Комментарии

Воспоминания– Андрей Платонов: Воспоминания современников: Материалы к биографии / Составление, подготовка текстов и примечания Н. В. Корниенко и Е. Д. Шубиной. М.: Современный писатель, 1994.

ЗК– Платонов А. Записные книжки. Материалы к биографии / Публикация М. А. Платоновой. Составление, подготовка текста, предисловие и примечания Н. В. Корниенко. М.: Наследие, 2000.

ЛГ– Литературная газета.

МТП– Московское товарищество писателей.

НКВД– Народный комиссариат внутренних дел.

НКПС– Народный комиссариат путей сообщения.

РГАЛИ– Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).

СНК– Совет народных комиссаров.

Сочинения I (1), I (2)– Платонов А. Сочинения. Т. 1. Кн. 1–2. М.: ИМЛИ РАН, 2003.

ССП– Союз советских писателей.

СФ-1999, 2000, 2003– «Страна философов» Андрея Платонова: Проблемы творчества. Вып. 2–5. М.: ИМЛИ РАН, 1995–2004.

Творчество-1995, 2000, 2004– Творчество Андрея Платонова: Исследования и материалы. Библиография. Кн. 1–3. СПб., 1995–2004.

В настоящем томе представлена проза А. Платонова 1930-х годов: роман «Счастливая Москва», восточная повесть «Джан» и рассказы (кроме рассказов о детях – они включены в другой том).

Вследствие сокрушительной критики, обрушившейся на Платонова после публикации «кулацкой» повести «Впрок», с писателем были расторгнуты все издательские договора 1931 и 1932 годов. Он уходит в производственно-техническую работу, поступает на службу в трест «Росметровес». Оттепельный 1933 год (после закрытия РАППа) не изменил литературное положение Платонова. Известны три официальных адресата, которым в 1933 году Платонов отправит безответные письма. Это – И. Сталин, М. Горький и Л. Авербах. В письме Горькому от 23 мая он просил о встрече, чтобы посоветоваться и получить ответ на главный вопрос: «…могу ли я быть советским писателем или это объективно невозможно». Горький на прямо поставленный вопрос не ответил. 13 июля Платонов обращается к Горькому с конкретной просьбой – включить его в одну из писательских бригад, отправляющихся на стройки социализма, дать «возможность изучить Беломорстрой или Москва-Волгу и написать об этом книгу» (подробно см.:Анненский.С. 10–12). Однако инженера Платонова, автора исторической повести о строительстве шлюзов («Епифанские шлюзы»), в состав большого писательского коллектива, отправляющегося в эти дни на Беломорско-Балтийский канал им. Сталина, не включают. Редакторы будущей книги М. Горький и Л. Авербах имели к тому, по всей видимости, веские основания. Рассказ «Мусорный ветер», написанный в эту пору, был по существу посланием Платонова своим молчащим адресатам.

На рабочем столе старшего инженера-конструктора Платонова в 1932–1933 годах постоянно находятся записные книжки, по которым восстанавливаются осуществленные и не осуществленные в эти годы писательские замыслы. Их было немало. Среди них не дошедший до нас роман о Стратилате (о работе над ним свидетельствуют записные книжки 1931–1932 годов) и неоконченный или же также не дошедший до нас «Технический роман» (первая часть как повесть «Хлеб и чтение» опубликована в томе «Эфирный тракт»; в 1933 году Платонов передал исключительные права на издание «Технического романа» издательству «Художественная литература»; см.: РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 15, л. 8). В записных книжках немало помет об очерках, но, за исключением «Первого Ивана», написанные в 1930–1932 годах рассказы очеркового типа не будут приняты к печати. Долгое время считался неоконченным роман «Счастливая Москва», работать над которым Платонов начал в 1933 году (машинопись нескольких глав хранится в фонде Платонова РГАЛИ). Текст романа удалось собрать из фрагментов в 1990-е годы. Но и работа над ним не была завершена: остались не снятыми вопросы на полях рукописи, недописанные фразы, не всегда выбран вариант и т. п. В 1937 году Платонов начинает работать над романом «Путешествие из Ленинграда в Москву в 1937 году». Об этом романе до нас дошли: легенда, что его украли вместе с чемоданчиком во время эвакуации в Уфу 1942 года, записная книжка поездки Платонова из Ленинграда в Москву в феврале 1937 года (см.:ЗК.С. 191–208) и наброски ленинградских сюжетов.

В 1934 году Платонову удается войти в писательскую бригаду, отправившуюся в Туркмению. В заявке на имя руководителя туркменской комиссии ССП Г. Санникова он так сформулировал свою тему: «Я хочу написать повесть о лучших людях Туркмении, расходующих свою жизнь на превращение пустынной родины, где некогда лишь убогие босые ноги ходили по нищему праху отцов, – в коммунистическое общество, снаряженное мировой техникой» (Литературная газета. 1989. 8 ноября. Публикация Д. Г. Санникова). Из поездки 1934 года в Туркмению Платонов привозит рассказ «Такыр», замыслы новых повестей, пьес, киносценариев; из второй поездки 1935 года – повесть «Джан». После возвращения он заключает 13 марта договор с издательством «Советский писатель» на повесть «Инженер», согласно которому повесть будет представлена к 15 апреля (РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 15, л. 11); история этого произведения неизвестна, до нас дошел лишь фрагмент повести (опубл.; см.:Творчество-2000.С. 269–274. Публикация Е. Колесниковой).

Из большого свода восточных произведений, написанных в 1934–1936 годах, при жизни писателя напечатан только рассказ «Такыр»; не увидят свет завершенные повесть «Джан», очерки и киносценарии о Туркмении; недописанной остается историческая повесть об Александре Македонском (см.:Творчество-1995.С. 245–264. Публикация Е. Колесниковой). В таком итоге был свой резон, ибо восточная проза Платонова отмечена достаточно жестким диалогом с законодателями этого направления в советской литературе тех лет, а также с главными положениями Первого Всесоюзного съезда советских писателей (август 1934 года). Уже после первой поездки советских писателей в Туркмению (1930) сложился в некотором смысле идейно-стилевой канон советского азиатского текста. «Пустыню обуздавший большевик» (В. Луговской) – главный герой поэм, рассказов и повестей, окрашенных пафосом борьбы с басмачеством, преображения пустыни, строительства каналов, которые заставят реки «течь дорогою древних русл» (П. Павленко). Интонация отрицания прошлого одной из древнейших цивилизаций с особой силой воплощена в лирике В. Луговского, очерках Н. Тихонова, рассказах и повестях П. Павленко. «Туркмения прошлого ликвидируется, последние потомки Тимура и Чингисхана съезжают из туркменской истории»; «…это страна, еще только вчера бывшая историческим паноптикумом…»; «Сегодняшний Туркменистан вырвался из всей своей прошлой истории и между тем, что было и что есть, глубочайшая пропасть, великий исторический разрыв»; «Всю Бухару надо срыть и отправить на утиль-сырье для рассыпки, как удобрение. <…> в этих песках нет ничего, что можно взять для завтрашней жизни, и она – завтрашняя – должна возникнуть ни на что не похожей…» – это лишь некоторые фрагменты из повести П. Павленко «Путешествие в Туркменистан» (1932). Автор русского «Котлована» так не думал. Об этом в письмах к жене: «Я смотрю жадно на все, незнакомое мне. <…> Если б ты видела эту великую скудость пустыни. Мне нравятся люди на станциях – киргизы. Изредка видны глиняные жилища вдалеке с неподвижным верблюдом. Я никогда не понял бы пустыни, если бы не увидел ее, – книг таких нет» (письмо от 30 марта 1934 г.// АП.С. 504); «Отношение ко мне постоянно имеет тот оттенок, о котором ты знаешь, но я не обращаю внимания. Я приехал ради серьезного дела, ради пустыни и Азии» (письмо от 12 апреля 1934 г.// Архив.С. 508); «Стоит тягостная жара, от писателей изжога и т. п. Однако это к Азии не относится, она велика и интересна» (письмо от 1 мая 1934 г.// Архив.С. 513). Особому сокровенному миру пустыни, прошлому, настоящему и будущему Азии посвящены удивительные страницы записных книжек Платонова (см.:ЗК.127–157).

Второй опыт участия Платонова в работе над коллективным изданием приходится на 1936 год. Именно с этим проектом связаны рассказы 1936–1941 годов, где в том или ином виде присутствуют тема железной дороги и знаменитые именные паровозы эпохи – ФД (Феликс Дзержинский) и ИС (Иосиф Сталин). Инициатором большого государственного проекта по созданию художественных произведений о железной дороге выступил Л. М. Каганович, назначенный 28 февраля 1935 года наркомом путей сообщения. Постановлением ЦИК СССР от 5 августа 1935 года большая группа работников железнодорожного транспорта была награждена высокими правительственными наградами; 15 августа «лучшим людям транспорта» вручали награды, в их честь в Кремле дан прием (см.: Гудок. 1935.18 авг. С. 1); биографии орденоносцев опубликованы в книге «Люди великой чести» (1935). К началу 1936 года Союзом писателей и газетой «Гудок» была проведена большая организационная работа по формированию коллектива авторов, за писателями закрепили героев, составили график сдачи произведений. В декабре 1935 года прошли встречи героев-железнодорожников с кинематографистами, в январе 1936 года – с драматургами и прозаиками. 27 января Платонов присутствовал на творческом совещании писателей, работающих над книгой «Люди железнодорожной державы», и слушал программный доклад ответственного редактора издания критика В. Ермилова: «…книга должна отразить тот подъем транспорта, который организован людьми под руководством лучшего соратника т. Сталина – тов. Кагановича» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 78, л. 1, л. 4). Платонов принял на себя обязательства не только по написанию рассказов, но и киносценариев и радиопьес. Естественно он познакомился с биографиями закрепленных за ним героев, пролистал газету «Гудок» эпохи бурной деятельности нового наркома по наведению порядка на железной дороге: читал приказы наркома, материалы судебных процессов по железной дороге, выступление Кагановича на приеме в Кремле и т. п. Книга «Люди великой чести» открывалась статьей, представляющей фрагменты этой исторической речи Кагановича о Сталине – «первом машинисте Советского Союза»: «Враги революции пророчили нашему локомотиву аварии, пугали тяжелым профилем дороги, крутыми спусками и трудными подъемами. Но мы сумели провести локомотив революции через все спуски и подъемы, через все повороты и кривые потому, что у нас были великие машинисты, умевшие вести локомотив истории»; «Машинист революции внимательно следит за тем, чтобы в пути не было перекосов вправо и влево»; «Машинист великого локомотива повел наш локомотив без аварий и крушений до станции назначения, – до построения социализма в нашей стране»; «Большая беда железнодорожников – разрывы поездов. Они бывают от неумелого управления, от плохого торможения, от неправильного спуска, особенно на поворотах, на кривых. Наш великий машинист – Сталин – умеет вести поезд без толчков и разрывов, без выжимания вагонов, спокойно, уверенно проводя его на кривых, на поворотах»; «Наш машинист правильно набирал и набирает скорость, разгон, чтобы взять трудные подъемы» и т. п. (Прием работников железнодорожного транспорта в Кремле // Гудок. 1935. 2 авг. С. 1; Люди великой чести. М., 1935. С. 7–9).

В солидный писательский коллектив по созданию книги о героях-железнодорожниках вошли известные литераторы, но лишь для одного из них тема была своей. Для Платонова, выросшего в железнодорожной семье, тема железной дороги была родной биографически (он работал помощником машиниста), производственно (технические изобретения по железнодорожному транспорту были у его отца Платона Фирсовича Климентова и у самого писателя) и эстетически. Многие идеи мастера-наставника из «Чевенгура» и знатока железной дороги Фомы Пухова («Сокровенный человек») оживут в рассказах второй половины 1930-х годов. Политические притчи первого советского десятилетия о паровозе революции он уже перевел на свой язык в «Сокровенном человеке» и «Чевенгуре». В писательском коллективе были сомнения, что Платонов правильно исполнит новый социальный заказ. Так, на обсуждении рассказа «Среди животных и растений» прозаик С. Гехт рассказывал: «…когда Платонов получил деньги вперед за эти рассказы, то его бухгалтер спросил: „А что, вы сделаете, как надо?“. Я с ним вместе получал деньги и слышал. Он ему выдал 25 % и говорит: „А что, вы сделаете, как надо?“ Платонов со свойственной ему мрачностью ответил: „На вас не угодишь“»(Воспоминания.С. 342). На этом же обсуждении Я. Рыкачев вспоминал об одной весьма характерной иронической реплике Платонова: «Кто-то ему начал рассказывать, что какой-то машинист получил орден и ему украсили паровоз, как никогда, и он сказал: „Ну, украсили, а паровоз не пошел бы“»(Воспоминания.С. 339). Хроникер одного из обсуждений в «железнодорожном» коллективе писателей так описал реакцию Платонова на рассказ В. Шкловского «Предел» об орденоносце-стахановце Кривоносе: «…гипотезы вместо реальности, отсюда, как удачно заметил А. Платонов, действие „в обход“, лирическое обыгрывание темы там, где ее нужно брать в лоб»(Дельман.Люди железнодорожной державы // ЛГ. 1936. 24 апр. С. 5).

