что Иисус называл Себя Сыном Человеческим, мы должны согласиться, что в каком-то смысле Он станет центральным действующим лицом в «День Сына Человеческого», наступление которого предсказывается в отрывках, рассмотренных выше. Сюда же следует отнести и Мк 14:62, где Иисус на вопрос первосвященника «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» отвечает: «Я, и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных.»[64]Эти слова – своего рода свободная цитата Дан 7:13 с вкраплениями из 112-го псалма. Отрывок из Даниила описывает апокалиптическое видение, в котором «как бы Сын Человеческий», то есть, кто-то, похожий на человека, побеждает мифологических существ, похожих на зверей. Затем видение разъясняется: «звери» выступают на стороне языческих государств, Сын Человеческий – на стороне «царства святых Всевышнего»[65]Это видение означает, что в конце концов еврейское государство займет место языческих империй и на земле наступит Царство Божие. Это видение имеет символический характер. В реальности же существовала надежда, что вскоре возникнет независимое и суверенное еврейское государство. «Сын Человеческий» – не более и не менее реальный персонаж, чем «звери», которых он побеждает. Другие отрывки Книги Даниила позволяют нам убедиться, что автор полагал, что исторические события дублируют процессы, происходящие в сверхъестественном мире. Пророк смог наблюдать, в символической форме, эти сверхъестественные процессы и благодаря этому предсказал исторические события. Сын Человеческий в видении остается символической фигурой, и воплощение этого символа следует искать в истории. Что же имел в виду Иисус, цитируя предсказание Даниила? У нас нет причин предполагать. что Он понимал его абсолютно буквально[66]У Марка есть еще один отрывок, в котором Иисус предсказывает, что Сын Человеческий «приидет»: «Ибо кто постыдится Меня и Моих слов[67]в роде сем прелюбодейном и грешном, того постыдится и Сын Человеческий, когда приидет в славе Отца Своего со святыми Ангелами» (Мк 8:38). Похожее высказывание встречается и в “Q” (Мф 10:32-33=Лк 12:8-9)

У Марка, как мы видим, встречается лишь одно из этих параллельных высказываний. Параллелизм характерен для Иисуса, который продолжал поэтическую традицию пророческой литературы. Это дает нам основание предполагать, что “Q” (если бы мы могли его реконструировать) был бы ближе к оригиналу. Если судить по тому, в каком виде этот отрывок дошел до нас, упоминание о Сыне Человеческом нельзя считать абсолютно достоверным. У Матфея это выражение вообще отсутствует, у Луки же встречается лишь в утвердительной части параллельной конструкции, а в отрицательной пропущено. О том же, что Сын Человеческий«приидет», вообще не упоминается. Иисус «исповедает» людей или «пред Отцом… Небесным», или «пред Ангелами Божиими».[68]Здесь может говориться и о Судном Дне, когда завершится ход земной истории, и о чем-то ином. Но естественнее всего предположить, что речь идет о том, что Иисус (или Сын Человеческий) в сверхъестественном мире признает одних людей и отвергнет других.[69]

Итак, не вполне ясно, предсказывалось ли здесь напрямую, что «приидет» Сын Человеческий. Интересно, что Матфею было недостаточно просто сослаться на высказывание Марка о пришествии, и он Марка, но формулирует его по-своему: «Ибо приидет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его.» (16:27). Сравнивая “Q”, Марка и Матфея, можно прийти к выводу, что со временем словам Иисуса все больше стремились придать «апокалиптическое» звучание, и, и при интерпретации этого высказывания, нам стоит избегать подобной тенденции.

Теперь нам было бы полезно обратиться к высказыванию “Q” о суде над двенадцати коленами Израилевыми, которое, как мы решили, не следует относить к историческим предсказаниям. Вот как это выглядит у Луки и Матфея:

Возникают сомнения, лежит ли в основе этих отрывков один и тот же письменный источник. Возможно, прежде, чем эти слова достигли евангелистов, они существовали параллельно в двух ветвях устного предания, и в этом случае крайне сложно установить, как выглядело высказывание с самого начала.. Но в нем ясно говорится о том, что, когда Господь придет во славе, Его ученики будут близки с Ним, как и в дни Его страданий. Это перекликается с утверждением, что те, кто признали Его на земле, будут признаны Им на небесах. Вспомним, что у Даниила Сын Человеческий это «народ святых Всевышнего». И хотя сегодня Сын Человеческий соотносится с Самим Иисусом, сохраняется немало и от прежнего представления о том, что Его ученики тесно связаны с Ним в Его царстве. Только у Матфея открыто говорится, что царство это расположено в сверхъестественном мире, но, вероятно, то же самое подразумевал и Лука. «Стол», за которым ученики буду «есть и пить», ассоциируется с «новым вином», которое Иисус будет пить в «Царстве Божием» и с пиром, на котором блаженные будут возлежать за одним столом «С Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном».

Далее, возникают сомнения, были ли в раннем предании, за исключением Мк 14:62, прямые предсказания о втором пришествии Иисуса в образе Сына Человеческого. С другой стороны, существует еще несколько отрывков, где предсказывается, что Он воскреснет их мертвых в образе Сына Человеческого. У Марка в пророчествах о страстях (8:31; 9:31; 10:34) постоянно подчеркивается, что воскресение произойдетчерезтри дня (досл. ), в то время, как остальные Синоптики , в соответствии с Павловой формулой (1 Кор 15:4) говорят о воскресении «в третий день (). Те, кто отрицает исторический характер пророчеств Страстях, и предсказание о воскресении называют пророчествомa fortiori. Я вполне допускаю, что сама формулировка пророчества может быть вторичной, но я уже объяснил, почему у нас есть основания считать, что Иисус действительно предсказал Свои страдания и смерть. Раз это так, должны ли мы считать, что это было последнее, что Он говорил Своей судьбе?

Действительно, согласно некоторым еврейским ожиданиям Мессии была уготована смерть. Но источники, на основании которых мы можем говорить об этом, появились позднее Евангелия, и в любом случае в них говорится, что Мессия не умрет, пока не достигнет славы и не обретет царскую власть. У Иисуса же не было ни царства, ни славы. В ожидании скорой смерти Он предсказывал Своим ученикам, что они увидят Сына Человеческого «на облаках небесных». Что бы ни символизировали эти слова, они свидетельствуют о том, что Иисус предвидел Свой триумф. И это предсказание не могло воплотиться лишь в унизительной смерти. Следовательно, если Иисус действительно называл Себя Сыном Человеческим, Он должен был предполагать, что одержит победу после смерти. В этом случае вполне вероятно, что Он предсказал не только Свою смерть, но и воскресение. Примечательно, что у Марка почти во всех пророчествах говорится, чтоСын Человеческийбудет страдать, умрет и снова воскреснет. Только в одном случае употребляется местоимение первого лица (Мк 14:28): «По воскресении же Моем, Я предварю вас в Галилее». (Эти слова повторяет и «юноша в белом» во гробе Иисуса, Мк 16:7). Выражение «Сын Человеческий» вызывает эсхатологические ассоциации. Возможно, в этих предсказаниях оно призвано подчеркнуть, что и смерть Иисуса, и Его воскресение – события «эсхатологического» порядка.

Какова же тогда связь между воскресением Сына Человеческого и Его «пришествием»? Во-первых, следует отметить, что, согласно Мк 14:62, Сына Человеческого увидят (а) «сидящего одесную Силы» и (б) «грядущего на облаках небесных». В других книгах Нового Завета всегда говорится, что ходить «по облакам небесным» Иисус будет лишь в будущем, но уже в настоящем сидит «одесную Силы». То есть, Церковь, исходя из собственного опыта, разделила пророчество Мк 14:62 на два этапа.

Далее, о том, что Иисус воссел «одесную отца» и что Он воскрес, за исключением Деяний Апостолов, говорится как об одном событии,[70]или, во всяком случае между ними нет никакого интервала. Павлу, как явствует из его книг, «явился Господь» во славе «одесную Бога» (1 Кор 15:8; 2 Кор 4:6; Рим 8:34) Поскольку он не отделяет то, что видел он сам, от того, что увидел Кифа и другие ученики, можно сделать вывод, что он полагает, что и им «явился Господь» во славе. Теория, что между воскресением и вознесением прошло сорок дней, а также пророчество, что в будущем Иисус снизойдет с небес «таким же образом»[71], как и вознесся, вероятно, сформировалась уже в процессе развития предания внутри Церкви. В своем окончательном виде теория предполагает, что существует три независимых события: воскресение, вознесение и второе пришествие; но есть основания полагать, что на раннем этапе воскресение и вознесение не отделялись друг от друга, а Мк 14:62 показывает, что вознесение и второе пришествие также были тесно взаимосвязаны. Возможно ли предположить, что все это – разные аспекты одного и того же явления?

Во всех пророчествах говорится, что воскресение произойдет «на третий день» или «через три дня». Можно было бы основываться на опыте апостолов, которые, согласно Евангелию, увидели Господа «по прошествии субботы», на третий день после распятия. Но очевидно, вероучительная формула, которую цитирует Павел в 1 Кор 15:3-7 основана не на личном опыте видевших воскресшего Господа.[72]Иисус воскрес «по Писанию». О каком писании идет речь, Павел не говорит. Вне всякого сомнения, он воспользовался уже готовой формулой. Единственный ветхозаветный отрывок, в котором говорится на эту тему, это Ос 6:2: «оживит нас через два дня, в третий день восставит нас, и мы будем жить пред лицом Его»[73]. Похоже, что пророчество о возрождении Израиля, то есть, о Дне Господнем, приняли за пророчество о Дне Сына Человеческого (что вполне соответствовало бы общей тенденции: образы Ветхого Завета переходят в апокалиптическую литературу и затем перенимаются первыми христианами) и в выражении «третий день» усмотрели мистическое указание на то, что это событие предопределено свыше. Вспомним, однако, что слова «три дня» появлялись в пророчестве о разрушении и восстановлении Храма. В связи с этим возникает вопрос: не может ли тогда пророчество Осии относиться и к Самому Иисусу?[74]И не дает ли это нам основание пойти еще дальше и предположить, что «третий день» – это День Сына Человеческого?[75]

Существует гипотеза, что Иисус предсказал – хоть мы и не можем точно восстановить, как именно Он об этом говорил – что сумеет победить смерть и эта победа станет величайшим триумфом Бога. Церковь же переосмыслила эти Его слова, исходя из собственного опыта. Это всего лишь умозрительная гипотеза, но она выглядит более или менее правдоподобно.[76]В некоторых их этих предсказанийговорилось о Его Воскресении в том ключе, в котором переживали это событие Его последователи на заре христианства. Другие выдержаны в апокалиптических тонах, и рассказывают о том, как в «День Сына Человеческого» Он вернется «на облаках небесных». В то время как Он говорил о некоем едином событии, Его последователи разделяли то, что уже произошло – Его воскресение из мертвых – и то, что только должно произойти – явление «на облаках небесных». Остальные предсказания распределялись (иногда по-разному в различных ветвях предания) между Его смертью и вторым пришествием. Такова была эсхатологическая модель, сформировавшаяся в эпоху раннего христианства.

Эти предположения не имеют окончательного ответа. Они вызваны отсутствием реальныхданных. В отличие от предсказаний, относящихся к предстоящим историческим событиям, «апокалиптические» пророчества избегают любой точности. Во времена ранней Церкви они были переосмыслены и включены в зарождающуюся эсхатологическую модель, и теперь невероятно сложно было бы восстановить их первоначальную форму или понять, каково было их значение. Получается, что Иисус говорил, что апокалипсис уже наступил, что совсем скоро должно произойти «божественное событие», когда Он явится во славе в образе Сына Человеческого. Вероятно, Он предполагал, что именно тогда состоится и последний суд над живыми и мертвыми, и благословение Его последователей в Новом Иерусалиме, где будет новый «нерукотовренный»Храм. Безусловно, это не историческое событие, которое мы так или иначе можем описать словами. Если оно вообще как-то и связано с определенными событиями, то как бы завершает их череду. У Матфея (24:3) апостолы спрашивают Иисуса: «какой признак Твоего пришествия и кончины века»[77]. Но из всех евангелистов только он один говорит об этом напрямую.

Если же это событие будет так или иначе связано с ходом истории, через сколько времени после служения Иисуса должна наступить «кончина века»? И тут наши документы оставляют нас в полном недоумении. Согласно эсхатологической модели Мк 13, после разрушения Храма в Иудее начнутся ужасные бедствия, но длиться они будут недолго, и конец времен наступит прежде,[78]чем умрет поколение, к которому обращался Иисус.

Но у нас есть некоторые основания предполагать, что Иисус считал, что бедствия настигнут евреев в самом ближайшем будущем. Можем ли мы также утверждать, что Он думал, что День Сына Человеческого наступит раньше, чем сообщает Марк? Вполне вероятно, что это так, если, понимать абсолютно буквально слова, адресованные первосвященнику: «узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных». Иисус говорит это, доказывая, что имеет право называться Мессией. Трудно представить себе, что речь идет о событии, которое произойдет в отдаленном будущем, поскольку это знак для членов Синедриона, которые собрались, чтобы судить Иисуса как раз за то, что Он называет Себя Мессией. И Матфей, и Лука подчеркивают, что события начнут разворачиваться немедленно, «отныне»[79]все изменится. Вспомним еще раз, что и воскресение, и восстановление Храма должно было совершиться «в три дня». Я попытался показать, что оба предсказания относятся к разряду апокалиптических и говорят о Дне Сына Человеческого. Используя выражение «в три дня», Осия, безусловно, хотел подчеркнуть, что Израиль будет восстановленочень скоро. Поэтому естественно предположить, что и Иисус говорил о скором наступлении Дня Сына Человеческого.

Если же понимать эти «апокалиптические» предсказания буквально, то получится, что в них говорится о событии, которое действительно произойдет очень скоро. Именно эту позицию обычно занимают сторонники «эсхатологического» понимания Евангелия. Но они сталкиваются с тем, что в этом случае не вполне ясно, как понимать этическое учение Иисуса. Кое-кто пытался доказать, будто эти нравственные предписания ученики Иисуса должны были выполнять лишь временно, в течение очень недолгого периода, пока не прекратится нормальное течение человеческой жизни. Совершенно ясно, что попытки объяснить слова Иисуса подобным образом выглядят абсолютно неубедительно. Другие полагают, что почти все наставления этического характера, приписываемые Иисусу – это часть учения, возникшего в первые годы существования Церкви. Эта точка зрения и сегодня находит немало сторонников.[80]Сравнивая Евангелия, можно убедиться, что Церковь действительно несколько расширила оригинальное учение Иисуса, дополнив его поучениями нравственного порядка.[81]Но чтобы исключить этические наставления из учения Иисуса, необходимы были поистине героические усилия сторонников «деструктивного критицизма», в объятия которого нам не стоит слишком торопиться.

Похоже, мы столкнулись с тем, что в учении Иисуса сосуществуют две взаимоисключающие идеи. С одной стороны, не уточняется, как долго просуществует еще человечество, с другой предрекается скорый конец самой истории. Радикально настроенные критики могут изъять одну или другую, но обе они глубоко укоренены в древнейшей форме предания, которая только нам известна. И лучше честно признать, что мы не знаем, как их согласовать, чем подвергать наши документы подобному насилию.

