Покои, Юдифи. Юдифь сидит скорчившись, одетая в лохмотья, осыпанная пеплом.

Входит Мирза и смотрит на нее.

Мирза. Она сидит вот так уже три дня и три ночи. Не ест, не пьет, не говорит. Даже не вздыхает и не жалуется. Вчера вечером я крикнула «Пожар!» и заметалась, будто совсем потеряла голову. Она и бровью не повела. По-моему, она хочет, чтобы ее положили в гроб, забили крышку и опустили в могилу. Она слышит все, что я говорю, но не отвечает. Юдифь, не позвать ли могильщика?

Юдифь показывает рукой: уходи.

Уйду, по сейчас же вернусь. Из-за тебя я забыла и про осаду и про все беды. Хоть занеси надо мной нож, я глазом не моргну, пока ты тут сидишь пи жива ни мертва. Сначала была такая храбрая, что всех мужчин пристыдила, а теперь... Эфраим был прав, когда говорил: «Опа сама себя распаляет, чтобы забыть свой страх». (Уходит.)

Юдифь (бросается на колени). Боже! Боже! Мне хочется схватить твои одежды, словно ты грозишься покинуть меня навсегда. Я не хотела молиться, по не могу: надо дышать, чтобы не задохнуться. Боже! Боже! Отчего ты не снизойдешь ко мне? Я слишком слаба, чтобы возвыситься до тебя! Взгля-пи, я простираюсь пред тобой, все забыв, все отринув, и трепетно жду знака: встань и иди! Когда приблизилась опасность, я ликовала, ибо она была мне знаком, что ты желаешь явить все свое величие избранникам твоим. Со сладостной дрожью глядела я, как то, что меня возвышало, повергало в трепет всех других, ибо мне казалось, что перст твой милостиво указует на меня, словно твое торжество должно стать делом рук моих! Я возликовала, когда тот, кому я, смиренно жертвуя своим правом, хотела уступить великое деянье, пополз, трусливо дрожа, прочь и скрылся, как червь во прахе. «Ты избранница, ты — избранница!» — воскликнула я я пала ниц пред тобою, и страшной клятвой поклялась не вставать, пока ты не укажешь мне путь к сердцу Олоферна. Я вслушивалась в себя, ожидая, когда в душе моей блеснет гибельная молния. Я прислушивалась ко всему вокруг, боясь, что найдется герой и моя жертва станет ненужной. Но все темно и во мне и вокруг. Лишь одна мысль пришла мне, лишь одна, и она меня не покидает,— но эта мысль внушена не тобой. Или тобой?.. (Вскакивает.) Тобой! Мпе суждено впасть во грех на пути к подвигу! Благодарю тебя, господи! Ты просветил меня. Нечистое очищается пред тобою. Ты поставил грех на моем пути. Кто я, чтобы оспаривать волю твою, чтобы уклоняться от нее? Разве такое деяние пе стоит великой жертвы? Смею ли я свою честь и свое целомудрие возлюбить больше бога моего? О, словно пелена спала с моих глаз! Ты сделал меня красивой,— теперь я знаю зачем. Ты не дал мне детей,— теперь я понимаю почему и радуюсь, что мне не суждено вдвойне возлюбить себя в детях. Что я считала проклятием, оборачивается благословением. (Подходит к зеркалу.) Приветствую тебя, отображенье мое! Отчего эти щеки пе пылают румянцем? Какой стыд! Разве путь от сердца к ланитам: так далек? А вот глаза достойны хвалы; они будто напоены огненной влагой. Бедные губы, я прощаю вам бледность, вам суждено облобызать чудовище. (Отходит от зеркала.) Олоферн, все это твое, а мне это все уже чуждо. Душа моя сокрылась в самой потаенной глуби, а плоть — ее бери, она твоя. Но трепещи! Настанет час, и я вырвусь из плена, как меч из ножен, и возьму твою жизнь взамен. Целуя тебя, я буду думать, что уста мои отравлены. Обнимая, буду воображать, что душу тебя. Боже, заставь его вершить злодейства на моих глазах, кровавые, страшные,— но не дай мне только узреть его добрые дела!

Входит Мирза.

Мирза. Ты звала меня, Юдифь?