История публикации «железнодорожных» рассказов оказалась во многом типичной для Платонова: рассказы читали, иногда даже хвалили, но не печатали. «Бессмертие» и «Фро» опубликует в 1936 году журнал «Литературный критик» с сопроводительной редакционной статьей «О хороших рассказах и редакционной рутине». Журнал критики взял под защиту «забракованные редакциями московских журналов» рассказы и по сути дела открыл дискуссию о рассказах Платонова и проблемах социалистического реализма: «Мы категорически отвергаем знаменитую формулу: „талантливо, но политически ложно“. Настоящее талантливое произведение с максимальной объективностью отражает действительность, – а объективное отражение действительности не может быть враждебно рабочему классу и его делу. В советских условиях произведение, ложное по идее, не может быть подлинно талантливым» (Литературный критик. 1936. № 8. С. 113). Заступничество журнала, одним из авторов которого становится писатель, публикующий с конца 1936 года на его страницах литературно-критические статьи и рецензии, ввергло рассказы Платонова в дискуссию, развернувшуюся между «Литературным критиком» и секцией критики ССП и завершившуюся в 1940 году закрытием и журнала, и секции критики. Рассказы Платонова стали одним из аргументов литературной борьбы второй половины 1930-х годов.

И еще одно контекстное примечание к рассказам Платонова второй половины 1930-х годов, написанным в пору возвращения в советское искусство понятия народности. Начавшаяся в 1936 году реабилитация народности сопровождалась кампаниями критики формализма за уход от народа, а также прежней исторической школы академика М. Н. Покровского за фальсификацию исторического прошлого России. В литературе эта борьба освящалась подготовкой к пушкинскому юбилею 1937 года. Платонов вполне адекватно оценивал кампанию борьбы за народность в советской литературе, декоративность народности и лицемерие лозунга «Стиль – это народ» (определение М. Шагинян). «…в народе своя политика, своя поэзия, свое утешение и свое большое горе», – не без полемического нажима напишет Платонов в статье «Пушкин и Горький» 1937 года.

В 1937 году в издательстве «Советский писатель» выходит небольшая книга «Река Потудань», куда вошли семь рассказов 1934–1936 годов: «Река Потудань», «Бессмертие», «Третий сын», «Фро», «Глиняный дом в уездном саду», «Семен» и «Такыр». Советская критика сразу взяла под прицел новые «народные» рассказы писателя. Если раньше его обвиняли в нарушении принципа классовости, то теперь – в извращении понятия народности советской литературы. «Платонов не народен именно потому, что в его произведениях не нашли своего отражения истинные чаяния и огромные творческие силы русского народа. Платонов антинароден, поскольку истинные качества русского народа извращены в его произведениях» (Воспоминания. С. 408), – такой вывод сделал критик А. Гурвич, проведя детальный и дотошный анализ новых рассказов Платонова (его статья была опубликована в № 10 журнала «Красная новь» за 1937 год). Источники антинародности Платонова критик обнаружил в «религиозном душеустройстве» героев, антигорьковском пафосе его прозы, культе Достоевского (Достоевский был осужден писательским съездом), особом внимании и сочувствии писателя к страдающему человеку. Платонов ответит влиятельному Гурвичу статьей «Возражение без самозащиты» и житийным рассказом «Юшка». Заканчивалась «безбожная пятилетка» (ее официальное название), и приговор Платонову за религиозный гуманизм и «ревизию христианства» звучал в контексте общей ситуации политических процессов 1937 года и партийной установки на «ликвидацию политической беспечности» (И. Сталин).

После выхода книги «Река Потудань» (первой после 1929 года) Платонова заметят в русской эмиграции. В статье «Шинель» известный поэт и критик русской эмиграции Георгий Адамович писал, что в рассказах Платонова состоялся свой особый и спасительный диалог с Пушкиным и Гоголем: «Все знают знаменитые слова о том, что русская литература вышла из гоголевской „Шинели“. Казалось, последние двадцать лет их можно произнести только в насмешку. Но вот с Платоновым они опять приобретают значение – и, мучительно ища соединения того, что ему подсказывает совесть, с тем, чего требует разум, Платонов один отстаивает человека от пренебрежительно безразличных к нему стихийных или исторических сил. <…> За двадцать лет существования советской России Платонов – единственный писатель, задумавшийся над судьбой и обликом человека страдающего, вместо того, чтобы воспевать человека торжествующего, притом торжествующего какой бы то ни было ценой. <…> Он, может быть, не думает, что все „действительное разумно“, но убежден, что все „действительное трагично“. Для советского писателя – это открытие, и, естественно, открытие этого внушило ему предпочтение к черной краске перед белой. Оно же помогло ему уловить в окружающем то, мимо чего рассеянно и самодовольно прошли люди, пытающиеся представить жизнь как иллюстрацию к партийным тезисам»(Адамович Г.Сомнения и надежды. М., 2002. С. 337–342).

Платонов не раз после выхода книги 1937 года пытался опубликовать новые рассказы книгой, но эти попытки не увенчались успехом. В мае 1939 года он заключил договор с издательством «Художественная литература» на небольшой сборник рассказов, книга была представлена и одобрена (см.: РГАЛИ. Ф. 2124, on. 1, ед. хр. 15, л. 41), но в свет не вышла. В 1940 году он подготовил новую книгу рассказов и она была включена в дополнительный план издательства «Советский писатель» на 1941 год (см.: Новые издания // ЛГ. 1940. 6 апр. С. 1). Издательская работа над книгой пришлась на начало Великой Отечественной войны, и, как многие другие плановые книги, она не вышла. 7 июля 1941 года рукопись книги рассказов «Течение времени» была возвращена писателю.

В настоящем томе рассказы в основном печатаются по изданию:Платонов А.Избранные произведения: В 2 т. / Текстолог М. Н. Сотскова. М.: Художественная литература, 1978. Другие источники публикации отмечаются в примечаниях к конкретным произведениям.

Счастливая Москва*

Впервые: Новый мир. 1991. № 9. Публикация М. А. Платоновой. Подготовка текста и комментарии Н. В. Корниенко.

Печатается по:Платонов А.Счастливая Москва: Повести. Рассказы. Лирика. М.: Гудьял-Пресс, 1999.

Работать над романом Платонов начал летом-осенью 1933 года. 23 июня 1933 года «Литературная газета» сообщила о совместной с МТП инициативе подготовки альманаха «Москва» и сборника произведений о социалистической Москве (См.: Социалистическая Москва в литературе // ЛГ. 1933. 23 июня. С. 4); 11 июля под общей шапкой «Пролетарская Москва ждет своего художника» печатались некоторые итоги и планы разработки темы пролетарской Москвы в советском искусстве. Установки и направления работы писателей по созданию образа социалистической Москвы изложил председатель правления МТП и ответственный редактор ЛГ С. Динамов в статье «Москва – боевая тема творческой перестройки». Он констатировал, что Москва относится к «обойденным темам» литературы: «Пролетарии Москвы, московские большевики проделали огромную работу без помощи писателей. И ничего, справлялись, не жаловались. Но почему же читатели не знают этого замечательного города, в который съезжаются люди всего мира, пытаясь понять, что же такое эта красная Москва, где Коминтерн, ЦК ВКП(б), красный интернационал профсоюзов, лучшие театры мира и пролетариат, изменивший под руководством большевиков во главе с тов. Кагановичем лицо своего города, превращающий его в образцовую столицу» (ЛГ. 1933. 11 июля. С. 1). План «Большой Москвы», генеральной реконструкции Москвы и архитектурного оформления «пролетарской столицы», строительство метрополитена, люди новых профессий, истории московских улиц (к примеру, символическое переименование Владимирской в Шоссе энтузиастов), новый советский тип специалиста и т. п. Социальный заказ на все московские темы формулировался четко: «Тема Москвы – практическое участие писателей в социалистическом строительстве. Тема Москвы – это вопрос о типе писателя. Тема Москвы – это тема боевой перестройки, тема международного звучания, тема мировой революции» и т. п. Фотографии изобретателей, конструкторов самолетов и стратостатов, рекордсменов-парашютистов, музыкантов, физиков украшали страницы газеты с призывом к писателям: «Напишем книги о славных питомцах героического комсомола – строителях социализма». К исполнению заказа по созданию образа «новой Москвы» подключаются кинематографисты (с замыслом грандиозного сценария «Москва во времени» выступает С. Эйзенштейн), композиторы, художники. «Темой, ждущей художника, является Москва»; «Москва – красная столица мира»; «Москва – колыбель новой истории человечества», – сообщал журналист «Вечерней Москвы» (13 сентября) об итогах выставки художников. «Москве 786 лет. <…> Но мы знаем, что наша Москва совсем юная. Она родилась в октябре 1917 года»(Гард Э.Шестнадцать нарядов Москвы // Вечерняя Москва. 1933. 3 ноября), – таков был замысел этой грандиозной акции, поддержанный Л. Кагановичем, руководителем Москвы и непосредственным куратором строительства первой очереди Московского метрополитена (который будет носить его имя до 1956 года) и составления плана генеральной реконструкции Москвы.

Социальный заказ на «пролетарскую Москву» связывался с другими новыми темами, освоить которые обязана литература. Советские писатели «неотложно» должны были поставить и решить проблему «взаимопроникновения науки и литературы», дать произведения о транспорте, комсомоле, строительстве метро, заводах и фабриках, МТС, включиться в социалистическое воспитание детей и т. п. Пятого октября «Литературная газета» открылась редакционной статьей «Слово за советским писателем» о новых победах страны Советов «над пространством» – рекордной высоте стратостата «СССР». Газета печатает лозунговые слова Горького о мужественных людях страны – победителях пустыни, «высот», «всех препятствий», романтические стихи В. Инбер о «веселом воздухе», бесстрашных покорителях воздуха и новых героях эпохи «большевистской атмосферы». Необычайно патетически высказывается А. Толстой: «Этим рекордом мы открываем цепь новых мировых рекордов в области завоевания воздуха» и т. п.

По договору с издательством «Художественная литература» роман «Счастливая Москва» Платонов должен был представить к 15 января 1934 года (затем срок сдачи был передвинут на 1 октября, на 1935, 1936 годы). Первые шесть глав были написаны к началу 1934 года.

Платонов, кажется, учел все пожелания. Собрав детей-сирот провинции, Москвы и Петрограда в пространстве «верховного руководящего города» («Впрок»), писатель доверил им исполнить и пережить практически все идеи и начинания, что связывались с образом Москвы как главного пролетарского города мира, столицы новой пролетарской интеллигенции. Инженер Сарториус, которому Платонов отдал сюжет своей работы в Росметровесе, представляет новый тип инженера-изобретателя, эсперантист Божко – работу Союза эсперантистов СССР и мировую революцию в версии второго советского десятилетия, врач Самбикин – материалистическое отношение к природе человека. Собственную писательскую биографию этих лет, над которой Платонов размышляет на страницах записных книжек, он передоверит человеку старого типа Комягину (ему писатель отдал свое стихотворение и незаконченные художественные проекты). Самые символические в новой Москве роли – парашютистки и строительницы метрополитена – доверены Москве Честновой, ведущей главную лирическую тему «новой» Москвы. От первоначального замысла представить Москву Честнову «сознательной» героиней Платонов откажется почти сразу, сделав два предварительных наброска. В первом – Москва Явная – инженер-механик «в числе других способных механиков» испытывает подшипники в Институте высоких скоростей. Этот сюжет обрывается на недописанной фразе, делается попытка прописать биографию героини, выросшей без матери, с отцом-механиком, философом бездомья, который и дает девочке имя в честь Москвы – «города чудного», «очага центрального». Во втором наброске Москва – круглая сирота, «не помнящая родства», инженер-техник – отправляется на работу в провинцию по маршруту, уже пройденному героем «Ювенильного моря». В записной книжке появляются черты раскрывающегося парашюта, этого знака молодости и победности эпохи 1930-х годов. Здесь же Платонов делает записи к образу героини, поручая ей решение главных тем жизни и искусства и во многом противопоставляя всем влюбленным в нее героям-идеологам: «Она, Москва, жила независимо, не обращая внимания на теченье, на судьбу, на преследование мира, на всю чепуху, – на все, как некое растение, живое внутренним теплом, – под ветром, бурей, дождем и снегом. Оно – отделилось, ради соединения с будущим»(ЗК.С. 119); «Композиция Москвы – то счастливая, то несчастная, то яркая, то печальная, но везде, в каждом человеке есть свой греющий очажок, иначе он, ч<елове>к, не прожил бы и минуты»(ЗК.С. 121).