Вероятно, можно было бы примирить оба подхода, если бы мы допустили, что «апокалиптические» высказывания носят исключительно символический характер. Символический подход характерен для апокалиптической литературы. Прошлое, настоящее и будущее, весь ход истории, достигающий кульминации в День Сына Человеческого, – все это лишь видения символического характера. Когда апокалиптики используют этот метод при описании исторических событий, происходивших прежде, несложно понять, о чем они рассказывают, поскольку мы, как и они, знаем, какие реальные события соответствуют символическим образам, а иногда и сами авторы дают ключ к разгадке. Но когда они начинают рассказывать, как станут развиваться события в будущем, никакая часть нашего или их собственного исторического опыта не имеет однозначных соответствий среди этих образов. Насколько сами авторы стремились привязать эти образы к конкретным историческим событиям? Безусловно, ответ будет зависеть от того, о каком именно авторе идет речь. К примеру, для автора книги Даниила победа «Сына Человеческого» над «зверями» символизировала победу евреев над монархией Селевкидов и возникновение еврейского государства.[82]Эти события не произошли в то время, когда он писал, но они реально ожидались в недалеком будущем.

С другой стороны, есть авторы, которые пишут, исходя исключительно из собственных представлений, о событиях, которые произойдут уже за пределами земной истории. Можем ли мы о предположить, что они считали, что в отличие от видений о предстоящих исторических событиях, их видения связанные с концом света, следует понимать абсолютно буквально, или умышленно сохраняли символические элементы? Как мы можем понять, что они думали? Возможно, чем глубже проникали они духом в суть происходящего, тем лучше понимали, что высшая реальность находится за пределами человеческого понимания, и как бы они себе ее не представляли, их видения всегда будут иметь исключительно символический характер. Во всяком случае читатель может считать, что традиционная для апокалиптической литературы система образов – это символы, обозначающие явления, постичь которые человеческий разум не в состоянии. Эти символы могут переосмысливаться вновь и вновь, они помогают нам постигать уроки истории и глубже понимать , чего ждет от нас Бог

В учении Иисуса традиционная апокалиптической символика подчинена центральной идее Царства Божия. Эта идея входила в комплекс эсхатологических понятий, который использовали апокалиптики. Но в их трудах она встречается реже, чем другие идеи того же порядка. Но именно с идеей Царства Божия связаны важнейшие религиозные представления. И лишь она одна может объяснить и оправдать эсхатологические ожидания. Суд и вечное блаженство, установление справедливости, улучшение человеческой природы и обновление вселенной являютсярелигиознымиидеями только в том случае, если они основаны на вере, что Господь – Царь, а Его воля, которая есть высшее благо для всего сущего во вселенной, должна исполниться. Именно поэтому так важно, что идея Царства Божия занимает центральное место в учении Иисуса, в котором иных религиозных идей нет. С Царством Божием связываются традиционные символы суда и блаженства, а вестником и представителем Царства Божия становится Сын Человеческий, традиционный символический персонаж Все эти символы имеют «эсхатологический» характер; они находятся вне земного пространства и времени и принадлежат абсолюту.

Иисус провозглашает, что высшая реальность, Царство Божие вошло в историю, и берет на себя «эсхатологическую» роль Сына Человеческого. Абсолют, «совершенно иное» вторгается в пространство и время. А поскольку наступило Царство Божие и явился Сын Человеческий, то люди предстанут перед судом, а жизнь наполнится блаженством. Небесный пир, Судный день, Сын Человеческий, сидящий одесную от силы, – эти древние образы не просто символизируют сверхъестественную, внеисторическую реальность. Но они имеют и реальные исторические соответствия. Таким образом, и то, что произошло с Самим Иисусом и исторические события, которые, как Он предсказывает, еще должны произойти, можно назвать «эсхатологическими», поскольку они происходят уже после наступления Царства Божия. Но история не может вместить абсолют во всей полноте. Значит, образы продолжают символически отображать реалии жизни вечной. Ведь даже войдя в историю, они никогда не раскроются полностью. Сын Человеческий пришел, но одновременно Он еще только должен прийти;[83]человек уже осужден за грехи, но суд состоится и в будущем.

Однако будущее время существует только на уровне языка. Не будет никакого нового пришествия Сына Человеческого «после» Его прихода в Галилею и Иерусалим, потому что в вечности нет понятий «до» и «после». Царство Божие является во всей его полноте, и в нем не может быть событий, которые произойдут после того, как случится что-то еще. Когда наступает Царство Божие, человек неожиданно осознает, что законы пространства и времени больше не ограничивают его восприятия, когда они сидят за трапезой в Царстве Божием с умершими праведниками и пьют с Христом «новое вино» вечного блаженства (Мф 26:29; Мк 14:25). «День Сына Человеческого» находится вне времени. В той мере, в которой история способна его вместить, он воплощается в реальном историческом кризисе, вызванном пришествием Иисуса. Но дух человека, хоть и материализуется в истории, принадлежит вечности, и постичь во всей полноте смысл Дня Сына Человеческого, или Царства Божия. он может лишь в вечности. И то, что не может быть понято на историческом уровне, символически изображается в виде событий, которые произойдут в будущем. А чтобы подчеркнуть вневременной характер этих событий, их уподобляют вспышке молнии, которая видна одновременно отовсюду.

Пророчества Иисуса не относятся к отдаленному будущему. Он, вероятно, предсказывает, как в самом ближайшем будущем будет разворачиваться кризис, который в то время уже начался и который Он связывал с наступлением Царства Божия. Это не обязательно значит (если согласиться с тем, о чем я говорил выше), что Он верил, что вскоре Его смерти ход истории подойдет к концу. В ходе этого кризиса открылось значение истории для вечности. И независимо от того, как долго еще будет существовать история, люди будут уже жить в новом веке, когда явлено Царство Божие и Бог будет судить людей и оказывать им Свою милость. Следовательно, в этой ситуации этическое учение должно быть рассчитано не на непродолжительный отрезок времени. Это не «временная этика», а нравственный идеал, к которому должны стремиться люди, которые «приняли Царство Божие» и живут в Его присутствии, зная, что Он постоянно вершит над ними суд и дарует им Свою милость.

С тех пор, как явилось Царство Божие, прошло не одно поколение, и можно судить, что, когда люди стремятся следовать этическому учению Христа, это дает свои плоды в истории. Можно надеяться. что со временем мы лучше поймем Его, а заповеданные Им этические принципы глубже укоренятся в нашей общественной жизни. Но обо всем этом мы от Него не услышим. Изнутри этого исторического кризиса Он указывает своим слушателям на вечность, которую этот кризис отражает, подобно зеркалу.

По-видимому, именно такой подход позволяет нам обнаружить в учении Иисуса единство и связность, которыми оно должно было обладать. Но все же высказывания. с которыми мы до сих пор имели дело, были более или менее ясными, даже если и имели символический характер. Но Иисус в своем учении по большей части говорил о подобных вещах притчами. Теорию, которую я выдвинул в качестве гипотезы, можно попробовать применить при анализе притчей, в ряде которых, как считается в настоящее время, говорится о том периоде, долгом или коротком, когда ученики должны будут ожидать Его второго пришествия и когда Царство Божие будет «возрастать».

Появившаяся относительно недавно так называемая «формальная школа» (Formgeschichte), учит нас, что, для того, чтобы понять тот или иной евангельский отрывок, нам необходимо определить, при каких обстоятельствах происходили события, о которых рассказывает предание. Конечно, любое высказывание Самого Иисуса было связано с теми или иными реальными обстоятельствами Его жизни и служения. Но формальная критика справедливо обращает наше внимание на то, что обстановка, в которой жили последователи Иисуса в период между Его смертью и написанием наших Евангелий, была уже совершенно иной, а именно в это время и сформировалось предание о Его учении в том виде, в котором оно дошло до нас. Под влиянием ситуации внутри ранней Церкви те или иные высказывания могли оказаться уже совершенно в ином контексте. И при анализе притчей, важно помнить об этом отличии. Иногда нам придется извлекать притчу из контекста, в котором они оказались в эпоху ранней Церкви, чтобы понять, с какими событиями жизни Иисуса она могла быть связана.

Тем не менее, в ряде случаев евангельские притчи в том виде, в каком они дошли до нас, достаточно ясно говорят о ситуации, в которой они были произнесены.

Среди притчей, в которых напрямую говорится о Царстве Божием, можно выделить две короткие и ясные притчи, которые образуют своеобразную пару (Мф 13:44-46): о спрятанном сокровище и о драгоценной жемчужине. В каждой из них рассказывается о человеке, неожиданно обнаружившем бесценное сокровище, за которое он тотчас же отдает все, что имеет.[84]При их анализе возникает только один серьезный вопрос: что здесь является основанием для сравнения: реальная стоимость находки или то, чем ради нее пришлось пожертвовать. Я полагаю, что найти ответ на этот вопрос нам помогут следующие соображения. Во-первых, поскольку те, к кому обращался Иисус, мечтали о Царстве Божием и молились о его наступлении, их не нужно было убеждать в том, что это – величайшее сокровище. Во-вторых, в этих притчах, как и в большинстве других, Иисус рассказывает, как человек повел себя в определенной ситуации, и предлагает оценить его поступок. Не поступил ли земледелец глупо, отдав все, что у него было, за клочок земли? Не было ли со стороны купца непростительным безрассудством расстаться с целым состоянием, чтобы купить одну-единственную жемчужину? На первый взгляд, да. Но мы знаем случаи, когда бизнесмен вкладывал деньги в рискованное предприятие и получал колоссальную прибыль. Надо только быть абсолютно уверенным в ценности того, что покупаешь.

Какой же здесь мог быть исторический контекст? Из Евангелия от Матфея понять это сложно. Обстоятельства, при которых Иисус рассказывает эти притчи, несомненно заимствована из Мк 4, но сами притчи взяты из другого источника. Однако и сам текст Мк 4 давно уже признан компиляцией. Нам нужно вспомнить, при каких обстоятельствах мог состояться разговор о колоссальных жертвах во имя великой цели. Сделать это несложно. В Мк 10:17-30 и других сходных отрывках рассказывается, как Иисус призывал людей следовать за Ним. Это значило оставить дом и друзей, расстаться с богатством, вести бродячую, полную лишений жизнь и в конце концов принять унизительную смерть. Не глупо ли участвовать в столь безнадежном деле?

В подобной ситуации притчи, о которых мы говорим, были бы вполне уместны. Они не иллюстрировали какие-то общие принципы. Их цель – убедить слушателей Иисуса немедленно последовать за Ним и принять участие в столь необычном деле. Исподволь слушатель приходит в к выводу, что это каким-то образом связано с Царством Божиим. В притчах ничего не говорится о том, обретут они Царство немедленно или спустя какое-то время. Но мы помним, что Иисус считал с Его служения начинается Царство Божие. Если поставить это во главу угла, то рассуждения Иисуса выглядят так: ты согласен, что Царство Божие – величайшее из благ? В твоих силах обрести его здесь и сейчас, если, подобно тем, кто нашел сокровище в поле и жемчужину, ты отбросишь сомнения. Следуй за Мной!

И если теперь мы встретим в другом месте притчи, которые напрямую не говорят о Царстве Божием, но относятся к этой же стороне служения Иисуса, то мы едва ли ошибемся, отнеся и их к «притчам Царства». В качестве примера вспомним парные притчи о строительстве башни и о царе, который собирается идти на войну (Лк 14:28-33). Евангелист видит в них призыв Иисуса трезво оценивать предстоящие испытания. Возможно, в тексте Евангелия связь между ними проведена искусственно, но их внутреннее единство не подлежит сомнению. Иллюстрацией к этим притчам могли бы стать два эпизода, которые у Матфея и Луки связаны друг с другом (Мф 7:19-22; Лк 9:57-62). В них Иисус в весьма жестких выражениях предупреждает тех, кто собирается следовать за Ним, какую цену им придется за это заплатить.

Вновь обратимся к притче о детях, играющих на улице. Как мы уже видели, за ней следует замечание о легкомысленном отношении евреев к тому, что делали Иоанн и Иисус. У нас нет серьезных оснований подвергать это сомнению. Служение Иисуса положило начало Царству Божию, в то время как Иоанн провозгласил его скорое наступление. И автор подчеркивает, что было величайшей глупостью вести себя так по-детски, когда совершались величайшие события человеческой истории. Здесь напрямую не говорится о Царстве Божием, но слова «пришел Сын Человеческий» имеют явный эсхатологический оттенок.[85]Приход Сына Человеческого и означает наступление Царства Божия. Это проясняет смысл таинственных слов, которыми завершается отрывок. Если Матфей следует оригиналу, можно предположить, что слова «и оправдана премудрость чадами ее» означают, что происходящие события, хоть они и могут быть неверно истолкованы легкомысленными современниками, показывают, насколько мудр и справедлив Бог, то есть, провозглашают Его «Царство». Но поскольку у Луки это выражение выглядит несколько иначе («и оправдана премудрость всеми чадами ее»), мы не можем с уверенностью сказать, каким был его первоначальный смысл.

У Марка (Мк 2:18-19) есть небольшой рассказ о том, как ученики спросили Иисуса. должны ли они поститься, как ученики Иоанна и фарисеи. Иисус отвечает им короткой притчей: «могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених?». Речь идет об обычае, согласно которому участники брачной церемонии освобождались от исполнения некоторых религиозных предписаний на время свадебного торжества. Это делалось для того, чтобы не прерывать веселья, которое продолжалось семь дней. Таким образом, Иисус вкратце напоминает хорошо известную всем ситуацию и спрашивает своих слушателей, каково их мнение по этому поводу. Во вступительном рассказе, где говорится, при каких обстоятельствах была рассказана эта притча, показывается, как ее следует понимать, и у нас нет серьезных оснований подвергать это сомнению.[86]Было бы настолько же нелепо требовать, чтобы ученики Иисуса постились, насколько, по общему признанию, неуместно ждать этого от гостей на свадьбе. Значит, предполагается, что ученики находятся в ситуации, в которой следует радоваться. а не предаваться скорби. Вспомним такие выражения, как «ваши же блаженны очи, что видят», «блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное», «если не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». В них слышится чистая, ничем не замутненная радость, рядом с которой покаянный пост выглядит нелепо и неуместно. Ведь Царство Божие, если воспользоваться уже знакомым нам образом, это пир блаженных.[87]Вслед за спором о посте у Марка идут две притчи: о ветхой одежде и о старых мехах. По замыслу евангелиста, из них следует приблизительно тот же вывод, что и из притчи, которую мы только что разбирали. Здесь говорится о том, что глупо пытаться примирить старое и новое. Нельзя думать, что целью служения Иисуса была реформа иудаизма. Он несет нечто абсолютно новое, несоединимое с традиционной религией. Иными словами, «Закон и пророки до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благовествуется».

Подобным образом рассмотрим еще одну группу притчей. Начнем с совсем короткого высказывания: «но здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мк 2: 17). Евангелист прибавил к нему и рассказ об обстоятельствах, при которых были сказаны эти слова, и «мораль». Вначале рассказывается, как Иисус призвал Левия, сборщика пошлин, а потом обедал в компании «мытарей и грешников». Это вызвало недовольство книжников, и Иисус ответил им притчей. «Мораль» «Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию» увязывается с самым началом истории, когда Иисус «призвал» Левия. Но это не может быть прямым ответом на вопрос «Как это Он ест и пьет с мытарями и грешниками?». Кроме того, не вполне понятно, в каком значении употребляется слово «праведники». Действительно ли Иисус сказал, что Его проповедь адресована грешникам, а праведникам –нет? Могла ли праведность стать препятствием для того, кто хотел быть учеником Иисуса? Если исходить из Мк 10:17-21, такое вряд ли возможно. Может, слово «праведник» пронизано горькой иронией («которые уверены были о себе, что они праведны, и уничижали других», Лк 18:9)? Если так, то это не те, кого Иисус называет «здоровыми».