Юдифь. Нет... Да! Мирза, принеси мои лучшие одежды.

Мирз а. Ты не хочешь поесть?

Ю д и ф ь. Нет, я хочу нарядиться.

Мирза. Поешь, Юдифь! Я больше не могу!

Юдифь. Ты?

Мирза. Когда ты перестала есть и пить, я поклялась, что тоже не буду. Я хотела тебя вынудить: уж если себя не жалеешь, то пожалей хоть меня. Я так и сказала тебе, но ты, верно, не слыхала. С тех пор прошло уж три дня.

Ю д и ф ь. Не стою я такой любви.

Мирза. Давай поедим и попьем. В последний раз. Пить нам больше вряд ли придется. Трубы, что ведут к водоему, перерезаны. К малым источникам под стеной тоже подойти нельзя, там стоит вражеская стража. Некоторые пытались —■ предпочитая умереть, чем терпеть дольше жажду. Говорят, одного такого проткнули копьем, а он все полз к источнику, надеясь напиться. И дополз, и зачерпнул пригоршню, да тут же и помер. Такого зверства никто от них не ждал. Потому запасы воды так быстро иссякли. У кого хоть немного осталось, берегут ее, как сокровище.

Юдифь. Изверги, не могут отнять жизнь, так отнимают источник жизни. Жгите, режьте, убивайте, но не лишайте человека того, на что милостью благостной природы имеет право всякий зверь. О, я слишком долго медлила!

Мирза. Эфраим принес мне воды для тебя. Отнял у своего брата. Видишь, как он тебя любит.

Юдифь. Отвратительно. Этот человек делает зло, даже когда старается сделать добро.

Мирза. Мне это тоже не понравилось. А все-таки ты уж очень с ним сурова.

Юдифь. Нет, говорю тебе, нет! Женщина имеет право требовать от мужчины, чтобы он был героем. Когда видишь истинного героя, то понимаешь, чем должен быть человек и чем ты сама хотела бы быть. Мужчины могут простить друг другу трусость, но женщина не простит этого никогда. На что нам опора, которая ломается так легко? Не лучше ли обойтись без нее?

Мирза. Неужели ты и вправду желала, чтобы Эфраим исполнил твой приказ?

Юдифь. От человека, который собирался наложить па себя руки, хотел отказаться от жизни, можно было этого ожидать. Иной раз не знаешь, бросить камень или подобрать, и пробуешь, даст ли он искру нод ударом. Эта искра зажгла бы мое сердце. Но искры пет, и я отшвыриваю камень прочь!

Мирза. Да как же ему было сделать это?

Юдифь. Стрелок, который спрашивает, как ему стрелять, никогда не попадет в цель. Нужен только зоркий глаз и твердая рука. (Подняв глаза к небу.) Спасительная мысль носилась над нами, как голубь в поисках гнезда, и поселилась в первой пылкой душе, раскрывшейся ей навстречу. Иди поешь, Мирза, и помоги мне одеться.

Мирза. Я не стану есть без тебя.

Юдифь. Как печально ты на меня смотришь. Хорошо, пойдем. Но потом постарайся и убери меня, как на свадьбу. Не смейся. Сегодня я должна быть красивой. (Уходит.)

Площадь в Ветилуе. Множество народа. Группа молодых вооруженных горожан.

Один из горожан (другому). А ты что скажешь, Аммон? Аммон. Как ты думаешь, Озия, что лучше: смерть от меча, такая мгновенная, что не успеешь ничего почувствовать, не успеешь испугаться,— или та, что нас ждет,— медленная смерть от иссушающей жажды?

О з и я. И так горло пересохло. От разговоров жажда только сильнее.

Аммон. Ты прав.

В е н. Мне уже хочется высосать остатки крови из собственных жил. Просверлить в себе дыру, как в бочке. (Сует палец в рот.)

О з и я. За жаждой забываешь про голод, и то хорошо.

Аммон. Ну, еда у нас еще есть.

О з и я. Надолго ли ее хватит. Особеппо если дать волю таким, как ты. У тебя брюхо вмещает столько, что вдвоем не унесешь.

Аммон. Я чужого пе беру. Это мое дело.