В заполненной 3 января 1934 года справке для Группкома МТП Платонов указал, что роман «Счастливая Москва» будет печататься и что принят к публикации рассказ «Любовь к дальнему»(Воспоминания.С. 318). Этот рассказ, опубликованный в журнале «Тридцать дней» (1934, № 2), представляет редакцию 2-й главы романа «Счастливая Москва». В конце 1934 года Платонов пишет иной вариант пути в Москву для Сарториуса, теперь сельского музыканта (рассказ «Московская скрипка»), корреспондирующий с переживающим мировоззренческий кризис героем романа (10 глава). На масштаб катастрофы Сарториуса указывает Божко, проводя параллель с самой крупной катастрофой января 1934 года, когда разбился стратостат «СССР», и ставя в пример «этичного» Сталина, который нес урну с прахом погибшего инженера Федосеенко. Катастрофа произошла в дни XVII съезда партии, который тогда был назван «Съездом победителей» (Правда. 1934. 26 янв. С. 1). Съезд проходил под знаком решения главных проблем реконструктивного периода. Газеты пестрели заголовками: «Создана новая социальная техника», «Осуществилась ленинская мечта», «Станки слушаются и повинуются»; «Во второй пятилетке СССР будет технически самым передовым государством в Европе» и т. п. Экипаж стратостата при подъеме послал приветственную радиограмму: «Передайте пламенный привет великому историческому XVII съезду ВКП(б), великому и любимому вождю пролетариата всего мира товарищу Сталину» (Правда. 31 янв. С. 5). Командир экипажа летчик-испытатель Павел Федорович Федосеенко (1898–1934) был ровесником Платонова-Сарториуса, родом из Воронежской губернии (Острогожский уезд). Похороны героев (см.: Правда. 1933. 3 февр. С. 1) проходили в дни съезда. Второго февраля на Красной площади прошел траурный митинг и похороны. Все газеты дали фотографии «тт. Сталин, Молотов и Ворошилов несут урны с прахом погибших».

Окончание работы над романом было на некоторое время отодвинуто поездками в Туркмению и работой над восточными произведениями. Но и в 1934, и в 1935 годах Платонов постоянно возвращается к работе над романом, о чем свидетельствуют записные книжки этих лет и письма. В туркменских записных книжках Платонов набрасывает два возможных финала судьбы инженера Сарториуса. Первый – своеобразный сколок с финальной сцены самоубийства Саши Дванова: «…самоубийство или – лучше – вроде, но не с<амоубийств>о с медленным страдальческим концом, себяказнит,как сволочь, стервеца, разоблачившего будто бы человечество…»(ЗК.С. 159). Второй – встреча слепого Сарториуса с Москвой Честновой – «многодетной, но непобедимой».

На подступах к роману Платонов выскажется о его главной идее – «нового мира» и «нового человека»:«Есть такая версия.Новый мир реально существует, поскольку есть поколение искренне думающих и действующих в плане ортодоксии, в плане оживленного „плаката“, – но он локален, этот мир, он местный, как географическая страна наряду с другими странами, другими мирами. Всемирным, универсально-историческим этот новый мир не будет и быть им не может. Но живые люди, составляющие этот новый, принципиально новый и серьезный мир, уже есть, и надо работать среди них и для них»(ЗК.С. 112). Для Платонова поколение «специфически советских» людей – это дети «Чевенгура» и «Котлована», которых уже не мучит рефлексия их отцов, и истерзанный материнский лик мира не тревожит их души. Этическая установка романа «работать среди них и для них», пересекаясь с философско-эстетической идеей об изначальной обреченности идеи «нового человека» и «нового мира», создала особый напряженный язык рассказа о времени и вечном в нем. Насыщенный реалиями советской Москвы начала 1930-х годов, роман «Счастливая Москва» является уникальным путеводителем по советской культуре; текст играет аллюзиями и проекциями на современность и на самые разные явления русской и мировой культуры: от «золотого правила» Леонардо да Винчи, свифтовских лапутян, что «постоянно находятся в такой тревоге, что не могут спокойно спать в своих кроватях, ни наслаждаться обыкновенными удовольствиями и радостями жизни», Бетховена, признанного с первых дней советской власти главным композитором пролетарской России, снов Веры Павловны («Что делать» Н. Чернышевского) до «Заката Европы» О. Шпенглера и «Возмездия» А. Блока (см.:СФ-1999.С. 7–371).

Главные философские проблемы московского романа Платонов увозит в Туркмению, о чем рассказывают его записные книжки, где туркменские записи перемежаются с жизненными вопросами героев московского романа. Из мира «Счастливой Москвы» выйдет в новый путь герой повести «Джан» Назар Чагатаев: с «горы своего ума», от идеи «отца Сталина» – к мучительному открытию неуничтоженной души мира, с которой столь неистово сражаются герои романа, правды страданий народа джан и москвички Веры, правды нерационального отношения к жизни.

В начале 1937 года, сделав заявку на роман «Путешествие из Ленинграда в Москву», Платонов решает переписать «Счастливую Москву» в новый текст. В рукописи «Счастливой Москвы» он вычеркивает заглавие романа и вписывает новое: «Путешествие из Ленинграда в Москву». В качестве эпиграфа к новому роману вписываются известные строки из «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Радищева: «Я взглянул окрест меня-душа моя страданиями человечества уязвлена стала…»

Джан*

Впервые: ЛГ. 1938.5 авг. (Фрагменты; под названием «Возвращение на родину»); «Простор». 1964. № 9 (в сокращении);Платонов А.Избранные произведения: В 2 т. Т. 1. М., 1978 (с купюрами).

Печатается по:Платонов А.Проза. М.: Пушкинская библиотека. М., 1999.

Первые наброски к повести делаются в записной книжке весной 1934 года, во время первой поездки в Туркмению. Один из замыслов, где появляется инженер Назар Чагатаев, связан с пьесой: «Азия – Гость Европы (ожид<ание> хозяина)»(ЗК.С. 154). Однако к написанию восточной повести Платонов приступил лишь во время второй поездки в Туркмению, в январе 1935 года. В работе над повестью Платонов обращался к самым разным источникам: опубликованным в XIX веке материалам русских экспедиций в Турмению А. Бековича-Черкасского и Н. Муравьева, работам отечественных востоковедов, археологов и русских мелиораторов Ашхабада начала века, знаменитым «Жизнеописаниям» Плутарха, таджико-персидской классической поэзии (Фирдоуси), «Философии общего дела» Н. Ф. Федорова, утверждавшего, что именно Азия является «прародиной человечества» и «кладбищем общих всем народам предков» (см. комментарии к туркменским записным книжкам:ЗК.С. 364–387). Восток по-новому возвращал Платонова к социальным и метафизическим представлениям о природе зла в европейской и восточной культуре, больным философским и историческим темам XX века, трагическим вопросам «Мусорного ветра» и «Счастливой Москвы» – о тупиках гуманистической культуры и рационализма, катастрофизме столкновения природы и техники (этой теме посвящено эссе «О первой социалистической трагедии», 1934). Примечателен в связи с мотивом своеобразного сосуществования двух душ культуры, русской и туркменской, и выбор героя повести – сына туркменки и русского солдата хивинского экспедиционного корпуса. В черновом списке героев повести, где около каждого имени стоит его происхождение, рядом с фамилией Чагатаева Платонов запишет: «выдум.». В рукописи «Джан» первая фраза переписывалась Платоновым несколько раз. В первых вариантах формула героя тождественна миру героев-рационалистов «Счастливой Москвы»: «Он вошел во двор института, юный и счастливый человек»; «Во двор московского экономического института вышел молодой счастливый человек Назар Чагатаев». Затем слово «счастливый» зачеркивается и сверху жирно вписывается: «нерусский». Оставленный родной матерью и отцом, Назар выводится писателем из национальных традиций жизни как русской, так и туркменской культуры и подключается к величайшей трагической судьбе изгоев и сирот мира – «прочих» «Чевенгура», отпавших от Бога и от дома, жизнь которых превратилась в «безотцовщину».

Безусловный интерес для понимания повести представляет страница заметок к «Джан». Первая часть записей – это своеобразный комментарий революционно-мессианского взгляда на преобразование мира и создание «второй природы»: «Он (Сталин) стал больше природы. Она, создав его, допустила свободу, а он захватил ее и стал на ее место, заместив ее и усовершенствовав ее». Вторая часть записей относится к миру, «данному человеку задаром» («Епифанские шлюзы»), то есть к атакованной в советской культуре первой природе: «Не рожали, но рвались рожать»; «Детей от слабости не произведешь»; «Любовь от бедности: любить нечего, так тело друга – бесплатно, все от природы»; «Его человек интересовал больше мировоззрения»; «Он соглашался с ложным мировоззрением ради интереса к человеку»; «Именно женщина инстинктивно обещает будущий прекрасный мир. Этот мир в ней лежит потенциально, но нужны миллионы поколений, чтоб она родила, иначе зачем же она прекрасна». Одинокий Платонов работает в 1935 году со сталинской мифологией эпохи, идя по лезвию эстетического и мировоззренческого риска, но выигрывает в глубине, ибо рассматривает массовый сталинский миф как явление мировоззренческого религиозного кризиса в русской и европейской культуре XX века. В первом финале судьбы народа джан мерцает тень «прочих» из «Чевенгура», не пожелавших воспользоваться «речью Чепурного для развития своей сознательности». Народ джан покидал пространство общего «сытного» дома, разбредаясь поодиночке в разные концы света, а Назар с Айдым уезжали в Москву. Этот своеобразный двойной финал восстанавливал жизнь народа и человека в их глубочайшей тайне и сокровенности, тайне свободного выбора своего пути жизни. Трижды правит Платонов последнюю фразу повести. Первый вариант: «Чагатаеву всегда казалось, что помощь к нему придет лишь от другого человека». Эта фраза полностью вычеркивается и пишется заново: «Чагатаеву показалось сейчас, что помощь к нему придет лишь от другого человека». И окончательный вариант, с обозначением перевала в сознании героя повести, который проходит путь из «счастливой Москвы» отца-Сталина на материнскую родину и лишь потому возвращается к себе: «Чагатаев убедился теперь, что помощь к нему придет только от другого человека».

В конце 1935 года Платонов передает повесть в журнал «Красная новь», 10 апреля 1936 года отчитывается о своей работе на заседании редколлегии «Двух пятилеток», говорит о доработке повести (см.:Анненский.С. 14). В машинопись повести вложена его записка: «1) Автор сделает другой вариант второй половины повести, именно: народ джан достигает реально-возможного для современного человека состояния блаженства. 2) Рукопись будет подвергнута последней, окончательной правке для уничтожения многих недоделок» (РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 75, л. 1). Платонов написал «вставку» на сорока шести страницах – о возвращении народа джан на родину своих предков. Вставка разрывает последнюю, шестнадцатую главу, и новые страницы почти не правятся Платоновым. Казалось бы, спасти повесть могла лишь тема Сталина как «отца народов»: «Живи, наш Сталин, вождь родной, / Любимый всею беднотой, / Живи, мудрейший и простой, / Садовник солнечной страны. / Живи на радость всей земли, / На гибель палачам земли, / С тобой мы счастье обрели, / Мудрейший рулевой страны» (С. Стальский, 1935). Но кто из платоновских сирот мог вынести такую лирическую нагрузку? Туркменская девочка-сирота Айдым, сестра русской Насти из «Котлована»? Но финал повести уже написан, и Айдым «спасается» от повторения судьбы Насти, спасается в московском доме Назара и Ксении. Народ джан? Но он, вернувшись в Сары-Камыш, убежден, что главное богатство мира принадлежит ему – этодуша,«способность чувствовать и мучиться». Оставался Чагатаев, чей путь на родину был освящен идеей обретенного «отца Сталина». Однако и эволюция Назара была уже завершена (финал повести Платонов не трогает). Из двух внутренних монологов Назара, посвященных Сталину, Платонов оставляет только один. Другой – о Сталине как спасителе человека, откровенно диссонирующий с написанным финалом повести, Платонов опускает уже в рукописи: «Чагатаев давно уже жил чувством и воображением Сталина, сначала он любил его нечаянно и по-детски за то, что он стал есть пищу в детском доме, что служащая воспитательница любит его больше матери, потом он узнал Москву, науку, весь мир и почувствовал Сталина сознательно. Без него, как без отца, как без доброй силы, берегущей и просветляющей его жизнь, Чагатаев бы не смог ни спастись тогда, ни вырасти, ни жить теперь: он бы смутился, ослабел, замер и лег в землю вниз лицом» (РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 75, л. 153).