Короче говоря, мы вправе предположить, что первоначально «мораль» не входила в высказывание, а была неумелой попыткой интерпретировать его в аллегорическом ключе «здоровые» = праведники, «больные» = грешники, «врач» = Иисус. Нам незачем обсуждать, насколько этот рассказ соответствует действительности,[88]но у нас нет оснований сомневаться, что эти слова относились к подобным ситуациям. Мы уже видели, что о дружбе Иисуса с мытарями и грешниками упоминалось в притче о детях, играющих на улице. В служении Иисуса именно это привлекало больше всего внимания и вызывало больше всего нареканий. И выражение «больные имеют нужду во враче» – подходящий ответ на подобные замечания.

В Евангелии от Луки (гл. 15) в подобной ситуации Иисус рассказывает три притчи: о пропавшей овце, о потерянной драхме и о блудном сыне. Причем две первых образуют пару, а третья рассматривает ту же тему под другим углом. Притча о потерянной овце (правда, одна, без пары), встречается, уже при других обстоятельствах, и у Матфея (Мф 18:12-14). Оба евангелиста сопровождают притчу «моралью». У Луки говорится: «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии», а у Матфея: «Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих». Вместе эти высказывания никак не могли принадлежать Иисусу. Возможно, не принадлежит вообще ни одно. У Луки «мораль» по стилистике ближе к самой притче, но поскольку здесь упоминается о праведниках, возникают те же вопросы, что и в связи с Мк 2:17: мог ли Иисус в самом деле говорить, что есть праведники, которые не нуждаются в покаянии? Здесь тоже есть признаки аллегории: домашняя овца = праведник; потерянная овца = грешник; найденная овца = раскаявшийся грешник, следовательно, один раскаявшийся грешник лучше девяноста девяти праведников. Не слишком ли похоже на урок арифметики?

В самой же притче (в парной притче о потерянной драхме развивается та же тема)[89]живо и ярко описывается, что чувствует человек, потеряв вещь, которая постороннему может показаться не очень нужной, и как он радуется, когда пропажа находится. Лука, несомненно прав, связывая эти притчи с неуместным, как, вероятно, казалось многим, вниманием Иисуса к низшим классам еврейского общества. Нет нужды выяснять, кто нашел потерянное: Сам Иисус или Бог. Служение Иисуса положило начало Царству Божию, и одним из признаков того, что оно наступило и было это беспрецедентное внимание к «потерянным».

Притча о блудном сыне не является точной параллелью к двум предыдущим. На первый взгляд, ее суть заключается в том, насколько отличалось отношение отца к сыновьям: он радуется возвращению повесы-младшего и холоден с добросовестным и порядочным старшим. Но Лука связывает эту притчу с тем же самым моментом служения Иисуса, и у нас нет оснований сомневаться в его правоте. О различии между теми, кого евангелист называет «праведниками» и «грешниками», говорится и в других притчах. Так, суть притчи о двух сыновьях (Мф 21:28-30)[90], в том виде, в котором ее передает евангелист, несомненно заключается в том, что религиозные вожди Израиля отвергают слово Божие, а отверженные принимают.

Та же самая мысль повторяется и в более сложной притче о брачном пире, Мф 22:1-13, Лк 14:16-24. У Матфея (но не у Луки!) эта притча начинается словами «Царство Божие подобно…». Евангелисты вряд ли пользовались одним источником: в изложении притчи сильно различаются. И все же, они явно придерживаются различных вариантов одного и того же рассказа. У него есть ядро, совпадающее у обоих евангелистов, где рассказывается, как гости, приглашенные на пир, не пришли, и их место занял всякий сброд. А как мы помним, Небесный пир был традиционным символом блаженства, которое ждет людей с наступлением Царства Божия. Сам Иисус использовал этот символ в других своих высказываниях.[91]А значит, Его слушатели должны были понять этот намек. В этом случае приглашение на пир ( несмотря на некоторые незначительные различия, оно выглядит почти одинаково у обоих евангелистов) «идите, ибо уже всё готово» перекликается с призывом Иисуса «покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Ипритча недвусмысленно подразумевает, что «праведники» неминуемо отвергнут это предложение, а «мытари и грешники» примут.

По тому, как обработал этот рассказ каждый из евангелистов, мы можем судить о настроения в Церкви последующих десятилетий. У Луки хозяин дважды посылает раба пригласить первых встречных. Сначала он велит идти искать гостей «по улицам и переулкам города», а поскольку все еще остаются свободные места, он посылает раба дальше, «по дорогам и изгородям». Как полагают многие комментаторы, Лука мог иметь в виду проповедь Евангелия язычникам. У Матфея же хозяин отправляет раба пригласить первых встречных только один раз. Он следовал той ветви предания, которая не интересовалась проповедью среди язычников (ср. 10:5-6). Но в его изложении дело происходит на пиру по случаю свадьбы царского сына. Несомненно, это следовало понимать аллегорически. Кроме того, Матфей дополняет притчу рассказом о человеке, у которого не было брачной одежды. Вероятно, первоначально это была самостоятельная притча, но Матфей, похоже, хотел предупредить, что нельзя допускать, чтобы путь язычников в Церковь был слишком легким.[92]

Подобный мотив лежит и в основе притчи о работниках на винограднике (Мф 20:1-16), которая также начинается со слов «Царство Божие подобно…». В конце Матфейделает вывод: «будут последние первыми, и первые последними». Но эти слова встречаются совсем в другом контексте,[93]и напрямую никак не связаны с этой притчей. Суть истории заключается в том, что хозяин исключительно из щедрости и сочувствия к работникам, которых никто не хотел нанимать, платит им за час работы столько же, сколько другим за целый день. Здесь говорится поразительной щедрости Бога, для Которого ничего не значит формальная справедливость. Но эта притча, безусловно, связана с жизнью и служением Иисуса. Он Сам проявлял божественную щедрость, призывая мытарей и грешников, у которых не было никаких заслуг перед Богом. Вот чему подобно Царство Божие. Так Иисусу удалось остроумно ответить ревнителям закона, упрекавших Его в том, что Он дружит с мытарями и грешниками.

Служение Иисуса – уже в ином аспекте – иллюстрирует и притча об ограблении сильного человека (Мк 3:27; Лк 9:21-22). У Марка она выглядит так: «Никто, войдя в дом сильного, не может расхитить вещей его, если прежде не свяжет сильного, и тогда расхитит дом его.»У Луки (который, вероятно, заимствовал эту притчу из другого источника) сюжет разработан более подробно. Если в первом случае речь шла о заурядной краже со взломом, то теперь перед нами целый рассказ о человеке, который с оружием в руках охраняет свой дом. На него нападает враг, который превосходит его силой. Он вызывает хозяина дома на поединок, побеждает его, обезоруживает, а затем без труда забирает его имущество. Мы можем предположить, что речь идет о схватке на сирийской границе, которую постоянно осаждали бедуины. Выразительность этого рассказа, вероятно, можно поставить в заслугу евангелисту-греку (Луке). Но цель у обоих евангелистов одна и та же. И Лука, и Марк (а вслед за ним и Матфей) связывали эту притчу с эпизодом изгнания бесов, что по утверждению самого Иисуса, свидетельствовало об окончании царства Сатаны. Еврейская религиозная мысль связывала окончание царства Сатаны с наступлением Царства Божия.[94]Действительно, и у Матфея, и у Луки эта притча следует непосредственно за словами Иисуса «Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие». Следовательно, евангелисты единодушно считают притчу об ограблении сильного человека притчей Царства Божия, видя в поражении сильного человека метафору победы над силами зла. И в этом они, безусловно, правы. Но сейчас для нас важно отметить, что зло должно было быть низвергнуто не в отдаленном будущем, как верили еврейские апокалиптики, а непосредственно в период служения Иисуса. Повторим еще раз, что служение Иисуса – событие эсхатологическое. С него начинается Царство Божие

Наибольшую сложность среди притчей, непосредственно связанных с реальной ситуацией, представляет притча о злых виноградарях (Мк 12:1-8[95]) Юлихер[96]и его последователи полагают, что это аллегория, написанная после смерти Иисуса уже в эпоху ранней Церкви. Я не могу с этим согласиться. Как мы увидим в дальнейшем, у нас есть основания считать, что она была несколько расширена, но основная часть рассказа выглядит естественной и реалистичной во всех отношениях.

Землевладелец на время своего отсутствия поручил заботу о винограднике арендаторам. Он заключил с ними договор, что в уплату за пользование землей они будут отдавать часть урожая.[97]Когда закончился сбор винограда, хозяин послал слугу за арендной платой. Но виноградари решают воспользоваться отсутствием владельца усадьбы и расплачиваются градом камней. Хозяин, поняв, что положение серьезное, посылает своего сына, чтобы тот разобрался, в чем дело. Сын землевладельца должен был внушать большее уважение, чем представлявшие его интересы рабы, которых арендаторы с презрением прогнали. Но виноградари уже вошли в раж. Они убили сына хозяина, бросили его тело не погребенным за пределами виноградника и присвоили хозяйское имущество.

Эта история выглядит еще более достоверной, если мы вспомним, в каких условиях находилась страна в то время. Палестина, и, в частности, Галилея, была настроена против существующего государственного порядка, После восстания под предводительством Иуды (Judas the Gaulonite) в 6 г. н. э. в стране то тут, то там вспыхивали мятежи. Отчасти волнения носили и экономический характер.[98]Вспомнив, что крупными поместьями часто владели чужеземцы, мы вправе предположить, что недовольство положением дел в сельском хозяйстве вполне могло идти рука об руку с националистическими настроениями, как это было в Ирландии накануне первой мировой войны. Итак, мы видим, что ситуация была такова, что за отказом платить арендную плату действительно могло последовать убийство и насильственный захват земли арендаторами-крестьянами. И притчу эту, которая на самом деле вовсе не является искусной аллегорией, можно было бы считать историческим документом, показывающим, каково было положение дел в Галилее в последние десятилетия перед всеобщим восстанием 66 г. н. э.

Притча завершается, как и положено, вопросом: «Что же сделает хозяин виноградника?» (12:9) Ну, конечно же, все и так знали, чем могло окончиться подобное предприятие, даже если бы Иисус и не ответил на собственный вопрос (Марк настаивает, что вопреки Своему обыкновению, Он Сам дает на него ответ). Так или иначе, смысл вопроса заключается в том, какое наказание заслужили эти люди. Предполагается, что самое тяжелое, поскольку преступление, которое они совершили, должно вызывать негодование у любого порядочного человека.

Какой же вывод можно сделать из этой притчи? Она начинается с почти точной цитаты из песни о винограднике (Исайя 5:1-2), которую знал любой еврей, слушавший Иисуса. Он также знал, что с тех пор, как Исайя написал эту поэму, Израиль считался виноградником Господним. Следовательно, вина злых виноградарей, которые отказались расплатиться с хозяином и, а в ответ на его просьбы подняли мятеж и уже ни перед чем не останавливались, – это вина правителей Израиля. Марк говорит, что они узнали в этой притче самих себя (12:12), и мы вполне можем этому поверить.

Согласно Мк 12:9, Иисус Сам отвечает на Свой вопрос: «Придет и предаст смерти виноградарей, и отдаст виноградник другим». Такое завершение истории выглядит вполне естественно. Когда неповиновение арендаторов переросло в открытый мятеж, землевладелец, конечно, мог получить от правительство помощь для подавления бунта.[99]Затем он мог заняться поисками новых арендаторов. Более того, это ответ согласуется с учением Иисуса в том виде, в котором оно нам известно. Он действительно напрямую предсказывал разгром еврейской общины. Этот ответ настолько точно соответствует историческим событиям, что возникает подозрение, что это пророчество могло быть написано задним числом. Действительно, с христианской точки зрения, новыми религиозными лидерами стали апостолы Христа, а еврейские правители утратили свой авторитет. Но их «предали смерти» лишь когда Иерусалим был захвачен римлянами, а это случилось уже после того, как Марк писал эти строки. Тем не менее, как правило, Иисус не отвечал на подобные вопросы, ведь ответы чаще всего были заключены уже в самих притчах. С другой стороны, евангелисты как раз обычно указывали, в чем заключается мораль притчи. Таким образом, маловероятно, что слова 12:9 b действительно принадлежали Самому Иисусу.

Матфей (21:41) изменил концовку притчи, восстановив более привычную форму: теперь уже слушатели должны ответить на вопрос Иисуса: «злодеев сих предаст злой смерти, а виноградник отдаст другим виноградарям, которые будут отдавать ему плоды во времена свои». А Иисус еще раз подчеркивает важность этого вывода, говоря напрямую: «Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его». В словах «злодеев сих предаст злой смерти» вполне можно увидеть намек на ужасы, последовавшие за захватом Иерусалима римлянами. В заключительной же фразе, безусловно, видны следы того учения об отвержении Израиля и избрании язычников, с которым мы встречаемся в других, частях Нового Завета. Церковь окончательно ставит точки над i в этом изречении Иисуса.

Все три евангелиста, чтобы сделать вывод еще более убедительным, приводят ветхозаветноесвидетельство: «камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла; это от Господа, и есть дивно в очах наших» (Мк 12:10 и параллельные места), а Лука добавляет еще одно высказывание о камне,[100]который приносит несчастья и тем, кто упал на него, и тем, на кого упал он (Лк 20:18).

Все эти уточнения доказывают, что Церковь считала эту притчу исключительно важной и стремилась разъяснить ее, чтобы ничто не вызывало сомнений.

Раз это так, то нас не должно удивлять, что детали самого рассказа, даже в самой ранней канонической форме, были несколько изменены, чтобы мораль была более понятна. Притчу в том виде, в котором она сохранилась в Евангелии от Марка, можно трактовать и аллегорически: «слуги» – это пророки, а «любезный сын» – Иисус. Но насколько первоначальная форма рассказа допускала подобную интерпретацию? Два момента вызывают особенное подозрение.

Во-первых, череда «слуг», которых хозяин по очереди посылает за платой, вызывает недоумение читателя и создает ощущение нереальности происходящего. Количество слуг вполне могли увеличить, чтобы показать, что Бог посылал к Своему народу множество пророков, и всех он отверг или предал мученической смерти. Если мы исключим из текста Мк 12:5, то у нас останется трое слуг, что характерно для рассказов такого типа (и для сказок)[101]: «И послал в свое время к виноградарям слугу - принять от виноградарей плодов из виноградника.

Они же, схватив его, били и отослали ни с чем. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестьем. Имея же еще одного сына, любезного ему, напоследок послал и его к ним». В таком виде рассказ выглядит куда более естественно.

Во-вторых, возникало предположение, что убийство «любезного сына» слишком явно связано с богословскими идеями ранней Церкви, чтобы можно было допустить, что он мог входить в ту притчу, которую рассказывал Сам Иисус. тем не менее, обратим внимание, что сюжет требует, чтобы с каждым разом беззакония становились все более вопиющими. Необходимо как можно более выразительно показать, сколь возмутительным было поведение виноградарей. А есть ли лучший способ показать это, чем вывести на сцену единственного, или любимого сына[102]арендатора? Следовательно, его появление обусловлено внутренней логикой рассказа, а не какими бы то ни было причинами богословского характера. Более того, ничто в рассказе об убийстве сына не напоминает о смерти Иисуса. Матфей, правда, попытался исправить это. В его рассказе виноградари сначала вывели его вон из виноградника и лишь затем убили:[103]Иисус также «пострадал вне врат» (Евр 13:12). Но у Марка на это нет ни малейшего намека.