Журнал «Красная новь» откажется от публикации повести. В 1936 году Платонов предпринимает новые попытки напечатать «Джан», передает ее в альманах «Год Девятнадцатый». Повесть поступила в редакцию альманаха 29 февраля 1936 года, ее прочитали и 8 апреля вернули автору (РГАЛИ, ф. 622, on. 1, ед. хр. 12). 25 марта 1937 года он подписывает договор с «Советским писателем», которым передает издательству исключительные права на издание и переиздание повести «Джан» (см.: РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 15, л. 22), но и этот проект не увенчался успехом. Крохотный фрагмент повести будет опубликован в ЛГ (1938. 5 авг.) под заглавием «Возвращение на родину».

Повесть, предвосхитившая многое в мировой литературе XX века, в частности такое явление, как латиноамериканская проза, на десятилетия ляжет в архив писателя. Мучительным можно назвать и процесс публикации «Джан» в 1960-1970-е годы. Изобретается новый финал; купированы многие страницы, посвященные чагатаевской метафизике, а Сталин заменяется на Ленина, «большой народ» или ЦК; правились диалоги и многоголосия, стихия которых воссоздавала поток сознания умирающего народа.

Впервые общий корпус текста повести был восстановлен в издании 1999 года.

Первый Иван*

Впервые: Октябрь. 1930. № 2. Печатается по первой публикации.

Рассказ печатался в разделе очерков журнала «Жизнь на ходу», с жанровым обозначением «очерк» в содержании номера. Критика увидела в рассказе «бесспорный симптом „выздоровления“» писателя, обратившегося к «фактическому материалу наших дней»(МайзельМ. Ошибки мастера // Звезда. 1930. № 4. С. 201). После публикации на страницах журнала «Усомнившегося Макара» и погромной критики, журнал и Платонов реабилитировали себя «литературой факта», производственным очерком, ставшим одной из главных жанровых форм прозы рубежа десятилетий. На сегодняшний день описываемая в очерке поездка Платонова в конце 1929 года в колхозы Поволжья никак не документирована. Рукопись рассказа свидетельствует, что описываемые размышления и технические изобретения героев, составляющие документальную основу очерка, позаимствованы им у самого себя: в текст путешествия 1929 года введены собственные размышления о «ремонте земли» (статья «Ремонт земли», 1920), героям доверены персональные изобретения; в рукопись очерка вмонтированы фрагменты «производственных» статей времени работы губернским мелиоратором: «Борьба с пустыней» (1924), «Электрическое орошение почвы» (1926) и др. Статья «Электрическое орошение почвы», написанная в развитие идей статьи В. Г. Корнева «Всасывающая сила почвы и принцип системы автоматического самоорошения почвы» (1925), не была опубликована (подробно см.:Антонова Е.Комментарии // Сочинения I (2). С. 466–478, 486,487;Лангерак Т.Очерк «Первый Иван»: Опыт комментария // СФ-2000. С. 583–590;Дооге Б.Источники текста очерка «„Первый Иван“ (Заметки о техническом творчестве трудящихся людей)» // Архив. С. 52–80).

Факт (Очерк про двух отсталых рабочих)*

Впервые:Платонов А. П.Записные книжки. Материалы к биографии. М., 2003.

Датируется 1930 годом. Запись о снятых колоколах и диалог героев на эту тему появляется в записной книжке среди набросков к «Котловану»(ЗК.С. 27). В рассказе нашла отражение кампания антирелигиозной борьбы «года великого перелома». Наиболее активный этап борьбы за снятие колоколов приходится на январь-февраль 1930 года. Газеты и журналы печатают фотохроники «Колокола на индустриализацию», материалы судебных процессов над верующими и «отсталыми рабочими» (подробно см.:ЗК.С. 322, 323).

Товарищ пролетариата*

Впервые: Октябрь. 1997. № 7. Подготовка текста и примечания Е. Роженцевой.

Печатается по первой публикации.

Рассказ примыкает к «производственным» текстам Платонова 1930–1932 годов. Инженеры-иностранцы широко привлекались для работы на советских заводах с 1926 по 1931 год, что было закреплено в директивных постановлениях партии и правительства этого времени. В мае 1930 года Платонов встречался с работавшими на Ленинградском металлическом заводе инженерами-иностранцами (см.:ЗК.С. 63, 341, 342). Герой с родовой фамилией писателя (Климентов) представляет в рассказе актуальные для «реконструктивного периода» темы техники и рабочего изобретательства как главные рычаги индустриализации страны: «…нагнать, а затем превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран» (КПСС в резолюциях и решениях. Т. 3. С. 365).

В 1928–1932 годах изобретательство среди рабочих было массовым движением, оно поддерживалось специальными постановлениями правительства; изобретательским и техническим предложениям рабочих отводилось большое место на страницах газет и журналов; с 1931 года выходит газета «Техника», в которой печатаются технические предложения рабочих и-инженеров. Физик, академик АН СССР А. Ф. Иоффе был одним из самых активных пропагандистов достижений науки и их внедрения в производство, выступал в печати с идеями о новых источниках энергии, позволяющих преодолеть энергетический кризис на планете (см.:ЗК.С. 358). Герои рассказа обсуждают одну из популярных научно-технических концепций 1929–1930 годов о создании искусственного солнца, позволяющего «превратить промышленную жизнь страны в сплошной производственный день». Этот производственно-технический проект нашел отражение в романе М. Козырева и И. Кремлева-Свэна «Город энтузиастов» и в повести Платонова «Впрок» в образе колхозного солнца (см.:Умрюхина Н.«Искусственное солнце» у А. Платонова и М. Козырева – И. Кремлева (Документ и художественный текст) // СФ-2005. С. 455–460).

Мусорный ветер*

Впервые:Платонов А.Избранное. М., 1966.

Записи к рассказу появляются в записной книжке 1933 года среди первых набросков к роману «Счастливая Москва» (см.:ЗК.С. 123). «Повесть о судьбе одного западного человека» (одно из названий рассказа; другое – «Сухая пустота») является социокультурным двойником нового «счастливого» мира, что создают герои романа «Счастливая Москва» – «рациональные практики», сироты, обретшие отца – Сталина.

Лето 1933 года в фашистской Германии переплетается в рассказе с событиями этого периода в СССР. О том, что происходило в Германии, Платонов знал из советской периодики. К лету 1933 года назначенный 30 января рейхсканцлером Германии Адольф Гитлер одержал победу на самых разных направлениях строительства нового государства. После поджога рейхстага (27 февраля) были запрещены сначала коммунистическая, а затем социалистическая партии, ликвидированы профсоюзы; противники новой власти отправлялись в концлагеря. 10 мая по всей Германии горели костры из книг, грузовики с надписью «мусор» объезжали частные и общественные библиотеки и вывозили на мусорные свалки груды книг. Весной-летом 1933 года волна погромов обрушилась на немецкие университеты, из которых были изгнаны не только профессора-евреи, но и чуждые «немецкому духу» немецкие ученые с мировыми именами; среди изгнанных – лауреаты Нобелевской премии профессор экспериментальной физики, автор работ по атомной и квантовой теории Джеймс Франк и руководитель Института физической химии Фриц Габер. Полному разгрому подверглись институты физической химии, экспериментальной физики, физиологии, редакции журналов по всеобщей истории и философии (см.:Заславский Д.Игры с огнем // Правда. 1933. 13 мая. С. 3). Газеты печатали рассказы вырвавшихся из фашистских застенков о чудовищных пытках; изредка появлялась информация об антифашистских демонстрациях. К примеру, сообщалось, что несколько сот рабочих Берлина направились к дереву, посаженному в честь Гитлера, и вырвали его, за что были избиты и разогнаны штурмовиками (В фашистских застенках (От лондонского корреспондента «Правды») // Там же. 30 мая. С. 1; В «гуманном» концлагере // Вечерняя Москва. 1933. С. 1). В июне в Париже проходит антифашистский конгресс. В июле-августе газеты сообщают о кризисе в национал-социалистической партии, о том, что тысячи штурмовиков, приведших Гитлера к власти, брошены в тюрьмы; постоянно идет информация о резком ухудшении экономического положения в тяжелой промышленности и сельском хозяйстве; приказы о прекращении выплаты пособий по безработице лицам, когда-либо внесшим членские взносы в германскую коммунистическую и социал-демократическую партию, приговорили к голодной смерти тысячи рабочих семей (Кризис в Германии углубляется // Вечерняя Москва. 1933.14 авг. С. 1) и т. п.

Советское лето 1933 года в нашей периодике было исполнено в лучезарных красках. В мае газеты постоянно информируют о перевыполнении планов посевной кампании, областных и республиканских съездах колхозников-ударников, подготовке партии к чистке своих рядов. 12 июня в Москве на Красной площади прошел парад физкультурников, который принимали Политбюро и лично тов. Сталин: «Сто пять тысяч физкультурников Москвы демонстрировали вчера готовность к труду и обороне, беззаветную преданность большевистской партии, ее ленинскому ЦК, вождю трудящихся всего мира тов. Сталину» (Правда. 1933. 13 июня. С. 1). В июне на первый план выходят вопросы выполнения государственного плана хлебосдачи, печатается постановление СНК и ЦК ВКП(б) «О сдаче зерна государству из урожая 1933 года» (от 21 июня) с контрольными цифрами на июль-август по всем регионам. В этот же день вместе с публикацией постановления и редакционной статьи «Выполнение плана хлебосдачи – первая заповедь» газета «Правда» в разделе «Литературная хроника» сообщала, что в плане намеченных Оргкомитетом ССП собеседований писателей с политическими и государственными деятелями страны состоялась первая встреча – с народным комиссаром земледелия т. Яковлевым (Правда. 1933. 22 июня. С. 4). Все лето писатели готовились к своему съезду, обсуждали его повестку, брали на себя все новые и новые обязательства по освещению всех фронтов социалистического строительства. В августе 120 писателей отправились на Беломорско-Балтийский канал им. Сталина для подготовки образцового коллективного труда. 23 августа «Литературная газета» посвящает целый раздел теме «Книгу – социалистической деревне», печатает проекты работ писателей для деревни, в планах – новый журнал «Великий перелом» (ЛГ. 1933. 5 сент. С. 4), книги о политотделах МТС и т. п. Какие обязательства взяли на себя советские писатели после встречи с наркомом земледелия, можно только догадываться. На страницы печати и в публикуемые «тексты» не вошла тема массового голода 1932–1933, масштабы которого превзошли голод 1921 года. Платонов один из немногих в среде советских писателей, кто в 1933 году напишет о голоде (трагедия «14 красных избушек»); тему советского голодомора освещают и страницы «Мусорного ветра». В Германии 1933 года не было массового голода, как и не было еще памятников Гитлеру – это реалии советской жизни (см.:Дебюзер Л.Альберт Лихтенберг в «мусорной яме истории» (О литературном и политическом подтексте рассказа «Мусорный ветер») // СФ-1995. С. 244).

Осенью 1933 года рассказ читается в московских журналах. В заполненной 3 января 1934 года справке для Группкома МТП Платонов указал, что рассказ «Мусорный ветер» принят к публикации (Воспоминания. С. 318). 19 февраля 1934 года Платонов отправит рассказ М. Горькому с просьбой напечатать его в альманахе «Год Семнадцатый». 16 марта Горький ответит Платонову: «Рассказ ваш я прочитал, и – он ошеломил меня. Пишете Вы крепко и ярко, но этим еще более – в данном случае – подчеркивается и обнажается ирреальность содержания рассказа, а содержание граничит с мрачным бредом. Я думаю, что этот ваш рассказ едва ли может быть напечатан где-либо» (Литературное наследство. Т. 70. М., 1963. С. 315).

Такыр*

Впервые: Красная новь. 1934. № 9; альманах «Айдинг-Гюнлер» (М., 1934).