Таким образом, эта притча является самостоятельным независимым рассказом с драматичным сюжетом, и понятена безо всяких аллегорий. Тем не менее, рассказ о беззакониях виноградарей, которые становились все более вопиющими, вызывает ассоциации с и другими событиями. Мы знаем, что Иисус считал Свое служение кульминацией во взаимоотношениях Бога с Его народом и говорил о том, что вина за всю пролитую кровь праведников, от Авеля до Захарии, ляжет на Его современников. Следовательно, эта притча построена на своеобразной трагической иронии: наивысшей точкой мятежных настроений Израиля стал бунт против Преемника пророков. Предположим теперь, что Марк сохранил реальный исторический контекст притчи (она предваряет рассказ о Страстях Господних, а ведь эти события именно у Марка описаны наиболее точно, и, вероятно, наиболее достоверно, чем где бы то ни было). В этой ситуации слушатели, в большинстве своем, прекрасно понимали намеки Иисуса. Триумфальный вход в Иерусалим и очищение Храма заставили жителей Иерусалима признать, что Иисус был больше, чем просто пророком. И, возможно, притча должна была подчеркнуть, насколько важна эта проблема: «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков…», кто будет следующим? Это не аллегория. Притча помогает более полно понять смысл происходящего.

Если рассматривать притчу о злых виноградарях в этом ключе, она проливает свет на предсказания Иисуса о Его смерти и о несчастьях, которые обрушатся на евреев. На первый взгляд, в этой притче лишь выносится нравственная оценка определенной ситуации, но в ней есть и второй, скрытый смысл: она «предсказывает» смерть Иисуса и суд над Его убийцами. Как я уже предположил, именно в таком смысле следует понимать подобные предсказания. Они не являются в полной мере результатом мистического озарения, а переводят на язык истории нравственные реалии описаннойситуации.

Таким образом, хотя о Царстве Божием упоминается лишь во вторичном комментарии у Матфея, это самая настоящая «Притча Царства», поскольку в ней говорится о наивысшей точке кризиса во взаимоотношениях Бога с Его народом.

До сих пор не составляло труда определить, с какими событиями была связана та или иная притча. И, как правило, экзегеты понимали, о каких именно событиях идет речь. Но я полагаю, что и многие другие притчей первоначально также были связаны с той или иной конкретной ситуацией. Но после смерти Иисуса обстоятельства изменились, и под влиянием вполне понятных причин, в наших Евангелиях эта связь прослеживается уже не так ясно. Как бы то ни было, прежде всего следует попытаться понять, как изменилась позиция Церкви, а затем показать, каким образом эти изменения повлияли на трактовку притчи.

В ранней Церкви, которая унаследовала учение непосредственно от Самого Иисуса, в течение долгого времени сохранялось ощущение, что действительно наступил новый век и что именно это Он имел в виду говоря: «Царство Божие снизошло на вас». И в проповеди апостолов, насколько мы можем судить о ней по фрагментам, сохранившихся в Деяниях, и в посланиях Павла, и в Четвертом Евангелии мы находим единодушное свидетельство Церкви о наступлении нового века.[104]

Тем не менее, ситуация, с которой столкнулась Церковь, была уже не та, что во времена проповеди Иисуса. Когда через несколько недель после смерти своего Учителя апостолы

впервые заявили о себе, они, возможно еще не забыли, что чувствовали в период того кризиса, который пережили во время Его недолгого служения, или хотя бы на самом последний этапе этого кризиса. Они были уверены, что смысл этих событий раскроется всем и каждому в самое ближайшее время. Но шли месяцы и годы, и чувства притуплялись. Не все из того, о чем говорил Господь, свершилось. Не была уничтожена еврейская община, по-прежнему стоял Храм. Внешне жизнь продолжала идти также, как всегда. Да, Господь умер и воскрес вновь, и они верили, что Он воссел «одесную Бога»; но что сталось с Его обещанием явиться «на облаках небесных»?

Со временем лучшие умы Церкви под руководством таких учителей, как Павел и автор четвертого Евангелия увидели и оценили глубинный смысл учения Иисуса. В то же время те, кто понимал Его слова буквально, строили новую христианскую эсхатологию на фундаменте еврейской апокалиптической традиции. Именно эта тема намечена в «Малом Апокалипсисе» (Мк 13), разработана более тщательно у Матфея и доведена до совершенства в Откровении Иоанна Богослова.[105]Предполагалось, что в будущем (Церковь, не теряя надежду на скорое наступление этих событий, относила их к концу первого века) прерванный эсхатологический процесс возобновится. На Церковь обрушатся великие несчастья, Иерусалим будет захвачен, а Храм разрушен, и тогда Сын Человеческий явится на облаках небесных и будет вершить Свой суд. Но пока Церкви предстояло жить в этом мире, и она постепенно разрабатывала новый образ жизни, который был все меньше связан с эсхатологическими ожиданиями.

В результате первоначальное представление о единстве и непрерывности эсхатологического процесса было разрушено. В результате возникла колоссальная пропасть между позицией Самого Иисуса и тем, как интерпретировали Его слова в процессе формирования предания, которое легло в основу наших Евангелий. Иисус обращался к людям, жившим в эпоху недолгого, но бурного кризиса; предание зарождалось в стабильный период, когда активно развивалась общинная жизнь. Этот период воспринимался как пауза между двумя кризисами, один из которых уже закончился, а другой еще должен был наступить.

И совершенно естественно, что в новой ситуации Церковь, обращаясь к учению Господа в поисках руководства, переосмысливала Его слова применительно к нуждам, продиктованным временем. Наблюдались две основные тенденции: (1) придать непреходящий смысл высказываниям, которые первоначально относились к конкретной, сиюминутной ситуации,[106](2) высказывания, которые относились к историческому кризису в прошлом, связать с эсхатологическим кризисом, который ожидался в будущем.

Сравнивая Евангелия друг с другом, можно увидеть, что обе эти тенденции, назовем их соответственно «гомилитической» (или «паренетической»[107]) и эсхатологической, существовали в период написания Евангелий. И у нас есть все основания предполагать, что существовали они и в предшествующий период, когда формировалось устное предание. Посмотрим теперь, каким образом эти тенденции отразились в притчах.

Для начала рассмотрим Мф 5:25-26; Лк 12:57-59, притчу которую можно было бы назвать «притча о подсудимом». Оба евангелиста явно заимствовали ее из общего источника. Различий очень мало, и они касаются только словесных формулировок. В версии Матфея этот отрывок выглядит так:

«Мирись с соперником твоим скорее, пока ты еще на пути с ним, чтобы соперник не отдал тебя судье, а судья не отдал бы тебя слуге, и не ввергли бы тебя в темницу; истинно говорю тебе: ты не выйдешь оттуда, пока не отдашь до последнего кодранта»

Это – одна из тех притчей, которые не сопровождались никакими замечаниями. И евангелист в открытую тоже не делает никаких выводов. Но из контекста ясно, как, по мнению евангелистов, ее следовало понимать.

Матфей включил притчу в Нагорную проповедь, точнее в ту ее часть (5:17-48), где речь идет о ветхозаветных заповедях, которые переосмысливаются, дополняются или заменяются новыми. Иисус вспоминает заповедь «Не убий». Но этого недостаточно. Закон Христа запрещает также гневаться и презирать ближнего. Примирение с «братом» оказывается даже важнее жертвоприношения. Слова «примирись с братом» (5:24) своего рода вступление к притче. А что делать, если «брат» – твой соперник в суде? Даже элементарный здравый смысл подсказывает, что следует «помириться с братом скорее». По мнению Матфея, притча учит, как важно быть готовым сделать первый шаг к примирению с ближним. Таков смысл этой притчи в Нагорной проповеди, которая по сути является своего рода руководством к христианской жизни, компиляцией различных религиозных и нравственных принципов, почерпнутых из учения Иисуса.

У Луки контекст иной. Вначале одна за другой следуют несколько притчей, которые мы разберем позже: о слугах, ожидающих возвращения господина; о воре, который приходит ночью; о верных и неверных слугах и еще одна короткая притча о наказанных слугах. Далее идет знаменитое высказывание «Огонь пришел Я низвести на землю», которое служит своего рода введением к рассказу о разделении семей. Все эти сюжеты объединяет центральная тема: везде идет речь о критической ситуации, в которой раскрывается сущность человека, и это определяет его дальнейшую судьбу. Затем говорится, какие приметы помогают предсказывать погоду. В данном контексте это явный намек на то, что у людей должно хватить мудрости, чтобы разобраться, что наступает критический момент.[108]Потом начинается наша притча.

В этом контексте в центре внимания оказывается ситуация, в которую попал подсудимый. Он был арестован за долги; через несколько минут он предстанет перед судом и перестанет быть свободным человеком: за приговором неминуемо последует арест. У него остается мгновение, чтобы что-то изменить. Что делать? Здравый смысл подсказывает: как можно скорее пойти на мировую. Это – еще одна критическая ситуация, в которой необходимо действовать без промедления. Эту мысль Лука связывает с тем, о чем говорилось в предыдущем стихе: «Зачем же вы и по самим себе не судите, чему быть должно?» – то есть, почему вы не принимаете в расчет ни собственные чувства, ни пример, который предлагает притча и который говорит о самом обычном человеке в здравом уме. В любом случае, евангелист полагает, что в здесь говорится, как важно сделать правильный шаг, оказавшись в таких же трудных обстоятельствах, подобно герою притчи.

Если теперь мы попробуем рассмотреть эту притчу вне контекста., в том виде, в котором она существовала в устном предании, то, несомненно, увидим, что Лука был ближе к ее первоначальному значению, чем Матфей. Главное здесь – не примирение. Можно найти и более яркие иллюстрации того, насколько важно примириться с ближним. В конце концов, в данном случае речь идет лишь о практических соображениях. В то же время, это поразительный пример того, как человек, оказавшись в тяжелейшей ситуации, не в состоянии понять, что ему необходимо действовать: сейчас или никогда. Вспомним теперь, что центральная идея проповеди Иисуса заключалась в словах «Царство Божие снизошло на вас». Значит, мы можем смело утверждать, что Он предполагал, что Его слушатели свяжут эту притчу с теми обстоятельствами, в которых находились они сами, с величайшим в мировой истории кризисом, свидетелями и участниками которого они были. Таково было первоначальное значение притчи. Этому же Лука учит христиан, которые ожидают, что в будущим разразится еще один кризис, связанный со вторым пришествием Господа, в то время как Матфей, внеся в притчу «паренетический» мотив, полностью изменил контекст.

Более сложный пример – маленькая притча о соли. Она встречается во всех Синоптических Евангелиях, и каждый евангелист толкует ее по-своему. И у Матфея, и у Луки есть существенные расхождения с Марком, и поскольку эти расхождения согласуются, мы вправе предположить, что Матфей и Лука пользовались общим источником, независимым от Марка. Вариант Марка – самый простой:

«Соль - добрая вещь; но ежели соль не солона будет, чем вы ее поправите?» (Мк 9:50)

Сравнивая версии Матфея (5:13) и Луки (14:34-35), можно предположить, что в их общем источнике эта притча могла выглядеть примерно так: «Если соль потеряет силу, то как сделать ее соленой? Она уже ни на что не будет не годна, и ее выбросят вон»

И Матфей, и Марк указывают, какой вывод, по их мнению, следует сделать из этой притчи. Лука напрямую этого не говорит, но из контекста ясно, каким образом он ее понимает.

Матфей показывает, как следует понимать эту притчу, яснее всех: «Вы - соль земли». Притча, таким образом, превращается в предостережение, обращенное к последователям Христа. На них лежит священная обязанность: подобно соли они должны очищать и сохранять мир. Если они не справятся с этим, то потеряют главное в жизни, и Бог немедленно отвергнет их.

Марк (9:50) делает такой вывод: «Имейте в себе соль, и мир имейте между собою». Смысл не вполне ясен, но в любом случае «соль» – это не сама христианская община, а некое качество, которым она должна обладать. Это качество каким-то образом соотносилось с тем, что евреи называли словомшалом, то есть «мир, благополучие». Следовательно, притча о соли завершает разговор, начало которому положил спор учеников о том, «кто больше».[109]Соль – широко распространенный символ гостеприимства, и можно было бы предположить, что именно на это намекает евангелист: друзья – это те люди, которые берут соль друг у друга (Ср. русскую пословицу: чтобы узнать человека, надо с ним пуд соли съесть). Но главная мысль притчи заключается в том, что соль, утратившая свой вкус становится негодной, как раз это и остается вне нашего внимания.

У Луки притче о соли (14:34-35) предшествует несколько высказываний о том, сколь высокие требования предъявляет Иисус к тем, кто хочет следовать за Ним, и две притчи: о человеке, который не смог закончить начатое строительство и о царе, который пошел войной на более сильного противника. Из этих притчей делается вывод: «Так всякий из вас, кто не отрешится от всего, что имеет, не может быть Моим учеником». Затем идет притча о соли: «Соль - добрая вещь; но если соль потеряет силу, чем исправить ее?». Соль, лишенную вкуса, выбрасывают, то же случится и с учеником, который не выполнит требования Иисуса и не отречется от всего, что имеет. Не вполне ясно, является ли соль неким качеством, отсутствие которого не дает человеку следовать за Иисусом, или с солью сравнивается сам человек. Вероятнее, все-таки, второе. В этом случае смысл близок к Мф 5:13; но если у Матфея те, кто обладают свойствами соли, имеют власть над миром, то у Луки резкий вкус соли символизирует мужество и героизм истинного христианина.

Итак, все три евангелиста по-разному понимают эту притчу, и это показывает, что во времена раннего предания уже не было понятно, о чем хотел сказать Сам Иисус: о мире внутри Церкви или о самопожертвовании. Версия Матфея ясна и выразительна. Но таким ли был первоначальный смысл притчи?

Попробуем рассмотреть ее вне всякого контекста, в том виде, в котором она существовала в первоначальном предании. В ней рассказывается о важном и даже необходимом для человеке продукте. Но вот он теряет то единственное свойство, в котором и состояла его ценность. Теперь он абсолютно бесполезен. Попробуем представить себе ситуацию, в которой проповедовал Иисус. Что, с Его точки зрения, могло быть наиболее ярким примером столь трагической утраты? У нас есть все основания полагать, что по мнению Иисуса в подобной ситуации находился в то время иудаизм. Нет смысла выяснять, сравнивается с солью сам еврейский народ или его религия .[110]Основанием для сравнения служит сам прискорбный факт, что нечто хорошее и полезное было безнадежно испорчено и утрачено. При подобном истолковании притча согласуется с другими высказываниями Иисуса. Это горькое, язвительное замечание касается всей ситуации, которая складывается в то время. Евангелисты, не понимая настроения эпохи, по-своему использовали эту притчу, пытаясь извлечь из нее урок, который был бы полезен для современной им Церкви.

Подобная ситуация складывается и с удивительной маленькой притчей о свече и мере. Мы вновь имеем дело с отрывком, который встречается и у Марка, и в общем источнике Матфея и Луки.

Вот как выглядит вариант Марка (4:21): «Для того ли приносится свеча, чтобы поставить ее под сосуд или под кровать? Не для того ли, чтобы поставить ее на подсвечнике?»

А вот версия Матфея(5:15): «И, зажегши свечу, не ставят ее под сосудом, но на подсвечнике, и светит всем в доме.». Вероятно, первоначальная форма источника “Q” была похожа именно на этот вариант.[111]

Только Матфей открыто говорит о том, какой вывод следует сделать из этой притчи: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».В устах Иисуса подобные слова звучат крайне неожиданно, особенно, если мы вспомним, сколь резко Он осуждал показную праведность. С другой стороны, они вполне соответствуют раввинистическому учению того времени.[112]

В двух других Евангелиях нам приходится самим, исходя из контекста, догадываться, какой следует сделать вывод из этой притчи. У Марка она входит в отрывок, который начинается вопросом учеников о том, откуда берутся притчи и для чего они предназначены (4:10). Иисус на это отвечает, что притчи нужны для того, чтобы «внешние» не могли узнать правду о Царстве Божием. Далее в качестве примера приводится толкование притчи о сеятеле. А затем следует притча о свече и мере, которая завершается словами «Нет ничего тайного, что[113]не сделалось бы явным, и ничего не бывает потаенного, что не вышло бы наружу». Следовательно, Марк, полагал, что свеча – это правда о Царстве Божием, которая во времена Иисуса была еще скрыта, но главная его мысль заключалась в том, что весть о Царстве Божием должна быть облечена в слова, подобно свече, которую следует ставить в подсвечник, а не прятать под сосудом. Вряд ли нужно говорить, что подобное сравнение выглядит неестественно.