Контуры рассказа представляет первая туркменская записная книжка Платонова. Несколько записей о реальном и символическом месте событий: «Мечта о предгорьях Копет-Дага, о берегах Аму, как о прохладном рае. Страшная жизнь на глинистых раскаленных такырах, как на сковородках ада. Даже куст саксаула – куща»(ЗК.С. 132). Такыр(тюрк,ровный, гладкий) – плоская глинистая поверхность пустыни, почти лишенная растительности; весной обычно заливается дождевой водой. Весенний такыр предстает в рассказе как символ двойной смерти (мертвый такыр). В зороастрийской мифологии возникновение пустыни относится ко второму периоду мировой истории – эре смешения добра и зла, до прихода в мир пророка (см.:Рак И. В.Зороастрийская мифология. Мифы древнего и раннесредневекового Ирана. СПб., 1998. С. 100). Прямая отсылка к зороастрийской легенде появляется в повести «Джан»: «Здесь, персы говорили, был ад для всей земли», «всемирный ад». С Персией связан и замысел образа главной героини рассказа: «Из Ирана в Туран пошел поезд»(ЗК.С. 131); «Джумаль не из Персии ли? Не персиянка ли, столь частая женщина туркмена? Увезенная девочкой, еле узнавшая любовь, – или не стоит?»; «Событие может идти на туркменском выходе из Фирюзы»(ЗК.С. 141). Оппозиция Иран/Туран – базовая в зороастризме: Иран – символ царства Ормазда (божества добра, света и мира), покровителя оседлого скотоводства (дома-семьи, растений); Туран – символ царства Ахримана (божества зла, войны, тьмы), покровителя кочевников. Эта оппозиция было воспринята таджико-персидской поэзией, с которой Платонов знакомился в эту пору. Так, в стихотворении «Сердцу» Махтумкули мы находим прообраз драмы персиянки Заррин-Тадж: «Закрыв глаза, держал я путь в Иран; / Судьбой влекомый, я попал в Туран»(Махтумкули.Избранное. Ашхабад, 1960. С. 34).

Первые сомнения, что рассказ «Такыр» отвечает общему направлению советской литературы о социалистическом преобразовании Туркмении, прозвучат в фельетонной заметке «Дремать и видеть наполовину» прозаика Н. Никитина, опубликованной 18 января 1935 года на страницах «Правды». Подобрав фразы из рассказа и смонтировав их по темам любви и смерти, заметив, что рассказ очень смахивает на «литературно не обработанный перевод с персидского и тюркского», рецензент возложил на редакцию «Красной нови» ответственность за публикацию возмутительного рассказа Андрея Платонова (подробно см.:Корниенко Н.«Размышления читателя»: Николай Никитин – рецензент рассказа «Такыр» // СФ-2003. С. 727–740).

О выступлении «Правды» Платонов узнал в Туркмении. Из Москвы он уехал, судя по сводке секретно-политического отдела НКВД от 16 марта, в неплохом настроении, что связывалось с «оживлением литературной деятельности» и «успехом» рассказа «Такыр» среди писателей (см.: СФ-2000. С. 856). «„Такыр“ они очень одобряют, но, по-моему, не вполне (и далеко не вполне) понимают его. Сказывается просто отсутствие квалификации. Но это мне все равно»(Архив.С. 516), – сообщает он 20 января в письме жене Марии Александровне о встрече с писателями Ашхабада. 25 января Платонов узнает о публикации «Правды» и отправляет жене телеграмму: «Телеграфируй немедленно срочной, какая критика. Не отчаивайся» (Архив. С. 518). Впечатление от прочитанной заметки Никитина сохранила записная книжка Платонова: «От страха мне сначала показалось, что у Н. Никитина не одна голова барана, а две головы» (ЗК.С. 166). Пятого марта о рассказе выскажется А. Щербаков в докладе на писательском пленуме. Для оргсектора ССП «Такыр» – это пример проявления в современной литературе антипролетарских настроений «в формах скрытых, тонких и завуалированных» (Второй пленум правления Союза писателей. М., 1935. С. 321).

Летом за «Такыр» вступится «Литературный критик». В письме жене в Крым (от 12 июня) Платонов сообщает, что в журнале идет «положительная статья обо мне» и что ее автор И. Сац «ожидает для себя некоторых неприятностей»(Архив.С. 519). Если, по Щербакову, в рассказе «Такыр» закамуфлированно «проведена философия обреченности людей и культуры», то Сац утверждал обратное, что в истории героини рассказа воплощен высокий гуманистический пафос советской культуры («Эта человечность сурова и воинственна, она далека от мягкости и всепрощения»), доказывал, что именно рассказ «Такыр» предельно ясен в мировоззренческом отношении, в нем нет прежней платоновской порочной «двусмысленности»:

«Но Платонов пишет про женщину из советской Туркмении. Почему же даже там, где он говорит о Джумали, уже десять лет живущей в советских условиях, <…> его рассказ по окраске почти так же мрачен, как в начале? Заключительные слова рассказа разъясняют это: нельзя забывать проклятого прошлого, надо помнить о нем. <…> Недвусмысленность и определенность рассказа „Такыр“ имеет для Платонова большое значение». Правда, финальное обобщение в статье критика выполнено в духе призыва Щербакова к советской критике вовремя ставить вопрос о творческом пути писателя, указывать ему на ошибки и предупреждать их: «В его творчестве были тяжелые ошибки, главным образом в тех сочинениях, которые, будучи по заданию сатирическими, срывались в политически вредное зубоскальство. <…> Сатирические опыты Платонова не удались. Но и в других, хороших и талантливых вещах часто была какая-то неясность, двойственность, которая отклоняла произведение от явственно поставленной перед ним цели. Вот почему ясность „Такыра“, которую мы уже подчеркивали – большая удача для его автора. Эта ясность и прямота сделали „Такыр“ произведением большой художественной силы. Нам в этом рассказе видно то, что может стать опасным для Андрея Платонова. <…> Если глубокий трагизм „Такыра“ станет самоцелью и будет дальше развиваться в некий культ страдания, он неизбежно превратится в идейное декадентство. Настоящий путь откроется для Платонова лишь в том случае, если чувство исторической перспективы, которое, несомненно, есть в „Такыре“, окрепнет и даст писателю умение правильно видеть социалистическую действительность нашей страны»(Сац И.Художественная проза в «Красной нови» (№№ 1-12 за 1934 г.) // Литературный критик. 1935. № 6. С. 203).

Несмотря на развернутую в 1935 году критику «Такыра», Платонов включил рассказ в сборник «Река Потудань» (1937). Поручение Щербакова разоблачить «Такыр» исполнит А. Гурвич, давший в статье 1937 года развернутый анализ рассказа. С формальной точки зрения это не быль, доказывал критик, а «страшная сказка», «трагическая сказка»(Воспоминания.С. 360), главными героями которой являются нищие, рабы и сироты, которых любит автор и над которыми он не устает проливать слезы. Читателя, растолковывал Гурвич, не должен смущать советский финал рассказа, ибо весь образ Джумали выполнен в той же интонации «трагического реквиема», что и дореволюционная реальность: «…образом скорбной женщины, коленопреклоненной перед дорогими могилами, образом женщины в черном платье, с закрытым лицом и с безответной жалобой в сердце, завершается рассказ о раскрепощенной рабыне. Автор вернул Джумаль в пустыню, поверг ее на мертвую землю перед трупами и могилами близких, чтобы еще раз вкусить упоительную горечь обиды и вернуть своему перу художественную силу»(Воспоминания.С. 363, 364).

Семейство*

Впервые: Москва. 1994. № 1. Публикация В. Перхина. Печатается по первой публикации.

Рассказ был предложен Платоновым в журнал «Тридцать дней», где в 1934 году печатался московский рассказ «Любовь к дальнему». Причины отказа в публикации изложил оргсекретарь ССП А. Щербаков. Пересказав сюжет рассказа, он так резюмировал его пафос: «…страданиями он начинается, страданиями кончается. И это все, товарищи, пишется на третьем году второй пятилетки, в дни величайших побед социализма, перед лицом подлинных героев, заседающих в Кремлевском дворце на VII съезде Советов и 2-м Съезде колхозников-ударников, перед лицом легендарных героев гражданской войны, вспоминающих пути своих побед и подготовляющих будущие победы, перед лицом молодой страны, заявляющей на весь мир устами своих лучших сынов: „Как хорошо и радостно жить! Как хорошо и как радостно бороться за еще более прекрасное завтра“» (Второйпленумправления Союза писателей. М., 1935. С. 322, 323).

Московская скрипка*

Впервые: Сельская молодежь. 1964. № 1; под названием «Скрипка» (в сокращении).

Печатается по:Платонов А.Неопубликованное // Звезда. 1999. № 8. Публикация Е. Колесниковой.

Камертоном рассказа является стихотворение Н. Гумилева «Скрипка» (книга «Жемчуга», 1909–1910, посвящено В. Брюсову), большой фрагмент которого появляется в записной книжке Платонова 1934 года, времени первой туркменской поездки (см.:ЗК.С. 151, 152). Рассказ предлагался Платоновым в журнал «Тридцать дней». В докладе на пленуме А. Щербаков приводил фрагменты рассказа в качестве примера декадентско-символистского понимания смысла искусства: «Центральной идеей рассказа является старая, затрепанная, затасканная идея о том, что искусство стоит вне политики, что оно живет по своим собственным законам, не подчиняющимся людям, и не поддается руководству»; «…идейка старая, затрепанная и затасканная, и вытаскивать ее в 1935 г., по меньшей мере, неумно»; «И должны мы еще сказать: жалок путь писателя, цепляющегося за старые, обветшалые, разбитые жизнью идейки. Мы обязаны предупредить таких писателей: делайте еще и еще усилие, перестраивайтесь, подравнивайтесь под общий фронт советской литературы, мы вам в этом всячески поможем, а иначе скоро читатель просто забудет о вас» (Второйпленумправления Союза писателей. М., 1935. С. 321–323).

Глиняный дом в уездном саду*

Впервые: Красная новь. 1936. № 1; под названием «Нужная родина».

Первое название – «Круглое сиротство». Под этим названием рассказ в 1935 году читали в «Колхознике», решение о публикации принял курирующий журнал М. Горький: «Унылый романтизм этот „Колхозник“, не годится» (См.:Анненский.С. 16). В редакции «Круглого сиротства» рассказ имел другой финал, снятый в версии «Нужной родины»: «Он нигде не встретил живыми отца и мать, их могилы наверно давно загромоздили где-то великие строения, и он перестал искать их. Выросши большим, мальчик понял, что многие мысли и чувства осуждены на то, чтобы их носить только в своей груди и спрятать затем вместе с собой где-нибудь в терпеливой темной земле» (РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 45, л. 20).

Первые записи к рассказу появляются в записной книжке 1934 года. Рефлексия над собственной писательской судьбой корреспондирует в них с развитием сквозного мотива рассказа о «мерах борьбы с безуспешной жизнью»:

«Назв<ание> курса лекций (5 лекций по 15 р. в час) – „Плодотворная борьба с безуспешной жизнью“»(ЗК.С. 147);

«Рассказ:

Меропр<иятия> по борьбе с безуспешной жизнью»(ЗК.149);

«Великая проблема воробья. Семеен, свободен, дохнет в неволе, а летает по одному аршину. А нужна ему почти бесконечность»(ЗК.С. 153).

Среди экзотических изобретений героя рассказа, развивающего чевенгурский мотив делания «ненужных» вещей, оказывается и и новый тип весов инженера А. Платонова. В бесприютной и сиротской жизни Якова Саввича, как и изобретающего деревянные сковородки Захара Павловича («Чевенгур»), это не утилитарная, а философско-созерцательная сфера его жизни, те минуты свободы, что подчинены не прагматике жизни, а вечному в ней – «бесполезному и загадочному…»

Записи о воробье трансформируются в размышления Якова Саввича о сущности свободы. В мифологическом мире «животных и растений» Платонова воробей занимает то необыкновенно высокое место, которое отводится ему Евангелием, – птица бедных. Этот «герой» мелькнет на страницах «Чевенгура», где с ним сравнивается русский мужик: «На земле могут погибнуть от долгих уныний и невзгод все нежные создания, но такие живородные существа, как мужик и воробей, останутся и дотерпят до теплого дня». Печальная притча о воробье, представляющая платоновскую метафизику элитарного и народного искусства, явно диссонировала с идеологией советской литературы. Глубинный философский пласт рассказа прочитает критик А. Гурвич, не без основания соотнеся экзотические изобретения героя с эстетической позицией Платонова и усилением лирического начала в его рассказах 1936 года: «Кружка с откидным дном есть тот конечный вздор, тот абсурд, который необходим душе ущемленного платоновского кустаря как протест против всякой зависимости от целесообразности.

Свобода понимается им не как осознанная необходимость, а, наоборот, как необходимость игнорируемая. <…> Пустая жестянка нужнее людям, чем вода, чем хлеб насущный, чем кров, чем предметы, без которых немыслимо физическое существование человека; пустая жестянка важнее, потому что она душа. Вот откуда возникла у Якова Саввича бредовая фантазия сделать кружку с откидным дном»(Воспоминания.С. 391, 392).

Третий сын*

Впервые: Красная новь. 1936. № 1.

В 1936 году рассказ был переведен на французский и английский языки (см.: Интернациональная литература. 1936. № 4).

28 января ответственный редактор «Красной нови» критик В. Ермилов сообщал Платонову: «…твой рассказ в первом номере пользуется широкой популярностью»(Воспоминания.С. 474). «Этот рассказ-лучшее, что есть в рецензируемой книге журнала, – писал И. Сац в восторженном отзыве на рассказ „Третий сын“. – В нем звучит глубокое убеждение, что подлинная сила, глубина чувства принадлежит людям, которых только и можно назвать настоящими коммунистами» (Литературное обозрение. 1936. № 4. С. 40). После выхода книги «Река Потудань» оценки рассказа будут другими: «фарс», юродство, «порочная философия» (название статьи Б. Илюшина в «Комсомольской правде» от 17 сентября); «фальшивый гуманизм» (название статьи критика Б. Костелянца в журнале «Звезда», 1938, № 1) и т. п. Отзыв Гурвича на рассказ «Третий сын» небольшой (возможно и потому, что рассказ опубликован в том же журнале, что и статья критика), но вполне определенный: Платонов «открыто тенденциозный писатель», что проявилось в противопоставлении «здоровых» сыновей, не коммунистов – третьему сыну, коммунисту, наделенному болезненным отчаянием. «Зачем понадобилось Платонову объявлять третьего сына коммунистом в рассказе, в котором общественная деятельность и политические убеждения совершенно не освещены? – спрашивал Гурвич и давал ответ: „…в лице третьего сына Платонов по-своему решает этическую проблему коммунизма. Фактически же под флагом коммунизма автор возвеличивает и утверждает здесь своего старого, излюбленного героя“»(Воспоминания.С. 378).

В 1938 году за рассказ «Третий сын» вступится В. Ермилов в развернутой рецензии на книгу А. Гурвича «В поисках героя» (1938), куда вошла и статья критика о Платонове 1937 года. Отметив, что статьи Гурвича отличает «правильная принципиальная установка», Ермилов сетовал, что художественный феномен рассказов Платонова 1936 года оказался не понят критиком: «Субъективизм Платонова приводит к тому, что его творчество нельзя рассматривать как изображение действительности. Это, по сути дела, использование формы художественной литературы для проповеди. Проповедник, рассматривающий притчи о блаженстве самоотречения, нищенства, убожества и знающий, как все это может быть послано к черту „Частным Макаром“, – таков А. Платонов, писатель, который так странно и обидчиво растрачивает свое дарование. Нельзя согласиться с оценкой, которую Гурвич дает таким рассказам А. Платонова, как „Третий сын“ и др. Здесь творчество писателя догматически „подтягивается“ к идее статьи. В образе „третьего сына“ нет той враждебности к жизни, которую видит Гурвич. <…> Мы хотим верить тому, что талантливый писатель, автор статьи о А. С. Пушкине, проникнутой подлинным гуманизмом, художник, который, несмотря на все, любит человека, – Платонов не сможет задержаться на позициях „ложного гуманизма“, лишенного настоящей любви к человеку. Статья Гурвича об А. Платонове имеет несомненно принципиальное значение. Тем советским писателям, в произведениях которых проскальзывают „жертвеннические“ представления о советских людях как о существах „временных“ и неполноценных, было бы полезно подумать над смыслом произведений А. Платонова. Они очень наглядно, в сжатой форме притчи, как бы подводят итог всем „жертвенническим“ мотивам, звучащим в нашей литературе»(ЕрмиловВ. Заметки о нашей критике // ЛГ. 1938. 20 сент. С. 3).

Бессмертие*

Впервые: Колхозные ребята. 1936. № 4; под названием «Красный Лиман» (в сокращении; переложение для детей); Литературный критик. 1936. № 8. Также вошел в книгу «Железнодорожный транспорт в художественной литературе» (М.: Трансжелдориздат, 1939).

Печатается по публикации в журнале «Литературный критик».

Прототипом главного героя рассказа стал закрепленный за Платоновым 27 января 1936 года реальный «герой» железнодорожного транспорта – начальник станции Красный Лиман Донецкой железной дороги Эммануил Григорьевич Цейтлин (1901–1941), награжденный в 1935 году орденом Ленина. Для написания рассказа Платонов использовал биографический материал книги «Люди великой чести» (1935) и сообщения газеты «Гудок», где часто печатались материалы о работе Донецкой железной дороги, которая была призвана стать образцовой в СССР (начальник дороги Н. И. Левченко упоминается в рассказе). В создании образа начальника станции Платонов строго следовал указаниям «командарма транспорта» Кагановича. Приказом наркома от 19 марта 1935 года «О борьбе с крушениями и авариями на железной дороге» вся полнота ответственности за жизнь на станции и состояние дороги возлагалась на начальников станций (См.: Гудок. 1935. 20 марта). Два великих «машиниста» сформулировали и главную «гуманистическую» идею коллективного труда о героях железнодорожного транспорта. «Из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным и самым решающим являются люди, кадры» (И. Сталин); «Люди у нас есть, и замечательные. <…> Надо только уметь их выдвигать и обучать» (Л. Каганович) – эти лозунги украшали страницу «Люди железнодорожной державы», посвященную годовщине революции и награждению высокими правительственными наградами железнодорожников-стахановцев (Гудок. 1935. 7 нояб. С. 3).

Рассказ «Бессмертие» был написан сразу после получения задания. В письме жене от 12 февраля 1936 года со станции Красный Лиман Платонов сообщает о встрече с Э. Г. Цейтлиным: «Цейтлин человек умный <…> очень похож на свой образ в моем рассказе» (Архив. С. 531). Поездка в Красный Лиман связана с работой Платонова над киносценарием «Красный перегон», сюжетной основой которого послужил рассказ «Бессмертие». В феврале рассказ читается в московских журналах. 21 февраля рассказ поступил в редакцию альманаха «Год Девятнадцатый», его начали читать члены редсовета. 29 февраля за публикацию высказались П. Павленко и Вс. Иванов. По таблице движения рукописи можно понять, что 23 февраля рукопись взял для чтения ответственный секретарь альманаха Г. Корабельников, 29 марта она была передана М. Горькому. Решение Корабельникова и Горького нам неизвестно (оба в 1935 году не раз высказались о написанном Платоновым не в его пользу), но вряд ли оно было положительным, о чем свидетельствует помета, что рукопись находится «среди отклоненных» (РГАЛИ, ф. 622, on. 1, ед. хр. 12). Не дождавшись решения редколлегии альманаха, Платонов отдает рассказ в журнал «Колхозные ребята» (в данной публикации, как и в первой редакции, герой выступал под своей фамилией Цейтлин; также сохранен реальный топоним). В эти же месяцы рассказ читают и обсуждают в правлении Союза писателей, где он получает абсолютную поддержку. 10 марта на общемосковском собрании писателей, устроенном в связи с редакционными статьями «Правды» о формализме и натурализме, секретарь ССП В. Ставский говорит о работе редколлегии книги «Люди железнодорожной державы» и о рассказе «Бессмертие» как примере для подражания: «Рассказ талантлив, написан по материалам жизни. <…> В рассказе есть потрясающее место: разговор Цейтлина с наркомом. <…>Слушаярассказ, мы чувствовали, что человек понял материал, хочет работать. Это не поденщина, а настоящая работа» (О формализме и натурализме в литературе // ЛГ. 1936.15 марта. С. 3).

В редакционном предисловии «Литературного критика» к публикации рассказа также особо отмечалась сцена разговора теперь уже Левина с Кагановичем: «…Андрей Платонов сумел с неотразимым очарованием и убедительностью передать образ одного из лучших людей партии, одного из лучших строителей социализма» (Литературный критик. 1936. № 8. С. 110).

Однако не все читавшие «Бессмертие» в 1936 году восприняли рассказ как мировоззренческий поворот Платонова. Так, на обсуждении рассказа «Среди животных и растений» прозвучало: «Хотя речь идет о бессмертии, но и здесь ярко чувствуется тема мучительства, сострадания к людям», «он берет мучение в плане мучения» (критик С. Малахов); «Я слышал „Бессмертие“ и читал его, которое здесь превозносили. Что представляет собой это произведение? В центре произведения стоит Елеазар, который воскрес из мертвых. У этого человека (героя рассказа, Левина. –Н. К.)душа распалась прежде, чем она сложилась» (критик С. Пакентрейгер).

Но в целом ситуация вокруг «Бессмертия» оставалась благополучной. В записке В. Ставского «Что мы имеем после съезда» (октябрь 1936 года) рассказы Платонова упоминаются в числе достижений советской литературы: «Рассказы А. Платонова „Бессмертие“, „Фро“, – автор долго и по-настоящему изучал материал транспорта. Хорошие рассказы» (РГАЛИ, ф. 631, оп. 15, ед. хр. 135, л. 59). Высокая оценка рассказа «Бессмертие» была подтверждена и в докладе В. Ставского на пленуме ССП в 1937 году.

Это была беспрецедентная ситуация в литературной биографии Платонова.

Однако именно идеологически не проблемный рассказ «Бессмертие» послужит кристаллизации позиций лагерей критики, между которыми после смерти Горького разворачивается беспощадная борьба вокруг понимания метода социалистического реализма, народности, положительного героя и советского гуманизма. В октябре 1937 года в юбилейном номере «Литературного критика», посвященном 20-летию революции, печатается статья ведущего теоретика и критика журнала Г. Лукача «Эммануил Левин», в которой герой рассказа «Бессмертие» поставлен в ряд с другими «героями советской литературы»: Любовью Яровой К. Тренева, Вершининым Вс. Иванова, Давыдовым М. Шолохова, Павлом Корчагиным Н. Островского. Главное положение Лукача: «Человека „готового“, законченного, стопроцентно противоположноговсемустарому, не существует в жизни. Бытие нового человека – в его становлении. Он формируется, преодолевая как во внешнем мире, так и в себе самом тяжелое наследие классового общества, прежде всего в решающих областях жизни, выполняя поставленные перед ним историей задачи необходимыми, а потому и единственно возможными сейчас способами» (Литературный критик. 1937. № 10. С. 55). Этим требованиям реалистического искусства отвечает рассказ Платонова, герой которого Левин находится на пути «социалистического возрождения» и потому отражает общие проблемы «Современного переходного периода».

Победа Платонова, считает Лукач, состоит в том, что он создал «жизненный литературный образ» героя современности, со всеми его противоречиями, внутренними конфликтами душевной жизни. Критик остановится и на главной «жизненной проблеме» Левина, природе характерного для всего облика героя аскетизма и «аскетической печали», прочитывая их через проблематику социалистического идеала будущего (коммунизма). В героической позиции Левина, как и в его «ложном» взгляде на современного человека как на несовершенное, «преходящее явление», отразилась тоска по недостижимому в настоящем идеалу, однако, делает замечание критик, «недооценивая себя, он бессознательно и против воли – недооценивает и тот социализм, которому он так страстно предан, которому он ежеминутно жертвует всей своей жизнью» (Там же. С. 62).

Лукач не делает из этой черты «живого человека нашего времени» никаких политических выводов. Эти выводы сделает А. Гурвич, посвятив целую главу своей статьи рассказу «Бессмертие». В отличие от Лукача он прочитает образ Левина в контексте всего творчества писателя, проведет убедительные параллели между героем-коммунистом 1936 года и другими платоновскими «душевными бедняками» и не обнаружит между ними никакого мировоззренческого отличия: «За спиной Левина стоят все нищие и сироты, которых мы встречаем в рассказах Платонова. Вспомним сироту-скитальца Сашку, Александра Дванова, этого душевного бедняка, „душевного“ коммуниста.Разве не его котомку несет в своих руках Левин как знамя жертвенности и самоотречения?Рассказ „Бессмертие“ написан через десять лет после „Происхождения мастера“ (опубликованная в 1929 году первая часть романа „Чевенгур“. –Н. К.),но образ Левина ничем не отличается от хорошо знакомого нам Александра Дванова. Вместе с котомкой Дванов передал Левину все свои чувства и мысли. Это один человек, их отличают только имена и возраст»(Воспоминания.С. 380).

Судьба Э. Г. Цейтлина сложилась трагически. С 1938 года он работал в аппарате Центрального Управления движения Наркомата путей сообщения; арестован 1 сентября 1939 года по сфабрикованному «делу» антисоветской правотроцкистской организации; расстрелян в 1941 году. В последующих публикациях рассказа имя наркома путей сообщения Л. Кагановича было снято.

Среди животных и растений*

Впервые: Колхозные ребята. 1936. № 12; под названием «Стрелочник» (переложение для детей); Индустрия социализма. 1940. № 4; под названием «Жизнь в семействе» (вторая редакция).

Печатается по: Россия. 1998. № 1.