У Луки в 8:16 контекст притчи такой же, как и у Марка. В 11:33 ее рассказывают уже при иных обстоятельствах. Ей предшествует серия высказываний, начинающаяся словами: «род сей лукав, он ищет знамения». Главная мысль этого отрывка заключается в том, что самоочевидные вещи не нуждаются в доказательствах. Ниневитяне увидели истину в проповеди Ионы, Царица Южная поняла премудрость Соломона, так и свечу ставят на подсвечнике, чтобы входящие видели свет.[114]Итак, для Луки свеча – это правда, которая обладает собственным светом. Вряд таким было первоначальное значение притчи, поскольку в этом случае идея, что свечу ставят под сосудом, не находит никакого применения, а именно это, безусловно, было самым важным в притче.

Очевидно, в первоначальном предании из этой притчи не делалось какого-то однозначного, конкретного вывода. Каждый из евангелистов пытался найти его самостоятельно, но ни один из предложенных вариантов нельзя признать полностью удовлетворительным. Попробуем вновь обратиться к самой притче. В ней показывается, насколько глупо ставить зажженную свечу там, где ее свет бесполезен. Что же в той ситуации могло стать для Иисуса вопиющим примером подобной глупости? Не поведение ли религиозных вождей той эпохи, которые, по его словам «затворяли» Царство Божие, не пуская в него людей (Мф 23:13; Лк 11:52) или, иначе говоря, прятали от них свет Божественного откровения?[115]Следовательно, похоже, что перед нами снова притча, которая первоначально была горьким замечанием по поводу событий той эпохи, но евангелисты использовали ее, чтобы наставить или предостеречь современную им Церковь: один из них говорил, что христиане должны прославлять Бога своими поступками, другой – что настало время, когда должна раскрыться тайна Царства Божия, третий – просто что истина сияет своим собственным светом.

Этих примеров достаточно, чтобы доказать: то, что я назвал «паренетическим» мотивом в некоторых случаях изменяет первоначальный смысл притчи. В следующем примере этот мотив уступает место, или, по крайней мере, делит его с «эсхатологическим» мотивом.

Притча о талантах у Матфея (25:14-30) и притча о десяти минах у Луки (19:12-27) являются вариантами одной и той же притчи. Но в них совпадает не такое количество слов, чтобы можно было с уверенностью утверждать, что у евангелистов был общий непосредственный источник. Отличается и сам рассказ, и это позволяет предположить, что обе истории существовали в устном предании, прежде, чем дошли до евангелистов. Тем не менее, по сути это один и тот же рассказ.

В первом Евангелии за пророческой беседой, заимствованной у Марка, следует целая серия притчей, среди которых и притча о талантах. Беседа посвящена главным образом пришествию Сына Божия во славе. Когда именно это произойдет, не уточняется, но делается предположение, что Он явится в относительно отдаленном будущем, хотя еще при жизни нынешнего поколения. В качестве дополнения, чтобы показать, что это произойдет внезапно, Матфей приводит рассказ о Ноевом потопе, притчи о воре, который приходит ночью, и о верном и неверном рабе. Затем идет притча о десяти девах, где еще раз, уже по-иному, говорится, как мудро поступает тот, кто готовится великому событию и как глупо – тот, кто не делает этого. Далее следует притча о талантах, и в этом контексте в ней видится явный намек на второе пришествие. Могла она служить и предупреждением: придя во второй раз, Христос проверит, справились ли Его ученики со своими особыми обязанностями.

Лука предваряет притчу кратким вступлением, где напрямую указывается, в чем ее смысл:

«присовокупил притчу: ибо Он был близ Иерусалима, и они думали, что скоро должно открыться Царствие Божие».

В результате основное внимание уделяется той части истории, где рассказывается о том, как хозяин отправился в дальнее путешествие, а затем возвратился, чтобы получить прибыль. Притча должна напрямую объяснить, почему откладывается второе пришествие.

В чем смысл притчи, у Матфея ясно из контекста, а у Луки из предисловия. Но кроме этого, оба евангелиста дополняют притчу «моралью» У Луки она проще: «всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».У Матфея та же мысль выражена более пространно: «всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».[116]

Итак, можно заключить, что в первоначальном варианте, который зародился во времена раннего предания и лежит в основе обеих версий, из притчи делался практический вывод в форме философской сентенции. Задолго до того времени, которое отражено в первом и третьем Евангелии, считалось, что притча говорит вовсе не о втором пришествии или о причинах его задержки, а об отношении господина к верным и неверным слугам.

Отметим, однако, что та же самая сентенция, уже в качестве самостоятельного высказывания, встречается и в Мк 4:25. Все почти так же, как у Луки, отличается лишь грамматическая структура.[117]Несомненно, здесь чувствуется влияние арамейского оригинала.[118]В этом контексте Лука следовал? с незначительными изменениями? версии Марка, в то время как Матфей снова добавил несколько слов от себя.

Вспомним теперь о тенденции обобщать слова Иисуса, относившиеся к конкретной ситуации, превращая их в принципы, которыми должна была руководствоваться Церковь. Это заставляет нас усомниться, входила ли «мораль», которой в раннем предании завершается притча о талантах, в ее первоначальный вариант.Матфей считает, что притча о подсудимом призывает к примирению, а Лука полагает, что причта о свече и мере является иллюстрацией того, что правда светит сама по себе. Точно так же на раннем этапе существования Церкви притча о талантах иллюстрировала утверждение, что человеку, обладающему духовными способностями, опыт поможет еще больше развить их, в то время как тот, у кого таких способностей нет, окажется еще в худшем положении, чем был раньше. В любом случае, притча о талантах не лучшим образом иллюстрирует этот принцип. Раб, спрятавший деньги, лишился их не потому, что мало имел, а потому, что не увеличил свою долю, а это разные вещи.

Значит, нам следует обратиться к самой ранней форме притчи, в которой, как и во многих других притчах Иисуса нет ни «морали» ни прямолинейных выводов. Рассмотрим эту историю саму по себе и попытаемся связать ее с событиями, которые происходили при жизни Иисуса. Для этого нам следует восстановить первоначальную форму рассказа по тем элементам, которые встречаются и у Матфея, и у Луки, не принимая во внимание то, что характерно лишь для одного из авторов.

Человек позвал к себе слуг и доверил каждому часть своих денег. После этого он уехал. Вернувшись, он опять позвал слуг и потребовал отчета. Двоих, существенно увеличивших капитал, он похвалил. Третий признался, что боялся рисковать хозяйскими деньгами и тщательно спрятал их: теперь он возвращает ту же сумму, которую получил. он явно ожидает одобрения за свою осмотрительность и честность. Хозяин же отвечает ему крайне резко (и здесь обе версии максимально совпадают): «лукавый раб и ленивый! ты знал, что я жну, где не сеял, и собираю, где не рассыпал; посему надлежало тебе отдать серебро мое торгующим, и я, придя, получил бы мое с прибылью». Вслед за этим у третьего раба отобрали деньги и отдали его более предприимчивым товарищам. На этом, насколько мы в состоянии восстановить первоначальную версию, история заканчивается.

Несомненно в центре внимания здесь – сцена отчет слуг, и, в частности, положение осмотрительного раба, чье самодовольство встречает столь резкий отпор. Все детали рассказа подчинены этой кульминационной сцене. Путешествие хозяина необходимо для того, чтобы возник временной промежуток, когда рабы могли бы проявить себя. Само по себе оно не имеет значения. Все направлено на то, чтобы придать образу честного слуги, который не захотел идти на риск, яркость и выразительность. Именно о его поведении притча призывает читателя задуматься. Перед нами человек, который, имея деньги, не хочет рисковать и, вместо того, чтобы вложить их в какое-нибудь дело, прячет в чулок. Мы решаем, что чрезмерная осторожность и непредприимчивость не позволят этому человеку добиться успеха. Но ведь деньги эти чужие, и ему доверили их для того, чтобы он вложил их в какое-то предприятие. Тогда его чрезмерная предосторожность приобретает совсем иную окраску: она равносильна обману. Этот раб – просто мошенник, от которого бесполезно ждать какой бы то ни было выгоды. Именно к такому заключению должна привести нас эта притча.

О ком же здесь идет речь? В поисках ответа на этот вопрос поставим себя на место тех, кто слушал Иисуса и мог найти ключ к Его словам (если он вообще был) исходя из собственных знаний и опыта. Хотя нам незачем искать соответствия между историческими фактами и деталями рассказа, стоит вспомнить, что в Ветхом Завете и в еврейской традиции отношения между Богом и Израилем всегда воспринимались как отношениями между «господином» и «рабами». Так что слушатели Иисуса неизбежно должны были толковать притчу именно в этом ключе. Про кого же из Божьих слуг можно было сказать, что чрезмерная осторожность привела их к неверности? Я полагаю, что это те благочестивые евреи, которые в Евангелиях подвергаются самой суровой критике. Чтобы обеспечить себе безопасность, они дотошно соблюдают Закон. Они «воздвигают ограду вокруг Закона», дают десятину с мяты, аниса и тмина, чтобы заслужить благосклонность Бога. «Все это, – говорит такой человек, – сохранил я от юности моей» – «Вот что тебе за это причитается».Между тем, озабоченные лишь о собственной исключительностью, они делают религию Израиля бесплодной. Простой народ, мытари, язычники лишены, с точки зрения фарисеев, благодати, и абсолютно не интересуют Бога. Я полагаю, что цель этой притчи[119]заключалась в том, чтобы заставить подобных людей увидеть собственное поведение в истинном свете. Они не дают Богу то, что Ему принадлежит, вводя Его в заблуждение. «Иудаизм той эпохи– говорит Dr Klausner[120]– преследовал единственную цель: служить интересам крохотного народа, хранителя великих идеалов, оберегая его от растворения в бескрайнем море языческой культуры» В таком виде такая цель кажется вполне закономерной. Но с другой стороны, не это ли значит прятать сокровище в чулок? Безусловно, отказаться от неукоснительного соблюдения фарисейских правил было рискованно. Но именно так поступила ранняя Церковь, вдохновленная своим Учителем. В притче говорится, что, вкладывая в предприятие весь капитал, мы идем на риск. Но, если не рискуем, капитал не приносит нам пользы. И сама историческая ситуация подсказывает нам в данном случае, какой вывод следует из этой притчи.

Если принять это во внимание, то можно проследить, как выглядела эта история на каждом из трех этапов формирования Евангелий. Сначала притчу рассказывая Иисус, и она явно связана с событиями той эпохи. Затем ранняя Церковь использовала ее в качестве иллюстрации основополагающего принципа «всякому имеющему дастся и приумножится». На этом этапе предание зафиксировало притчу в том виде, в котором ее заимствовали Матфей и Лука. Ветвь предания, которой придерживался Матфей, развила притчу в «паренетическом» направлении. Теперь всем слугам дается разная сумма, таким образом показывается, что у всех людей разные дарования.[121]На третьем этапе «паренетический» мотив вытесняется или заменяется «эсхатологическим». Возвращение хозяина символизирует второе пришествие Христа, и притча начинает превращаться в аллегорию. У Матфея непредприимчивого раба не только лишают денег; хозяин велит выбросить его «во тьму внешнюю», где «будет плач и скрежет зубов». Сцена расчета хозяина с рабами превратилась в Страшный суд. Лука развивает аллегорию дальше, подчиняя ей все новые линии повествования. Хозяин превращается в «человека высокого рода», который отправляется в дальнюю страну. чтобы получить царство.[122]Конечно же, это Христос, Который взошел на небо, чтобы вернуться в качестве Царя. Рассчитавшись с рабами, Царь велит наказать своих врагов. Это снова Христос: вернувшись, Он станет судить и истреблять грешников. Чтобы не было никаких сомнений, что речь идет о Втором Пришествии, в начале притчи говорится, что Иисус рассказал ее, потому что Его ученики думали, что скоро должно открыться Царство Божие (а Церковь в это время уже знала, что ждать Второго Пришествия Господа придется долго).

Исследовав эту притчу, мы убедились, что по мере изменения интересов Церкви, постепенно менялись и предполагаемые выводы, в то время как суть рассказа осталась без изменений. Вполне можно предположить, что то же самое происходило и в тех случаях, где эти изменения не столь заметны.

В Евангелии есть несколько совершенно поразительных притчей. В том виде, в котором они о нас дошли, они напрямую говорят о втором пришествии Христа и призывают готовиться к предстоящему кризису. Широко распространено мнение (которое я считаю ошибочным), будто именно в этих притчах Иисус предсказывал, что после Его смерти и воскресения пройдет еще некоторое время, прежде чем Он явится во славе. В эту группу входят притчи о верном и неверном рабе, о слугах, ожидающих хозяина, о ночном воре и о десяти девах. В том виде, в котором эти притчи дошли до нас, они призывают к готовности, бдительности, бодрствованию. Подобные призывы были характерны для ранней Церкви.

В первом Послании к фессалоникийцам, которое я считаю древнейшим из сохранившихся христианских текстов, есть такой отрывок: «Сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью. Ибо, когда будут говорить: «мир и безопасность», тогда внезапно постигнет их пагуба, подобно как мука родами постигает имеющую во чреве, и не избегнут. Но вы, братия, не во тьме, чтобы день застал вас, как тать. Ибо все вы - сыны света и сыны дня: мы - не сыны ночи, ни тьмы. Итак, не будем спать, как и прочие, но будем бодрствовать и трезвиться. Ибо спящие спят ночью, и упивающиеся упиваются ночью. Мы же, будучи сынами дня, да трезвимся, облекшись в броню веры и любви и в шлем надежды спасения» (1 Фес 5:2-8)

Поскольку Павел говорит, что все это хорошо известно его читателям, мы можем предположить, что, наставляя новообращенных, он постоянно обращался к этой теме. Сравним теперь эти слова с отрывком, который Лука добавил к пророческой беседе, которую он заимствовал у Марка:

«Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством и заботами житейскими, и чтобы день тот не постиг вас внезапно, ибо он, как сеть, найдет на всех живущих по всему лицу земному; итак, бодрствуйте[123]на всякое время и молитесь, да сподобитесь избежать всех сих будущих бедствий и предстать пред Сына Человеческого.» (Лк 21:34-36).

Сходство этих отрывков просто удивительно, совпадают даже отдельные слова.[124]Допустить, что Павел цитирует Евангелие, невозможно. Но вполне вероятно, что как раз евангелист слышал проповедь Павла на эту тему.[125]Возможно, оба отрывка представляют тип проповеди, который широко использовался в ранней Церкви, во всяком случае при обращении к язычникам. Похожие отрывки встречаются и в других Павловых посланиях, наиболее интересен для нас Эфес 5:8-14:

«Вы были некогда тьма, а теперь - свет в Господе: поступайте, как чада света, потому что плод Духа состоит во всякой благости, праведности и истине. Испытывайте, что благоугодно Богу, и не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но и обличайте. Ибо о том, что они делают тайно, стыдно и говорить. Все же обнаруживаемое делается явным от света, ибо все, делающееся явным, свет есть. Посему сказано:

«встань, спящий,

и воскресни из мертвых,

и осветит тебя Христос».