Рассказ писался для книги о героях-железнодорожниках. Иван Алексеевич Федоров – стрелочник станции Медвежья Гора, ударник с 1932 года; в марте 1935 года, рискуя жизнью, предотвратил аварию на железной дороге, «воткнул в скат доску, которая сбила его с ног. Упавшему тов. Федорову вагоном переехало руку, но вагон все же был остановлен, и неминуемая авария предотвращена» (Люди великой чести. М., 1935. С. 64). 26 марта 1936 года датируется командировочное удостоверение Платонова на станцию Медвежья Гора Кировской железной дороги – «для беседы с орденоносцем тов. Федоровым» (РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 16, л. 9, 10). В первой редакции рассказа о стрелочнике Федорове, который был написан уже в апреле 1936 года и тогда же предложен в альманах «Год Девятнадцатый», отсутствует собственно героический эпизод. Возможно, встреча с реальным прототипом не дала писателю тех впечатлений, которые требовались для книги о героях-железнодорожниках. Некоторые наброски к рассказу в записной книжке (см.:ЗК.С. 187) тому подтверждение. Платонову рассказ возвращают, он пишет вторую его часть – о подвиге Федорова – и в начале мая отдает рассказ в журналы «Октябрь» (здесь он называется «Жизнь в семействе») и «Новый мир» (название – «Среди животных и растений»). «Октябрь» принимает рассказ к публикации, на машинописи «Нового мира» значится: «Набор приготовить к 26-ому мая». Однако оба журнала предлагают доработать рассказ. 16 мая главный редактор «Нового мира» И. Тройский писал Платонову: «Дорогой тов. Платонов! Рассказ Ваш – „Среди животных и растений“ – написан прекрасно. Сдаю его для очередной книги журнала и Вас поздравляю с успехом. Г. Санников (член редколлегии „Октября“. –Н. К.) мне передавал, что „Среди“ Вы относили (нрзб.: в „Октябрь“. –Н. К.) и не хотите печатать. Зря. Поправки, о которых я говорил, не меняют основной идеи рассказа и не ослабляют рассказа. Если хотите, давайте я внесу эти поправки, и Вы увидите, что Ваши опасения ни на чем не основаны. Жму руку» (РГАЛИ, ф. 2124, оп. 1, ед. хр. 24, л. 21, 22). Приведем лишь некоторые предложения редактора, сохранившиеся в новомирской машинописи (курсивом обозначен текст к сокращению или исправлению):«Ему было злобно, что он не знает науки,не ездит в поездах с электричеством,не видел Мавзолея Ленина…»; «И старик сразу пустил радио… где звучат голосавеликих людей, которые трясут всей судьбой»;«…и играть повсюду в красных уголках новый репертуар, кромесумбура, осужденного в центральных газетах»;«…ты станешь знаменитойстраннойженщиной» и т. п. Письмом от 13 июня Платонова пригласили в редакцию «Нового мира» для разговора о рукописи рассказа (РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 24, л. 23) и, очевидно, тогда же ему вернули машинопись, испещренную редакторскими пометами. В марте на московском собрании писателей Тройского нещадно критиковали за редакционную политику журнала, и он, скорее всего, не хотел рисковать с публикацией Платонова. Записная книжка Платонова 1936 года сохранила писательскую реакцию на историю публикации рассказа в «Новом мире»: «И. М. Тройский – он не боится падающей луны („мы ее разнесем в прах, в газ – у нас величайшая наука и техника“) – и боится вши, фразы etc., от которой будто бы может погибнуть 1/6 суши. Мировой человек, всеобщий»(ЗК.С. 187).

Тринадцатого июля 1936 года рассказ обсуждали в ССП авторы книги о героях-орденоносцах железнодорожного транспорта (см.:Воспоминания.С. 327–347). Общее мнение: Платонов отступил от самой фактуры героического материала, в результате чего тональность рассказа оказалась в духе прежнего платоновского мировоззрения: «Когда Платонов писал свое „Бессмертие“, он сделал его очень хорошо. В этой же вещи нет человеческого спокойствия; здесь дано много мелких элементов, которые портят рассказ, возьмите патефон, костюмы – это принижает героев, а эти люди имеют право быть хорошими. <…> Платонов является одним из сильных наших писателей. У него жалостное отношение к миру» (В. Шкловский); «Недостатков здесь довольно много. Причины недостатков лежат именно в тональности этой вещи. У Платонова есть свое мировоззрение. Платонов это писатель со своими взглядами на мир, и очень невеселым взглядом на мир. Взгляд на мир, свойственный Платонову, проник и в эту вещь. <…> в самой жизни героя нет ничего радостного, нет никакой радости и перспективы. У стрелочника радость в жизни отсутствует. Радость произошла потому, что произошла случайность, человек совершил подвиг, причем подвиг не такой, к которому он готовился, а простая случайность. Могло получиться так, что вагон, который выпущен по его вине, не был бы им задержан, и вместо ордена он получил бы наказание. Он выпустил вагон и сам его остановил. <…> Прочитают этот рассказ сотни и тысячи людей и подумают: А что, если бы не было этогослучая?Что, если бы он не упустил вагона, или упустил и потом не поймал» (критик Ф. Левин); «Мы стараемся сейчас у нас на транспорте привить такой здоровый железнодорожный патриотизм и любовь к железнодорожному транспорту среди всего советского народа, каким пользуется Красная Армия. Такой рассказ должен наводить тоску на тех, кто работает на железнодорожном транспорте, а тот, кто не работает, ни за что не пойдет работать на железнодорожный транспорт. <…> Второй вопрос: хорошо, что он (герой рассказа. –Н. К.)возле захолустной станции, хорошо, что даже там такие детали имеются, как радио, потому что радио действительно может сыграть большую роль в воспитании людей. Это тоже очень хорошо. Но скверно, что в этой захолустной станции нет перспектив. В таком виде рассказ не то, чтобы пользу, а даже скорее может принести вред. <…> Когда прочитали этот рассказ до конца, то не чувствуется, что это конец рассказа. Получается по рассказу так, что и получение ордена не является для него радостным событием. Все это у него получается крайне безрадостно» (представитель политуправления НКПС).

Неуместными и непозволительными были признаны многочисленные в рассказе иронические реплики в адрес советских писателей, Союза писателей и дискуссии о формализме в искусстве. Старт кампании борьбы с формализмом был дан 26 января 1936 года редакционной статьей в «Правде» «Сумбур вместо музыки» (об опере Д. Шостаковича «Катерина Измайлова»).

В пору написания рассказа в Союзе писателей (весь март) проходили собрания на тему формализма и натурализма в литературе, на которых на заданную «Правдой» тему высказались почти все известные писатели (дневник дискуссии печатала ЛГ).

Платонов не присутствовал на этих собраниях, но откликнулся в рассказе почти на все обсуждаемые московскими писателями темы.

Рассказ для книги о героях-железнодорожниках не подходил. Это было очевидно всем его читавшим. К концу обсуждения Платонову посоветовали радикально переработать рассказ. Платонов рассказ переписал.

Чтобы снять главное обвинение – несоответствие персонажа подлинному орденоносцу И. А. Федорову, – писатель дает ему вымышленное имя – Сергей Семенович Пучков; будет сокращены и переписаны многие сцены рассказа, вызвавшие на обсуждении резкую критику; снижается идеологическая напряженность стиля: «Ему былозлобно(стало: „обидно“. –Н. К.), что он не знает науки, не ездит в поездах с электричеством, не виделМавзолея Ленина(стало: „Москвы“. –Н. К.)…»; «Радио теперь заиграло. С обмиранием сердца слушали люди в деревянной избе далекуюроскошную(стало: „увлекательную“. – ЯК.)жизнь» и т. п.

После переработки Платонов вернет рассказу название «Жизнь в семействе». На публикацию рассказа в журнале «Колхозные ребята» Платонов откликнется письмом в редакцию, в котором скажет, что доработка и переработка его рассказа более походит на «брак», и напомнит, что он «категорически требовал снять рассказ и не печатать вовсе» (Литературное обозрение. 1937. № 6. С. 61).

В новой редакции рассказ будет опубликован в 1940 году. В настоящем издании печатается первая редакция рассказа, не увидевшая свет в 1936 году.

Фро*

Впервые: Литературный критик. 1936. № 8.

Сюжет «Фро» (первое название «Дальний Восток») разрабатывался в начале 1936 года также в киносценарной форме, где главная героиня имела имя Арфа-Марфа; несколько иной была и биография любимого мужа Фро, железнодорожника Федора, который был осужден, сослан на Дальний Восток, оправдан и вернулся к любимой жене (киносценарий «Воодушевление, или Пусть нам завидуют боги»).

Рассказ в апреле читали в «Новом мире» (поступил в редакцию 14 апреля) и возвратили Платонову. Он предлагал «Фро» также в альманах «Год Девятнадцатый», однако и там рассказ не приняли: поступил 20 апреля, вернули автору 29 мая (см.: РГАЛИ, ф. 622, on. 1, ед. хр. 12).

Очевидно, что смущали в рассказе не только всегда странные платоновские герои, но главным образом издевательская пародия на одно из ведущих направлений в работе Союза писателей конца 1935 – начала 1936 года по созданию народных песен. Этой работой занималась секция эстрадной драматургии, с 1935 года начал выходить журнал «Клуб», где постоянно печаталась писательская продукция для рабочих и колхозных клубов. На совещаниях звучало, что народные песни для народа создавать трудно, к тому же народ их не поет, да и создавать их некому, принимались обязательства и т. п. Репертуар «хора затейников» в рассказе представляет многотрудную работу секции музыкальных драматургов по созданию советских песен «радости», которые «бормочет» и под которые вслед за затейниками мучается «ради радости» платоновский народ. Слова «песен» Платонов позаимствовал из формальных элементов многообразных моделей «производственных» и «народных» песен о «счастливой» и «веселой» молодежи, созданных на рубеже 1935–1936 годов: «Марш воздушного комсомола», «Марш железнодорожников», «Марш веселых ребят», «Капитаны воздушных морей», «Песня водолаза», «Песенка о капитане», «Жить стало лучше», «Песня парашютистов» и т. п. Соревнуясь, поэты писали песни на одни и те же темы, отсюда десятки песен с одним названием для железнодорожников, летчиков, водолазов, капитанов. В песне о елке, реабилитированной в СССР накануне 1936 года, предугадано и это направление работы советских поэтов-песенников.

Гурвич, посвятивший рассказу «Фро» отдельную главу, проницательно заметил, что Фро, как и автор рассказа, любит совсем другие песни и другие мелодии, которые совсем не случайно пронизывают все повествование: «слабые голоса» природы, «скромную мелодию» губной гармоники мальчика. И вывод: «В этом рассказе вопрос о том, какая сила победит в жизни, Платонов не оставляет открытым. Победит тихая песня мелкой, ничтожной птички, сколько бы ни душила ее общественная трудовая жизнь. Скромная мелодия мальчика-музыканта есть музыкальное повторение рассказа „Фро“, именно эта мелодия спета в нем и Платоновым»(Воспоминания.С. 400). Все писавшие о «Фро» современники Платонова видели идеологический порок рассказа в том, что автор не нашел соединения личного и общественного в жизни советских людей и написал апологию мещанства. «Вольно или невольно, автор как бы утверждает, что революция, общественные интересы, долг губят, подавляют любовь. Такая идея рассказа делает талантливый рассказ реакционным», – писал А. Бек в 1952 году в рецензии на первый посмертный сборник Платонова (РГАЛИ, ф. 1234, оп. 17, ед. хр. 773).

Река Потудань*

Впервые: Платонов А. Река Потудань. М., 1937.

Первые записи к рассказу появляются в записной книжке 1936 года среди набросков к произведениям современной железнодорожной тематики. В одном из них – «Рассказ об отце (1919 г.): негорящие спички»(ЗК.С. 183) – обозначен вектор движения к переосмыслению финала судьбы главного героя романа «Чевенгур» Саши Дванова в русле общей концепции «возвращения» в рассказах 1936 года. В 1936 году Платонов предлагал рассказ в журнал «Знамя», рассказ был отклонен редакцией с краткой резолюцией: «Рассказ не пойдет. В архив».

Рассказ, давший название книге, вызвал шквал погромной критики. Платонова обвиняли в извращении сущности социалистического гуманизма, в ревизии христианства, в неверной трактовке темы любви: «Под прикрытием внешнего правдоподобия, а нередко и без этого прикрытия автор настойчиво, от рассказа к рассказу, навязывает нашей современности чуждые ей конфликты, нашим людям – несвойственные им страдания и „радости“. <…> Что можно найти верного и привлекательного в той обывательской „человечности“, с точки зрения которой здесь решаются все эти вопросы, в этом воспевании аполитичности и маленькой личности, либо вечно одинокой, либо находящей радость в слиянии с себе подобной, в идее жизни, „повторяющейся по кругу“?» – вопрошал критик Б. Костелянец о трудном пути Никиты Фирсова к дому и любимой жене. Для автора статьи «Фальшивый гуманизм» в жизненной проблеме героев «Реки Потудань» проявилось упрямое следование Платонова «дурным традициям декадентской и индивидуалистической литературы» (Звезда, 1938. № 1. С. 255, 256).