Вероятно, это Цитата из раннехристианского гимна, она показывает, что мы имеем дело не с частным мнением отдельного учителя, а с идеей, характерной для ранней Церкви. Христианин – это тот, кто всегда бодрствует; жизнь во грехе есть сон. Подобные поучения морального характера встречались и в религиозной нехристианской литературе того времени. Так, в герметическом трактате под названиемPoimanaresчитаем:

«О смертные, предающиеся пьянству, вы спите, не зная Бога. Прекратите бражничать, объятые волшебным сном…Выйдите из света, который есть тьма»[126]

Итак, возможно, что призыв «пробудитесь от сна», был у моралистов того времени своего рода «общим местом». Но в учении, которое отразилось в процитированных отрывках из 1 Послания к фессалоникийцам и третьего Евангелия, появляется эсхатологический мотив, и в этом заключается его отличительная особенность.[127]«Бодрствовать» нужно потому, что Христос обязательно явится вновь, хоть день Второго пришествия и неизвестен. Независимо от того, следовало это учение непосредственно из учения Самого Иисуса или нет, оно было распространено в ранней Церкви. Павел излагает его от собственного имени, а Лука вкладывает в уста Иисуса. В таком случае, нам остается предположить, что в таком смысле могла быть истолкована любая притча, которая казалась пригодной для этой цели. Притча о талантах, о которой мы уже говорили, показывает, что подобный выводне обязательнопредполагался изначально. После этого предисловия мы можем перейти к притчам, которые и служат объектом нашего анализа.

Начнем с притчи о верном и неверном рабе (Мф 24:45-51; Лк 12:24-26). У обоих евангелистов текст почти полностью совпадает, а расхождения очень незначительны. Так что представить, как она выглядела в источнике “Q”, не составит труда. Никаких выводов она напрямую не предлагает. И только из контекста становится ясно, какой смысл вкладывал в нее каждый из евангелистов. Подобно многим другим, эта притча начинается с вопроса – вступления, которое ясно показывает основную цель притчи: заставить слушателя высказать свое суждение.

«Кто же верный и благоразумный раб,[128]которого господин его поставил[129]над слугами своими, чтобы давать им пищу вовремя? Блажен тот раб, которого господин его, придя, найдет поступающим так; истинно говорю вам, что над всем имением своим поставит его. Если же раб тот, будучи зол, скажет в сердце своем: «не скоро придет господин мой», и начнет бить товарищей своих и есть и пить с пьяницами, то придет господин раба того в день, в который он не ожидает, и в час, в который не думает, и рассечет[130]его, и подвергнет его одной участи с лицемерами.[131]»

Путешествие и возвращение господина в этом рассказе сами по себе не имеют никакого значения. Это не более чем сюжетный ход, необходимый для того, чтобы создать определенную ситуацию. Существенно лишь то, что два раба, оказавшись в одинаковых обстоятельствах, ведут себя по-разному. Первый добросовестно выполняет свои обязанности, второй пренебрегает ими, потакая собственным прихотям. Безусловно, и в том, и в другом случае рабы могут проявить свои наклонности только в отсутствие господина. Зададим теперь вопрос: какие ассоциации могла вызвать эта история у учеников Иисуса, которые ничего не знали о Его втором пришествии и о том, что оно надолго откладывается? Им была знакома идея о том, что Израиль является слугой Господа,[132]в частности, все они знали о выдающихся исторических персонажах: вождях, правителях, пророках Израиля, Его самых преданных рабах.[133]Несомненно, они должны были подумать о людях, которые в то время находились в похожей ситуации: первосвященниках и книжниках, которые «на Моисеевом седалище сели» (Мф 23:2). Таким образом, неверными слугами Бога оказываются здесь религиозные вожди Израиля, которых в другой притче называют злыми виноградарями, а в притче о талантах сравнивают с непредприимчивым рабом. Все это было напрямую связано с актуальными проблемами того времени. Когда ситуация изменилась, Церковь, что было вполне естественно и закономерно, связала притчу с новыми, насущными для нее проблемами.

Притча о рабах, ожидающих господина, представляет и у Марка, и у Лука определенные сложности. У Луки (12:35-38) этот отрывок выглядит так:

«Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи. И вы будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина своего с брака, дабы, когда придёт и постучит, тотчас отворить ему. Блаженны рабы те, которых господин, придя, найдёт бодрствующими; истинно говорю вам, он препояшется и посадит их, и, подходя, станет служить им. И если придет во вторую стражу, и в третью стражу придет, и найдет их так, то блаженны рабы те»

А вот соответствующий отрывок у Марка (13:33-37):

«Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время. Подобно как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть и каждому свое дело, и приказал привратнику бодрствовать. Итак, бодрствуйте, ибо не знаете, когда придет хозяин дома: вечером, или в полночь, или в пение петухов, или поутру; чтобы, придя внезапно, не нашел вас спящими. А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте.»

Несмотря на то, что эти отрывки существенно отличаются друг от друга, у них есть общая основа: и там, и там изображается большое имение, где рабы всю ночь ожидают господина, который может вернуться в любой момент. И хотя Марк разделяет ночь, как это принято у римлян (на вечер, полночь, время когда поют петухи и утро), а Лука, по еврейскому обычаю, – на стражи, это не мешает нам заключить, что перед нами два варианта одной и той же притчи. Можно предположить, что Лука сохранил изначальное обозначение времени, а Марк примерялся к римской аудитории. С другой стороны, римская система была хорошо известна и в Палестине. Кроме того, и в том, и в другом случае главная обязанность слуг – бодрствовать в ожидании хозяина (это слово встречается у обоих

Таково сюжетное ядро притчи, и каждый из евангелистов разрабатывает его по-своему. У Луки хозяин отправился на свадьбу. Это напоминает ситуацию в притче о десяти девах из Евангелия от Матфея, хотя здесь и не говорится, что женится сам хозяин. Кроме того, евангелист чтобы подчеркнуть, насколько правильно проступают бодрствующие рабы, дважды повторяет слово «блаженны», которое встречалось в притче о верном и неверном рабе и, возможно, появилось здесь под ее влиянием.

В словах «будьтеподобнылюдям, ожидающим возвращения господина» сформулирована главная мысль притчи, она же развивается и во вступлении: «да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи». Первая часть этого предложения была штампом, который, часто встречался в проповедях на нравственные темы,[134]а вторая вновь перекликается с Матфеевой притчей о десяти девах: в самой притче ни слова не говорится о светильниках, хотя, конечно, никто не предполагал, что нужно всю ночь сидеть без света. Вполне очевидно, что Лука, или его непосредственный предшественник, полагал, что эта притча предписывала последователям Иисуса быть готовыми к Его второму пришествию, которое станет причиной многих бедствий и потребует от Церкви осмыслить свою сущность. Сменяющие друг друга ночные стражи, по мнению автора, должны были указывать, что это второе пришествие надолго откладывается. Выражение «Да будут чресла ваши препоясаны и светильники горящи», с которого начинается притча, был, вероятно, фрагментом из какой-то проповеди и первоначально не входил в текст притчи, которая, скорее всего, начиналась со слов «будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина» Если это так, возникает следующий вопрос: кому адресована притча? С точки зрения евангелиста, безусловно тем, кто ожидает второе пришествие Христа, но мы точно не знаем, были ли ее первыми слушателями только ученики Иисуса или обыкновенные люди.

Марк вводит в рассказ другие детали. Вступительная фраза «Подобно как бы кто, отходя в путь и оставляя дом свой, дал слугам своим власть и каждому свое дело, и приказал привратнику бодрствовать» перекликается с началом притчи о талантах у Матфея: «как человек, который, отправляясь в чужую страну, призвал рабов своих и поручил им имение свое». В то время как у Луки слуги в полном составе должны бодрствовать всю ночь в ожидании господина, у Марка каждый из них выполняет свои обязанности, и лишь привратник должен постоянно бодрствовать, чтобы в любой момент открыть дверь. Но все это – лишь детали вымышленной истории. Но вот декорации меняются, а герои рассказа превращаются в Иисуса и Его последователей: «Итак, бодрствуйте, ибоне знаете, когда придет хозяин дома, чтобы, придя внезапно, не нашелвасспящими». В таком контексте ночь, разделенная на отрезки, явно символизирует промежуток времени между первым и вторым пришествием. Главная идея притчи повторяется – почти дословно– и во вступлении: «Смотрите, бодрствуйте, молитесь, ибо не знаете, когда наступит это время», в заключительном предложении эта мысль обобщается, превращаясь в прямое указание современным христианам: «А что вам говорю, говорю всем: бодрствуйте»[135]

Таким образом, притча развалилась на части из-за попытки дать ей однозначное объяснение.Безусловно, это подразумевал и Луки, но процесс переосмысления под влиянием «эсхатологического» мотива зашел гораздо дальше.[136]

У Матфея сам рассказ исчез, а из всего этого отрывка сохранилось лишь «мораль», завершающая притчу у Марка, да и она подверглась существенным изменениям. У Марка говорится «бодрствуйте, ибо не знаете, когда придетхозяин дома()», а у Матфея (24:42) – «бодрствуйте, потому что не знаете, в который часГосподь ваш() приидет», то есть, высказывание утрачивает метафорический характер.

Совершенно очевидно, что на сохранение этого отрывка в предании Церкви оказал огромное влияние «эсхатологический» мотив. Притча о рабах, ожидающих господина, по мнению Церкви, как нельзя более живо и точно описывала ту ситуацию, в которой она находилась: Церковь с волнением ждала осуществления своих надежд, но это время все откладывалось и откладывалось: с вечера до полуночи, с полуночи то крика петуха, – и оставалось лишь ободрять себя: «ночь прошла, а день приблизился» (Рим 13:12).

Но говорил ли Иисус Своим ученикам, что они должны ожидать Его второе пришествие через неопределенно долгое время? И этому ли должна была учить притча?

Вернемся к общему ядру, которое мы выделили, сравнивая версии Марка и Луки. Не будем забывать при этом, что обычно притча – это драматическая сценка, которая живо и образно иллюстрирует одну-единственную идею. В данном случае это идея бдительности и готовности к любым непредвиденным обстоятельствам. Напряженная атмосфера большого имения, где дни и ночи ожидают господина, который может возвратиться в любой момент как нельзя лучше передает эту идею. И все яркие , выразительные детали служат одной цели: создают эту атмосферу.

Можно задать вопрос: какие же непредвиденные обстоятельства опасности имел в виду Иисус? Мы знаем, что Он считал Свое служение кульминацией мировой истории. Ничто в этой притче не мешает нам предположить, что говоря о непредвиденных обстоятельствах, Он подразумевал тот конкретный кризис, причиной которого стало Его нынешнее пришествие, а не какой-то другой, гипотетический кризис, который должен произойти в более или менее отдаленном будущем. Этот кризис, к которому привело Его служение, был не сиюминутным явлением: сложилась и продолжала развиваться определенная ситуация. Если слова «будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина своего» Он обращал к народу, то это могло означать «будьте готовы к любому развитию нынешней критической ситуации», если же Он обращался к Своим ученикам, то мы можем сравнить эти слова с тем, что Он сказал им в Гефсиманском саду: «бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение» (Мк 14:38),[137]– под «искушением», а точнее, «испытанием», в данном случае имелось в виду приближавшиеся гонения на Иисуса и Его учеников. Так, связав притчу с реальной ситуацией, в которой она была рассказана, мы получили ключ к ее пониманию. Она должна была не подготовить учеников к неопределенно долгому периоду ожидания второго пришествия, а показать, что в условиях того кризиса, свидетелями и участниками которого они были, от них требуется бдительность.

И у Матфея (24:43-44), и у Луки притча о ночном воре предшествует притче о верном и неверном рабе . Очень похож и язык обеих притчей. Эти совпадения показывают, что у евангелистов был общий источник. Легко восстановить, как выглядел оригинал:

«Вы знаете, что, если бы ведал хозяин дома, в который час[138]придет вор, то дал бы[139]подкопать дома своего».

Непосредственно за притчей следует вывод, который дословно совпадает у Матфея и Луки, и, следовательно, восходит к общему источнику:

«Потому и вы будьте готовы, ибо в который час не думаете, приидет Сын Человеческий»

Таким образом, уже на самом раннем этапе становления предания, который только доступен исследователям Евангелия, притча связывалась с ожиданием второго пришествия.

Это подтверждается и очень ранним свидетельством из 1 послания фессалоникийцам (5:2): «ибо сами вы достоверно знаете, что день Господень так придет, как тать ночью.» Значит, Павел и его адресаты, новообращенные христиане, были знакомы с этой притчей, (включая вывод), практически в том виде, в котором она вошла в “Q”, хотя Павел и заменил выражение «Сын Человеческий» на «День Господень». Это свидетельствует о том, что она относится к самому раннему из известных нам этапов истории Церкви. Конечно следует учитывать, что «эсхатологический» мотив существовал уже тогда: ведь интерес ко второму пришествию мог появиться уже через несколько лет после Воскресения, прошедших в ожидании конца истории, который так и не наступил. Возможно, в притче с самого начала был намек притча на всем известные события того времени, которые могли послужить убедительным примером того, что может случиться если не готовиться к непредвиденным обстоятельствам. Подобное понимание допускает и грамматическая форма: в источнике “Q” было условное предложение, относящееся к прошедшему времени: «если быведалхозяин дома … тодал бы подкопатьдома своего». Это позволяет предположить, что речь шла о реальной ситуации. Для сравнения рассмотрим плач о Иерусалиме (Лк 19:42): «если бы и ты хотя в сей твой день узнал, что служит к миру твоему! но это сокрыто ныне от глаз твоих». Царство Божие наступило – неожиданно, внезапно – и Израиль был застигнут врасплох.

Тем не менее, следует обратить внимание, что уже самое древнее предание предупреждает, что нужно готовиться к некоему событию, которое еще только должно наступить. Для Павла это «День Господень», как он называет его вслед за древними пророками, для “Q” – пришествие Сына Человеческого В этом случае ближайшей параллелью будет высказывание о Потопе, которое мы встречаем, с незначительными вариациями, у Матфея и Луки. Вариант Луки (17:26-27) проще и, вероятно, ближе к первоначальной форме “Q”:

«И как было во дни Ноя, так будет и во дни Сына Человеческого[140]: ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег, и пришел потоп и погубил всех.»

Это – еще один пример полной неготовности к внезапному бедствию.

Предположим теперь, что пришествие Сына Человеческого, или наступление Дня Господня, которые мыслились явлениями трансцендентного, сверхъестественного порядка, соотносились, хотя бы отчасти, с предсказаниями об исторических бедствиях. Так, пророчество о пришествии Сына Человеческого и начале Страшного Суда могло соотноситься с катастрофами, которые, как предсказывал Иисус должны были начаться в самом ближайшем будущем: гонениями на Него и Его последователей, разрушением Храма и уничтожением еврейского народа.. Он полагал, что эти катастрофы должны последовать непосредственно за событиями того времени. Подобно тому, как накануне потопа люди беззаботно ели и пили, ни о чем не тревожась, так и те, кого Иисус видит вокруг себя, не задумываются, что Бог в любой момент может обрушить на них Свою кару, наслав неисчислимые бедствия. И бедствия действительно начались. Власти стали преследовать Иисуса и Его учеников. И хотя ученики знали, что должны бодрствовать и молиться, чтобы не впасть в искушение, все равно они не были готовы к происходящему и оно потрясло их. Если бы они были бдительны, то не потерпели бы поражение, совсем как хозяин дома, который, зная о готовящейся краже, сумел ее предотвратить.

При подобном понимании эта притча оказывается в одном ряду с притчей о рабах, ожидающих господина в моей интерпретации.[141]Обе они первоначально связывались с уже сложившейся ситуацией, которая в любой момент могла начать развиваться самым неожиданным образом. Обе должны были предупредить слушателей, что нужно быть готовым к такому развитию событий. Но кризис миновал, и притчам нашли новое применение в тех обстоятельствах, в которых Церковь оказалась после смерти Иисуса. Необходимость ожидания второго пришествия стала догмой, и под влиянием этой догмы детали притчи о рабах, ожидающих возвращения господина, были переосмыслены, в то время как короткая притча о ночном воре превратилось просто в сравнение, какое мы видели и в Павловом послании.

Итак, в этих трех «эсхатологических» притчах, вероятно, отразился тот этап служения Иисуса, когда стало очевидно, что ситуация начала развиваться неожиданным и непредсказуемым образом, и от Его последователей требовалась максимальная бдительность. Эту же ситуацию описывает и Марк. Из его рассказа видно, как она развивалась: от сцены в Кессарии Филипповой – к Гефсиманскому саду; от предсказания о надвигающихся несчастьях, (Иисус говорит об этом сразу после того, как Петр признал Его Христом) – к настойчивому требованию: «бодрствуйте и молитесь» и самым последним словам, обращенным к ученикам: «пришел час: вот, предается Сын Человеческий». Марк описывает, как все это время Иисус готовит своих учеников к тяжелым временам. И наши притчи – если правильно их понимать, укладываются в эту череду призывов и предостережений

Разобравшись, в чем смысл этих трех коротких притчей, мы можем приступать и к самой сложной: притче о десяти девах (Мф 25:1-12), которая размещается между притчей о верном и неверном рабе и притчей о талантах. Из вступления ясно, что это притча Царства: «Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам». Матфей завершает рассказ уже известной нам сентенцией: «Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа». Евангелист, безусловно, считает, что в этой притче говорится, о том, что необходимо быть готовым ко Второму пришествию; по его мнению, это и будет началом Царства Божия. Но сам по себе этот рассказ во всех отношениях соответствует ситуации, сложившейся во время служения Иисуса, о которой мы узнали по ходу нашего исследования трех притчей-компаньонов. Кульминация притчи о десяти девах – приход жениха. Это явная параллель к возвращению господина в притчах о рабах, ожидающих господина, и о верном и неверном рабе. Все драматические детали, живые и яркие, нужны только для того, чтобы показать, что те, кто не готовятся, поступают глупо, а те, кто готовятся – мудро. Я полагаю, что речь идет о готовности к переменам непосредственно в период служения Иисуса.

Интересно отметить, что, хотя эта притча встречается исключительно у Матфея, Лука, вероятно, включил отдельные ее элементы и в свой вариант притчи о рабах, ожидающих господина (в частности, зажженные свечи и брак).Следовательно, можно предположить, что Лука был знаком с какой-то формой этой притчи. Особенно важно, что Лука использовал, с незначительными изменениями и в ином контексте, заключительные слова притчи. Вот что говорится у Матфея:

«пришел жених, и готовые вошли с ним на брачный пир, и двери затворились; после приходят и прочие девы, и говорят: «Господи! Господи! отвори нам».Он же сказал им в ответ: «истинно говорю вам: не знаю вас»

Сравним теперь Лк 13:25 и далее:

«Когда хозяин дома встанет и затворит двери, тогда вы, стоя вне, станете стучать в двери и говорить: «Господи! Господи! отвори нам»; но Он скажет вам в ответ: «не знаю вас, откуда вы».Тогда станете говорить: «мы ели и пили пред Тобою, и на улицах наших учил Ты» Но Он скажет: «говорю вам: не знаю вас, откуда вы».

Совершенно очевидно, что у этих отрывков общий источник. Но, в то время как у Матфея это вполне естественное заключение абсолютно реалистического рассказа, у Луки единственный настоящий элемент притчи – это слова «хозяин дома». Всех остальных действующих лиц заслонил Христос, вершащий суд над своими нераскаявшимися слушателями.[142]Лука поступил с притчей о закрытой двери так же, как Марк – с притчей о рабах, ожидающих господина. Эсхатологический мотив разрушил притчу, превратив ее в открытое предсказание. Это становится еще яснее, когда мы читаем:

«Когда станете говорить ‘мы ели и пили пред Тобою, и на улицах наших учил Ты’. Но Он скажет: ‘говорю вам: не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня, все делатели неправды’.» Это высказывание относится к той же области учения, что и Мф 7:22-23:

«Многие скажут Мне в тот день: ‘Господи! Господи! не от Твоего ли имени мы пророчествовали? и не Твоим ли именем бесов изгоняли? и не Твоим ли именем многие чудеса творили?’ И тогда объявлю им: ‘Я никогда не знал вас; отойдите от Меня, делающие беззаконие’.»Итак. сделан последний шаг: в Мф 25 говорилось о «женихе», в Лк 13 – о «хозяине дома». теперь перед нами Сам Господь Иисус, Который говорит от собственного лица и недвусмысленно предсказывает наступление «того дня» – «Судного дня».

Таким образом, мы можем связать все эти притчи с историческим контекстом служения Иисуса. Они должны были показать людям, что Царство Божие присутствует во всех его основных моментах и что в зависимости от того, как они поведут себя в тех страшных обстоятельствах, будет ясно, кто верный, а кто неверный, кто глупый, а кто мудрый. Когда кризис миновал, Церковь использовала их для того, чтобы готовить своих членов ко второму, и последнему кризису, который, как верили христиане, был не за горами.

Притчи следующей группы объединяет мотив зерна, которое сеют, выращивают, жнут. В нее входят притчи о сеятеле, о пшенице и плевелах, о посеве и всходах и о горчичном зерне. Вместе с ними мы рассмотрим притчи о закваске и о неводе. В Евангелиях первая тесно связана с притчей о горчичном зерне, вторая – о пшенице и плевелах. Три из этих притчей начинаются с формулы «Царство Божие подобно…». За притчами о сеятеле, о пшенице и плевелах и о неводе следуют аллегорические «объяснения», которых в оригинале быть не могло. Преобладающая интерпретация этих притчей относит их к будущей истории Царства Божия в мире. Если Иисус провозгласил, что Царство Божие уже наступило, то притчи указывают, что оно пока находится в зачаточном состоянии, и должно пройти еще много времени, прежде чем оно достигнет своего расцвета. Школа последовательной эсхатологии (consequente Eschatologie) хоть и вносит некоторые изменения, но все же, они незначительны. Речь идет лишь о том, что этот период может быть не столь длинным, поскольку горчица растет очень быстро. Также высказывалось мнение, будто в притче подразумевалось, что между началом служения Иисуса и моментом, когда по Его предположению, должна произойти катастрофа, которая положит начало Царству Божию, – действительно должно пройти столько же времени, сколько занимает рост зерна, от сева до жатвы.[143]Ни одно другое место в Евангелиях не подвергалось столь искусному и пространному эсхатологическому истолкованию. Но так или иначе в этом случае нам пришлось бы согласиться с тем, что мы уже отвергли раньше: второе пришествие произойдет лишь спустя некоторое время.

Начнем с притчи о посеве и всходах (Мк 4:26-29):

«И сказал: Царствие Божие подобно тому, как если человек бросит семя в землю, и спит, и встает ночью и днем; и как семя всходит и растет, не знает он, ибо земля сама собою производит сперва зелень, потом колос, потом полное зерно в колосе. Когда же созреет плод, немедленно посылает серп, потому что настала жатва.»

Смысл притчи прост и ясен: таково Царство Божие. Правда, мы пока не знаем точно: подобно Царство Божие саму зерну или тому, что с ним происходит. Итак, при толковании притчи возникает серьезная проблема. Вообще говоря, современная наука предлагает три пути ее решения:

(1) Царство Божие подобно зерну, это принцип внутреннего воздействия: «Царство Божие внутри вас». Когда божественный закон изнутри начинает преображать душу отдельного человека, личность полностью изменяется. А если он воздействует на все общество, оно становится послушно Божьей воле. В этом случае Иисус представляется сеятелем. Он привносит в мир творческое начало, которое преображает его в течение многих веков. Такое понимание перекликается с Матфевым объяснением притчи о пшенице и плевелах: «сеющий доброе семя есть Сын Человеческий».

(2) Царство Божие сравнивается с самим процессом роста и созревания зерна. Это божественная энергия, которая постоянно присутствует в мире и при помощи которой постепенно воплощается замысел Бога. Такое объяснение может основываться на том, что в притче есть слово  (сама собою) и перечисляются этапы роста и созревания зерна. Эта идея была созвучна эволюционистскому мышлению девятнадцатого века, ведь она позволяла предположить, что и в учении Иисуса говорилось об эволюции. В этом случае жатва – «Событие божественного порядка в отдаленном будущем, к которому движется мироздание»[откуда это][144]

(3) Царство Божие подобно жатве, и весь остальной рассказ подчинен этой идее. Такое понимание близко «эсхатологической» школе. Как считают представители этой школы, Иисус в Своем служении руководствовался тем, что Царство Божие наступит очень скоро, и его наступление будет сопровождаться катастрофой сверхъестественного характера. Сев, по мнению доктора Швейцера, «это стремление к покаянию, которое впервые пробудил в людях Иоанн Креститель, а проповедь Иисуса укрепила в них это стремление»[145]. Сам же Иисус станет Жнецом, когда, спустя совсем немного времени, наступит Царство Божие и Он явится во славе. Слабое место такого объяснения заключается в том, что в этом случае этапам роста зерна не придается особого значения, в то время как в самой притче этому уделяется особое внимание.

Итак, интерпретация притчи зависит от того, что понимать под Царством Божием. В этой книге мы исходим из того, что Иисус несколько раз недвусмысленно и ясно (напрямую, а не в форме притчей) говорит, что наступлению Царства Божия не будет предшествовать ни длительная эволюция, ни внезапная катастрофа в недалеком будущем. Нынешний кризис – и есть начало Царства Божия. Оно не должно наступить вскоре, оно уже наступило. Но его наступление не означает, что отныне мир начнет постоянно меняться к лучшему. Просто произошло нечто такое, чего никогда не случалось прежде.

В свете этого рассмотрим теперь нашу притчу. Жатва издавна символизировала эсхатологическое событие: день Господень или Судный день. Если в первоначальном варианте притчи упоминалось о жатве, то, несомненно, она должна была донести до слушателей именно эту идею, даже если напрямую она и не отсылала к книге пророка (Иоиль 3:13). Как минимум одно высказывание Иисуса о жатве несомненно относится не к будущему, а к ситуации, непосредственно связанной с Его служением (Мф 9:37-38=Лк 10:2):

«Тогда говорит ученикам Своим: жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою.»

Сравнив версии Матфея и Луки, можно прийти к выводу, что в их общем источнике Иисус говорил эти слова непосредственно перед тем, как отправить на проповедь двенадцать учеников. Итак, согласно “Q”, Иисус, говоря о жатве и делателях, не имел в виду, что «жнецы суть Ангелы» (Мф 13:39). Он беседовал со Своими учениками, которые немедленно должны были отправиться в качестве работников на жатву; им предстояло собирать урожай, который уже созрел.

Естественно было бы предположить, что то же самое Он подразумевал, и рисуя в притче картину жатвы.[146]Следовательно, говоря языком самой притчи, Иисус не сеет семена и даже не следит за их ростом, не предсказывает, каким будет урожай. Он стоит среди зрелых колосьев, собираясь «пустить в дело серп».Вотчему подобно Царство Божие. С его наступлением процесс завершается. Теперь на вопрос «Кто же посеял семена?» мы можем ответить, что сев – это акт божественного творения, предшествовавший всей человеческой деятельности и предопределивший ее, «предваряющая благодать», без которой не может совершиться ни одно доброе дело.[147]Тем не менее этапы роста можно проследить. Мы знаем, что Иисус считал, что продолжает дело пророков. А в успехе Иоанна Крестителя видел доказательство действия Божественной силы.[148]Таким образом, в притче говорилось, что нынешний кризис – это кульминация, которой предшествовала длительная подготовка.

Интерес к пророчествам, которые можно было отнести и к Его служению, вообще характерен для учения Иисуса. В притче особо подчеркивается, что рост зерна – таинственный, неподвластный человеку процесс, не зависящий от его воли. Вспомним, как Иисус спросил у Своих противников: «Крещение Иоанново с небес было, или от человеков?» (Мк 11:30), подразумевая, что это произошло по воле Божьей. Традиционный символ жатвы рассматривается с новой точки зрения. По сути в притче говорится: «Видите ли вы, что длительная история взаимоотношения Бога Его народом достигла кульминации? После того, что сделал Иоанн, остается только одно: взяться за серп, «потому что настала жатва»»

Рассмотрим теперь, можно ли интерпретировать в этом ключе остальные притчи о зерне.

Вместе с притчей о сеятеле (Мк 4:2-8)[149]до нас дошло тщательно продуманное аллегорическое объяснение. После Юлихера[150]нет необходимости еще раз доказывать, что оно само себе противоречит и на самом деле не имеет отношения к этой притче. Но на него стоит обратить внимание, поскольку это удивительный пример того, как ранняя Церковь переосмысливала высказывания и притчи Иисуса, по-новому используя их в изменившихся обстоятельствах. Предполагается, что в течение длительного периода христиане будут подвергаться испытаниям: «заботами века сего, обольщением богатством» и «скорбью или гонением за слово». Это позволит проверить силу и глубину их веры. И притча предостерегает и ободряет христиан, оказавшихся в таких обстоятельствах. На самом деле это не объяснение, а проникновенная проповедь на текст притчи. Смысл ее максимально обобщается. Сеятель сеет слово. Но Сеятель – это не Сам Христос. Сеятель – каждый, кто станет проповедовать Христа. Но бóльшая часть его труда пропадет зазря. Часть слушателей вообще никогда не постигнет истину. Другие испугаются трудностей или соблазнятся богатством. И все же, нужно верить, что в конце концов труд принесет результаты. Подобный назидательный тон абсолютно не характерен для учения Иисуса, во всяком случае в том виде, в котором мы его знаем. И чтобы понять, о чем говорится в самой притче, лучше всего отбросить это нравоучение.

В экзегетике последнего времени распространено мнение, что под сеятелем следует понимать Самого Иисуса. Особенной любовью исследователей пользуется идея, что Иисус, на самом деле, размышляет вслух о Своем служении в Галилее, где Его сопровождают и взлеты, и падения. Можно многое сказать в защиту этой точки зрения. Действительно, если перестать обобщать смысл притчи, а попытаться связать ее с реальными обстоятельствами жизни Иисуса, она приобретает определенность и актуальность. Но я полагаю, что требуется нечто более точное и конкретное. В самой притче главное – это обильный урожай. И я полагаю, что представители «эсхатологической» школы» совершенно правы, когда обращают на это основное внимание. Но мне не кажется, что они верны своему материалу, когда они связывают это с внезапным наступлением Царства Божия, что, как считал по их мнению Иисус, должно произойти в самом ближайшем будущем.

Попробуем рассмотреть эту притчу саму по себе, не обращая никакого внимание на объяснение, как делает это ряд современных экзегетов, хотя они и соглашаются с доказательствами Юлихера о его вторичном характере. Перед нами – рассказ судьбе земледельца. Он сеет вразброс. Бóльшая часть посеянного им неизбежно должна погибнуть по разным причинам: птицы, сорняки, каменистая земля, – все это знакомо любому крестьянину, и он вынужден с этим считаться. В этой истории все это – лишь декорации, и незачем истолковывать их символически. Но ни один крестьянин не станет впадать в отчаяние из-за того, что часть его труда и семян пропадут зря: он этого ожидает. Несмотря ни на что он может получить хороший урожай.