В декабре 1937 года к литературной критике присоединились представители рабочей критики, участники обсуждения книги «Река Потудань» в ЛГ: «Мне казалось, что автор галлюцинирует. Непонятно, почему Фирсов, герой рассказа, участник гражданской войны, так безнадежно покорен каким-то болезненным теориям? Скорее так любить может неврастеник, хлюпик, а не сын народа. А ведь общеизвестно, что „никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить“» (См.:Воспоминания.С. 419).

Семен (Рассказ из старинного времени)*

Впервые: Красная новь. 1936. № 11.

Первые названия – «Старинное время», «Вся жизнь». С 1927 года Платонов постоянно возвращался (в письмах и записных книжках) к замыслу написать рассказ из своего детства, делал наброски. Биографическими чертами наделен и мальчик Семен, как и автор, старший в многодетной рабочей семье. В 1936 году вопросы детской литературы постоянно обсуждались в ССП, новое направление детской литературы определялось принятой концепцией народности советской литературы и отказом от вульгарно-социологической концепции истории России.

Не без оснований критик Гурвич увидел во втором названии («Рассказ из старинного времени») идеологическую диверсию – стремление Платонова провести свое «порочное» мировоззрение под флагом борьбы с вульгаризаторами русской истории, списав все свои идеологические грехи на дореволюционное время: «Это, как с самого же начала предупреждает автор,„рассказ из старинного времени“,то есть рассказ, освобождающий автора от необходимости принести своим героям избавление, намечать их светлое будущее»; «Нетрудно убедиться, что Семен – это все тот же, единый во всех произведениях Платонова, мальчик-сирота, проявляющийся в разных рассказах лишь под разными именами или безыменным, как в „Нужной родине“»(Воспоминания.С. 374).

Через десять лет о рассказе «Семен» выскажется редактор В. Ермилов, причислив опубликованное им в 1936 году произведение к «клеветническим рассказам» Платонова: «Надоела вся манера „юродствующего во Христе“, характеризующая писания Платонова. <…> И разве не является своеобразным гиньолем эта химера, выдуманная А. Платоновым, – этот страшноватый мальчик-старичок, изрекающий детскими устами отвратительно пошлую „мораль“! И мальчиков таких мы тоже встречали в декадентской литературе… Да и у А. Платонова в его довоенных рассказах попадались страшноватенькие дети – вспомним рассказ „Семен“, где изображен мальчик, вообразивший себя женщиной, домашней хозяйкой. Он носит женский фартучек и вообще представляет собою маленького психологического уродца. Советский народ дышит чистым воздухом героического ударного труда и созидания во имя великой цели – коммунизма»(Воспоминания.С. 473).

Любовь к Родине, или Путешествие воробья*

Впервые: Неделя. 1966. 8-14 мая.

Первые названия – «Тверской бульвар», «Путешествие воробья». Центральная идея рассказа сформулирована в записной книжке 1936 года: «Рассказ „Тверской бульвар“ – о воробье, унесенном ветром в рай и возвратившемся оттуда»(ЗК.С. 187). В 1936 году Платонов предлагал рассказ (под заглавием «Путешествие воробья») в московские журналы. В возвращенную журналом «Знамя» машинопись он впишет новый финал, строки которого комментируют и подтверждают базовую в его эстетике оппозицию жизни и искусства: «…положил скрипку и заплакал,потому что не все может выразить музыка и последним средством жизни и страдания остается сам бедный человек»(РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 83, л. 24).

Старик и старуха*

Впервые: Знамя. 1937. № 5. Печатается по первой публикации.

Набросок к рассказу появляется в записной книжке 1935 года (см.:ЗК.С. 161); в рассказе город Покров будет заменен на Крест, перенесенный из неоконченного рассказа «Черноногая девчонка»; из этого же рассказа будут взяты и некоторые биографические детали для образа старика (опубл.:Творчество-2000.С. 282–287. Публикация Е. Колесниковой).

А. Гурвич оценил рассказ как самый яркий пример авторской патологии, эротомании, психологического и идеологического разложения писательской манеры Платонова: «Мертвая старуха, мертвый мальчик, половая близость стариков – все это под флером умилительной, проникновенной человечности» (Воспоминания. С. 404). После 1937 года рассказ никогда в СССР не переиздавался; впервые – на Западе (см.:Платонов А.Старик и старуха. Потерянная проза / Сост. Ф. Левина. Мюнхен, 1984).

На заре туманной юности*

Впервые: Новый мир. 1938. № 7; под названием «Ольга»; сб. «На крутом уклоне» (М.-Л., 1938); под названием «На крутом уклоне» (в сокращении).

Рассказ был подвернут сокрушительной критике в рецензии в июльском номере журнала «Новый мир»: «Разочарование вызывает рассказ Андрея Платонова „Ольга“. Снова и снова увлекает в нем автора излюбленный мотив обреченности. Четырнадцатилетняя девочка Ольга потеряла в одну ночь отца и мать. Перед нами с первых же строк предстает обычный платоновский ущербный персонаж: девочка глубоко несчастна и невыразимо одинока. <…> Действия ее машинальны, мысли покорны. И сам автор, рассказывая о девочке, сохраняет удивительное бесстрастие; что ж делать, так уж устроен мир! <…> Безнадежное одиночество! В этом мире каждый исполнен равнодушия к чужим страданиям, ибо у каждого хватает собственных бед. Так было, так будет, и нет причин возмущаться, остается лишь тихо покориться законам жизни человеческой и рассказывать об этой печальной, суровой жизни голосом спокойным и бесстрастным. <…> Весь рассказ, вся эта мрачная история Ольги, одиноко бьющейся за скромное счастье свое, звучит нестерпимо фальшиво…»(Эрлих А.«Новый мир» // ЛГ. 1938. 20 авг. С. 3).

В описаниях «хождений Ольги по мукам», отмечал А. Чаковский, отразилось свойственное Платонову стремление «выразить мировую скорбь, общечеловеческое страдание как незыблемые основы жизни»: «Платонов склоняется над выдуманным им же страданием, искажая до неузнаваемости идейное содержание социалистической действительности. У Платонова нет роста самосознания человека, даже в те годы, когда происходит общий процесс духовного и интеллектуального формирования. Ребенок по годам у него старик по ощущениям» (Отзыв 1952 г. на книгу избранных произведений А. Платонова // РГАЛИ, ф. 1234 (изд-во «Советский писатель»), оп. 17, ед. хр. 773. Книга не была опубликована).

Старый механик*

Впервые: Тридцать дней. 1940. № 11–12; Гудок. 1945. 30 сент.; под названием «Жена машиниста» (в сокращении).

Юшка*

Впервые: РТ (Радио-Телевидение). 1966. № 17.

Родина электричества*

Впервые: Индустрия социализма. 1939. № 6.

Печатается по автографу: Страна философов, 2006. С. 745–759. Публикация М. Платоновой. Подготовка текста Н. Корниенко.

13 апреля Платонов заключил договор с журналом «Индустрия социализма» на рассказ с условным названием «Первая советская электростанция» (см.: РГАЛИ, ф. 2124, on. 1, ед. хр. 15, л. 35); 28 апреля подписал договор с издательством «Индустрия социализма» на публикацию в одноименном журнале пьес и двух рассказов. Журнал начал выходить в 1939 году в издательстве газеты «Индустрия социализма» (орган Народного комиссариата тяжелой промышленности). Центральные задачи нового журнала были сформулированы в специальном обращении «К читателям», которым открывался первый номер журнала: «…показать в художественных произведениях нового, советского человека, отобразить колоссальные сдвиги, происшедшие в нашей стране на базе создания в кратчайшие сроки изумительной, несокрушимой твердыни, какой является индустрия социализма. <…> показать значение тяжелой промышленности как основы индустриализации страны в целом, электрификации колхозных деревень». Не менее важной была и другая задача, уже ставившаяся М. Горьким при организации глобального проекта «Истории фабрик и заводов»: «…приблизить к тяжелой промышленности работников литературы и искусства. Инженеры человеческих душ должны знать жизнь и работу инженеров и стахановцев индустрии…» (Индустрия социализма. 1939. № 1. Вклейка без нумерации страниц).

Естественно, что журнал готовился отметить 20-летие принятия плана ГОЭЛРО. Для инженера Платонова, автора брошюры «Электрификация» (1921), тема индустриализации страны и электрификации деревни была давней и глубоко личной, а среди не опубликованных находилась повесть «Хлеб и чтение», одним из кульминационных событий которой является принятие плана ГОЭЛРО (декабрь 1920 года). В работе над рассказом использованы главы из повести «Хлеб и чтение». Рукопись рассказа представляет искусный монтаж рукописных страниц с правлеными машинописными, вынутыми из текста неопубликованной повести. Вместо Душина появляется автобиографический герой-рассказчик; стихи, которые в повести декламирует председатель совета деревни Верчовка, превращаются в письменный текст и передаются другому герою повести – старшему электромеханику и делопроизводителю Жаренову. Деконструкции подвергаются и другие сюжетные линии повести. Душин, как и большинство героев Платонова 1920-х – первой половины 1930-х годов, человек бездомный и свободный от всех традиционных уз человеческого общежития. В «Родине электричества» путешествующий в Верчовку герой имеет дом: рассказ начинается с родительского дома героя; в финале также отмечено, что после всех свершений в Верчовке он возвращается в родной город – к матери. Иную мотивацию имеет и сама поездка героя в деревню. Душин, подобно Саше Дванову, отправляется в уезд с самыми метафизическими «дальними» целями. В отличие от Шумилина («Чевенгур») и Чуняева («Хлеб и чтение»), в рассказе герой посылается в Верчовку, чтобы прежде всего помочь деревне. В повести бедствующая Верчовка и ее символ – измученная тяжелой крестьянской жизнью старуха – постоянно возникают в сознании Душина прежде всего как одно из оправданий грандиозного плана электрификации «деревянной» России. В рассказе этого метафизического ореола преобразования Верчовка лишена, становясь грандиозным символом страдающей русской провинции. В усилении данной символики в «Родине электричества» в целом отражаются общие тенденции рассказов Платонова второй половины 1930-х годов: не герой-преобразователь, а новый Иов терпением и верой представляет этический идеал писателя. Примечательно упоминание в записной книжке Платонова 1939 года «Слова о полку Игореве» и имен исследователей древнерусской литературы. В этой же записной книжке появляется и запись о «посылке сыну» (сын писателя Платон в это время находился в ГУЛАГе). Работая над финалом рассказа, Платонов меняет помету в записной книжке героя, лишая ее всеобщего масштаба мироустройства: «Пришли из города старушке пшена». Герой повести Душин после посещения Верчовки еще более уверен в своем единственно верном представлении о жизни: «виденье» электрифицированной России заслоняет от него «низшую жизнь» (он выгоняет Лиду, даже не задумываясь о ее дальнейшей жизни и о собственном ребенке, которого ждет Лида; высокомерно груб в отношении друга Щеглова и своих учителей). Для героя рассказа посещение Верчовки прежде всего актуализирует этическую сторону вопроса «как надо жить и работать дальше» – главного присокровенного вопроса героев рассказов Платонова второй половины – конца 1930-х годов.

Опубликованный в журнале текст рассказа не идентичен рукописи. Не исключено, что часть стилевой правки сделана Платоновым, однако большая часть исправлений и купюр имеет редакционно-цензурный характер.

По небу полуночи*

Впервые: Индустрия социализма. 1939. № 7; ЛГ. 1939. 5 июня (отрывок; под названием «Над Пиринеями»).

В названии использована первая строка стихотворения М. Ю. Лермонтова «Ангел» (1831).

В донесении в НКВД от 1 апреля 1939 года указывается, что Платонов написал рассказ «По небу полуночи» (СФ-2000. С. 865). Гражданская война в Испании (июль 1936 – март 1939) широко освещалась в советской печати; сигналом к мятежу генерала Франко против законного республиканского правительства послужили слова «Над всей Испанией безоблачное небо», переданные в ночь с 17 на 18 июля 1936 года радиостанцией г. Сеута (в те годы испанское Марокко); СССР поддерживал республиканское правительство, фашистские Германия и Италия – правительство Франко. Война закончилась 1 апреля 1939 года победой мятежников-франкистов.

В прекрасном и яростном мире (Машинист Мальцев)*

Впервые: Тридцать дней. 1941. № 2 (в сокращении); Дружные ребята. 1941. № 3; под названием «Воображаемый свет» (в сокращении).

Благотворительность

Тематические страницы медиатеки

Содержание