Как мы уже видели, в притче о семенах и всходах Иисус напомнил Своим слушателям об исторических событиях прошлого и настоящего, чтобы показать, что настало время, когда события, долгое время развивавшиеся втайне, наподобие семян в земле, наконец дали себе знать. Урожай созрел: настало время жатвы. Но – могли возразить они Ему – даже Иоанн Креститель не мог «устроить всё» (Мк 9:12), а ведь ожидалось, что его служение станет непосредственным прологом ко «Дню Господню».А он, как и пророки, почти во всех своих начинаниях потерпел поражение. Верно, –отвечает Иисус, – но ни один земледелец не теряет надежды получить хороший урожай лишь потому, что на поле были каменистые участки. Не смотря ни на что, урожай будет обильным; нужны лишь работники, чтобы его собирать: «молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою».

Притча о пшенице и плевелах встречается только у Матфея (13:24-30), и не раз выдвигалось предположение, что евангелист просто переработал притчу о посевах и всходах из Евангелия от Марка. По-моему, это абсолютно невозможно. Матфеева притча совершенно независима. В ней в типичной для Матфея манере описывается вполне понятная ситуация. А объяснение, которым Матфей дополняет притчу, явно вторично, и эта вторичность еще более очевидна, чем в Марковом объяснении притчи о сеятеле, которое, вероятно, послужило Матфею примером для подражания. Помимо гомилетического (или «паренетического») мотива, который у Марка играл ведущую роль, здесь появляется и «эсхатологический» мотив. Основная мысль Матфея заключается в том, что в Церкви (Царстве Сына Божия) есть хорошие и плохие члены, и не во власти Господа изгнать их раньше, чем начнется последний суд. Можно сравнить это с замечанием Павла: «Посему не судите никак прежде времени, пока не придет Господь, Который и осветит скрытое во мраке, и обнаружит сердечные намерения, и тогда каждому будет похвала от Бога» (1 Кор 4:5)

Далее живо и ярко описывается «кончина века»: «пошлет Сын Человеческий Ангелов Своих, и соберут из Царства Его все соблазны и делающих беззаконие, и ввергнут их в печь огненную; там будет плач и скрежет зубов; тогда праведники воссияют, как солнце, в Царстве Отца их.» Это едва ли не единственное место в Евангелиях, кроме Матфеевой же притчи об овцах и козлищах (как принято ее называть), где мы встречаемся со столь тщательно разработанным эсхатологическим учением Церкви. Чем скорее мы забудем об этом объяснении, тем будет лучше. Нет никаких признаков того, что оно оказало хоть какое-то влияние на ту форму притчи, которая дошла до нас. Вот как она выглядит:

«Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел; когда взошла зелень и показался плод, тогда явились и плевелы. Придя же, рабы домовладыки сказали ему: «господин! не доброе ли семя сеял ты на поле твоем? откуда же на нем плевелы?» Он же сказал им: «враг человек сделал это». А рабы сказали ему: «хочешь ли, мы пойдем, выберем их?» Но он сказал: «нет, - чтобы, выбирая плевелы, вы не выдергали вместе с ними пшеницы, оставьте расти вместе то и другое до жатвы; и во время жатвы я скажу жнецам: соберите прежде плевелы и свяжите их в связки, чтобы сжечь их, а пшеницу уберите в житницу мою».

Это вполне реалистичный, живой и естественный рассказ о крестьянской жизниперед нами земледелец, который обнаруживает, что его пшеница посеяли вперемежку с сорняками. Злые козни врага нужны здесь лишь для развития сюжета и не имеют самостоятельного значения. Земледелец расстраивается, но оставляет все как есть, зная, что во время жатвы можно будет отделить пшеницу от сорняков.

Как мы уже видели, можно предположить, что в притче о посевах и всходах Иисус говорил, что истинная религия начала развиваться еще до Его служения, и в этом, и особенно в служении Иоанна Крестителя Он видел действие самого Бога. Притча о сеятеле – это метафорический ответ на вопрос, почему Царство Божие не может пока наступить: еще не покаялся весь Израиль. Притча о пшенице и плевелах вполне может служить отчетом на похожий вопрос: в Израиле много грешников, как же может наступить Царство Божие? Иисус отвечает: земледелец, когда наступает время уборки урожая, не сжинает сразу пшеницу, потому что на поле растут и сорняки, и прежде надо собрать их, так и наступление Царства Божия откладывается, потому что в Израиле есть грешники. И само по себе наступление Царства Божия – это процесс сортировки, то есть, суд.

Если это так, то смысл этой притчи несколько отличается от двух предшествующих: в ней говорится, что жатва еще не начиналась. Тем не менее, я полагаю, что на самом деле нет никакого противоречия. Как мы уже видели, согласно учению Иисуса, Царство Божие наступит не в одно мгновение; это целая цепь взаимосвязанных событий, среди которых и Его служение и Его смерть. И все эти события образуют единство, внутри которого возможны разные точки зрения. Каждая притча отображает лишь одну из них. Чтобы живо и образно показать, что в Израиле добро перемешано со злом, необходимо было изобразить поле, где пшеница растет бок о бок с сорняками вплоть до самого урожая. Нет нужды предполагать, что Иисус считал суд отдельным событием, которое произойдет в отдаленном будущем.

Таким образом, мы можем связать эти притчи с конкретной исторической ситуацией, когда актуально было все, что связано с темой роста, и когда еще никто не предполагал, что за смертью Иисуса последует длительный период, в течение которого Церковь будет развиваться. Все три притчи, используя метафору жатвы, показывают, каждая по-своему. Используя метафору жатвы, все три притчи – каждая по-своему – говорят о том, что служение Иисуса положило начало Царству Божию. Что очень важно, в Четвертом Евангелии мы встречаем доказательства в поддержку подобной интерпретации. Вот высказывание из Евангелия от Иоанна, параллельное Синоптическим Евангелиям: «возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве.»(Ин 4:35) А вот в каком контексте это говорится:

«Не говорите ли вы, что еще четыре месяца, и наступит жатва?[151]А Я говорю вам: возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве. Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий и жнущий вместе радоваться будут, ибо в этом случае справедливо изречение: «один сеет, а другой жнет». Я послал вас жать то, над чем вы не трудились: другие трудились, а вы вошли в труд их.»

Суть ясна. Иисус посылает своих учеников (Мф 9:38-39; Лк 10:1-2) не сеять, а жать. Все, что должно предшествовать жатве, уже сделано. И делали это другие люди (можно предположить, что это были «пророки до Иоанна»). Теперь настало время жатвы. Здесь, как и во многих других случаях, Иоанн истолковывает предание, лежащее в основе Синоптических Евангелий, тем более что эсхатологические идеи ранней Церкви уже не представляли интереса.

Теперь стоит рассмотреть притчу, которую Матфей объединил в пару с притчей о пшенице и плевелах и которую он объясняет сходным образом: притчу о неводе. Она выглядит так:

«Подобно Царство Небесное неводу, закинутому в море и захватившему рыб всякого рода, который, когда наполнился, вытащили на берег и, сев, хорошее собрали в сосуды, а худое выбросили вон.» (13:47-48)

Матфей видит здесь аллегорию Последнего суда. Такое объяснение явно вторично и не заслуживает внимания. В чем же тогда на самом деле смысл притчи? Ключ к притчам о жатве мы обнаружили в словах Иисуса, когда Он готовит к служению Своих последователей. Я полагаю, что точно также ключ к этой притче следует искать в словах, которые Он сказал рыбакам, призывая их следовать за собой: «идите за Мною, и Я сделаю, что вы будете ловцами человеков». Благодаря этому мы знаем, что метафорически Он называл рыбной ловлей то дело, которым Он занимался вместе со Своими учениками. Естественно было бы предположить, что в притче о рыбной ловле содержится та же метафора. Значит, смысл рассказа в том, что, ловя рыбу при помощи невода, нужно быть готовым к тому, что улов будет неоднородным, как говорится в английском поговорке, «все рыба, что попало в невод» [русский вариант? ] Точно также и «ловцы человеков» должны раскидывать свои сети так, чтобы в них могли попасть представители самых разных общественных слоев. Вспомним притчу о званых на вечерю, когда слуги приглашают на пир всех, кого встретят «по дорогам и изгородям». Служение Иисуса и Его учеников обращено ко всем людям, независимо от того, к какому общественному слою они принадлежат.

Но– все же определенный отбор идет,[152]и подтверждение тому – целая сериея евангельских отрывков, где люди, которые хотят последовать за Иисусом, подвергаются тщательной проверке. Богатый человек падает на колени перед Иисусом, спрашивая, как ему жить, «чтобы наследовать жизнь вечную». Иисус испытывает его, предлагая отказаться от богатства, и тот не выдерживает испытания. (Мк 10:17-22). Другой человек говорит, что последует за Иисусом, куда бы Он ни пошел, но Иисус предупреждает его: «Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову». Еще один просит Иисуса подождать, пока он похоронит отца и слышит суровый ответ: «предоставь мертвым погребать своих мертвецов». Того, кто хочет зайти домой попрощаться с родными, Он предупреждает: «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия» (Лк 9:57-62). Об этом процессе отбора говорится и в притче о неводе. Иисус призывает всех и каждого. Кто же достоин следовать за ним, а кто – нет, становится ясным по тому, как кто реагирует на требования, которые Он предъявляет к Своим последователям.

При таком объяснении становится понятно, каково место этой притчи среди других высказываний Иисуса и какое отношение она на самом деле имеет к Его служению: Оно положило начало Царству Божию, которое подобно ловле рыбы при помощи невода: призываются все, и все же, этот призыв по природе своей избирателен. И давайте помнить, что в этом отборе исостоитБожий суд, хотя люди сами выносят себе приговор в зависимости от того, как они отнеслись к призыву Иисуса..

Обратимся теперь еще к одной притче, где говорится о росте семян: это притча о горчичном зерне, которая встречается и у Марка, и в общем источнике Матфея и Луки. В главном обе версии совпадают. Вариант Марка выглядит так:

«Чему уподобим Царствие Божие? или какою притчею изобразим его? Оно - как зерно горчичное, которое, когда сеется в землю, есть меньше всех семян на земле; а когда посеяно, всходит и становится больше всех злаков, и пускает большие ветви, так что под тенью его могут укрываться птицы небесные.» (4:30-32)

Поскольку Матфей (13:31-32) по своему обыкновению объединил два различных источника, версию “Q” проще восстановить по тексту Луки:

«Чему подобно Царствие Божие? и чему уподоблю его? Оно подобно зерну горчичному, которое, взяв, человек посадил в саду своем; и выросло, и стало большим деревом, и птицы небесные укрывались в ветвях его.»

Только Марк подчеркивает, насколько мало горчичное зерно,[153]и это выглядит. совершенно неуместно. Если не обращать на это внимания, то смыл притчи заключается в том, что скромные начинания приводят к великим результатам. В обоих вариантах подчеркивается, что дерево разрослось настолько, что смогло стать пристанищем для птиц. Это явная ветхозаветная аллюзия, в Ветхом Завете (Дан 4:9; Иез 31:6; 17:23[154]) дерево, в ветвях которого укрываются птицы, символизирует великую империю, которая защищает государства, находящиеся под ее властью. Поскольку она встречается уже на самом древнем этапе формирования предания, который нам известен, раньше, чем разошлись ветви, к которым принадлежат Марк и “Q”, у нас есть все основания считать, что именно здесь следует искать ключ к пониманию первоначального смысла притчи.

Разбирая другие притчи о зерне, мы опирались на общий принцип: Царство Божие сравнивается в них с жатвой. Значит, нам следует предположить, что в этой притче Иисус утверждает, что настало время, когда каждый может получить благословение Царства Божия. Тогда притча оказывается в одном ряду с притчей о званых на трапезу, куда пригласили нищих, увечных, хромых и слепых, и со всеми высказываниями, в которых Иисус объясняет, почему Он обращается к мытарям и грешникам.[155]Толпы презираемых и отверженных в Израиле, а возможно, и среди язычников, слышат призыв Иисуса, и это говорит о том, что этап, когда развитие шло незаметно, заканчивается. Царство Божие здесь: птицы, ища пристанища в тени дерева, слетаются к нему целыми стаями.

В “Q” (Мф 13:33=Лк 13:20-21) притча о горчичном зерне образует пару с притчей о закваске, а не с притчей о семенах и всходах, как у Марка. Если связь между этими притчами существовала с самого начала, нам следует попытаться истолковать притчу о закваске в том же ключе, что и притчу о горчичном зерне. В этом случае акцент падает на завершение процесса сбраживания. Этап, когда развития шло незаметно, закончился: все тесто перебродило: Царство Божие, которое подготовили пророки и Иоанн Креститель, настало.

Однако у нас нет уверенности, что притча о закваске с самого начала примыкала к притче о горчичном зерне. Как мы уже видели, в предании об учении Иисуса причти часто объединялись в пары, но эти пары не всегда оставались постоянными.[156]Так обстояло дело и в данном случае. Вероятно, первоначально притча о семенах и всходах образовывала пару с притчей о горчичном зерне, как у Марка, а притча о закваске была независима.

Если допустить, что эта притча не имела пары, и нам нужно искать объяснение, не прибегая к помощи парной притчи, все сказанное выше не выглядит естественным и самоочевидным истолкованием. Вообще «закваска» символизирует разлагающее дурное влияние.[157]Именно в таком смысле употреблял этот образ Иисус, говоря о «закваске фарисейской» (Мк 8:15 и параллели). По аналогии в данном случае она должна символизировать нечто такое, что, размножаясь наподобие бактерий, оказывает уже не дурное, а благотворное влияние. В этом случае нам следует предположить, что, сравнивая Царство с закваской, Иисус подразумевал, что такое воздействие должно оказывать само Его служение. Такое понимание, близкое к современному истолкованию притчи, могло быть ее изначальным значением, и если только эта притча не была тесно связана с притчей о горчичном зерне.Следует отметить, что действие закваски в тесте – это не незаметный, постепенный процесс. Действительно, сначала закваска «прячется» в тесте и кажется, что ничего не происходит; но вскоре масса начинает подниматься и пузыриться, и тесто быстро сквашивается. Я полагаю, этот образ вполне соответствовал действительности. Служение Иисуса и вправду было подобно закваске. В нем не было ничего, что воздействовало бы извне. Но сила Царства Божия изнутри пропитала [и насытила] ту безжизненную массу, в которую к этому времени превратился иудаизм. Среди прямых, неметафорических высказываний ближе всего к этой притче Лк 17:20-21: «не придет Царствие Божие приметным образом, и не скажут: «вот, оно здесь», или: «вот, там». Ибо вот, Царствие Божие внутрь вас есть»[158]

Итак, притчам о зерне можно найти самое естественное объяснение. При таком понимании они превращаются в комментарий к той ситуации, которая сложилась в дни служения Иисуса, которое положило начало Царству Божию на земле.Но не нужно думать, что в этих причтах подразумевалось, что служение Иисуса – лишь начало длительного процесса, конец которому положит Его второе пришествие, хотя позже Церковь понимала их именно так. Как и учение Иисуса в целом, эти причти не имеют длительной исторической перспективы:eshaton, предопределенная Богом историческая кульминация уже здесь. И она наступила не в результате человеческих усилий, а по воле Бога. Но это не значит, что внезапно Он деспотично вмешался в ход земной истории: жатве предшествовал длительный период роста зерна. Конечно, Царство Божие наступает в результате божественного вмешательства; но это – не внезапная катастрофа, никак не связанная с предшествующим ходом истории. Процесс роста шел втайне уже давно, и породившее кризис новое действие Бога в этом мире венчает работу Бога в истории, которая ведется с давних пор.В еврейской апокалиптике также использовалась метафора жатвы, но там очень мало связана, или не связана совсем, с ходом истории и ее кульминацией. Действия Бога в этом мире не связаны с особыми условиями или причинами. В учении Иисуса об этом говорится совсем по-другому. Царство Божие настало, и теперь от людей требуются определенные усилия. Именно такое значение придает Иисус Своему служению, и к этому Он призывает Своих учеников.