О з и я. Во время войны все общее. Таких, как ты, надо ставить под стрелы. Вообще прожорливых надо посылать вперед. Если они выиграют бой, благодарить надо пе их, а телят да быков, которые пошли им в пищу. Ну, а ежели обжору убьют, тоже хорошо.

Аммон дает ему пощечину.

Не думай, что я отвечу ударом на удар. Но запомни: пе ждп от меня помощи в беде. А отомстит за меня Олоферн.

А м м о и. Неблагодарный. От ударов только твердеет кожа,— как панцирь. Чем больше оплеух, тем меньше их чувствуешь.

Вен. Дураки вы оба. Бранитесь п пе помните, что сейчас наша очередь охранять вал.

Аммон. Нет, мы умники: пока бранимся, не думаем о беде. Вен. Идем, идем. Пора.

Аммон. Я вот думаю: не лучше ли открыть Олоферну ворота? Того, кто это сделает, он уж наверно не убьет.

Вен. Зато я убью.

Уходят.

Появляются два пожилых горожанина.

Первый. Ну, что нового слышно про Олоферна? Какие новые злодейства?

Второй. Да немало.

Первый. И откуда ты все это знаешь? Ну, рассказывай.

Второй. Стоит он однажды и разговаривает с военачальником. Вдруг видит рядом солдата. «Ты слышал,—спрашивает,— что я говорил?» — «Нет»,— отвечает солдат. «Твое счастье,— говорит Олоферн,— а то я приказал бы отрубить тебе голову за то, что на ней есть уши».

Первый. Подумать только,— слушаем мы такие рассказы, а все живем, не умираем со страху. То-то и плохо, что страх убивает лишь наполовину, не до смерти.

Второй. Непонятно мне долготерпение божие. Если он терпит этого язычника па земле, то кого же он тогда ненавидит?

Оба проходят дальше. Появляется Самуил, древний старец. Его ведет внук.

Внук. Воспойте хвалу господу, ибо милость его неисчерпаема!

Самуил. Неисчерпаема. (Садится на камень.) Пить хочу. Внук, сходи принеси деду свежей водицы.

Внук. Дедушка, враги окружили город. Опять ты забыл? Самуил. Пой псалмы. Громче. Чего замолчал?

Внук. Восхвали господа, о юноша, ибо ты не знаешь, суждено ли тебе дожить до старости! Восхвали его, о старец, ибо ты дожил до преклонных лет благодаря милосердию его.

Самуил (сердито). Что ж, все источники пересохли и бедному Самуилу нельзя напиться в последний раз перед смертью? Неужели негде зачерпнуть воды в такой жаркий полдень? Внук (очень громко). Мечи охраняют источник, мечи и копья, язычники одолевают Израиль.

Самуил (поднимаясь). Не одолеют. Кого взыскал господь, отдавши судно на волю волн и ветров? Не того, кто стоял у руля, а другого, строптивого Иону, спавшего спокойно. И господь низверг его в бушующие волны, а из волн в пасть Левиафана, а из пасти, меж зубов, огромных, как утесы, во чрево чудовища. Но, когда Иона покаялся, извлек его господь властию своею вновь па свет божий. Встаньте, тайные грешники, погруженные душою в сон, подобно Ионе, встаньте, не ожидая, пока выпадет вам жребий, восстаньте и изреките: наш грех, да не погибнет невинный вместо виновного (Рвет свою бороду.) Самуил убил Ааропа, гвоздь был остер, мозг был мягок, крепок был сон Аарона на ложеснах жены его. Взял Самуил жену его и зачал с нею Хама, умерла она от ужаса, увидев дитя, ибо на голове младенца был тот же знак от гвоздя, что и на голове мертвеца, и

Самуил обратил взор свой на себя и узрел свой грех.

Внук. Дед! Дед! Ты и есть Самуил, а я сын Хама.

Самуил. Самуил остриг голову свою и стал у порога и ждал возмездия, как ждут счастья, семьдесят лет и долее, пока не забыл счет дням своим. Но чума прошла мимо, и дыхание ее не тронуло его, и беда прошла мимо и не заглянула в дом его, и смерть прошла мимо и не коснулась его. Возмездие не пришло, а у него не хватило смелости призвать его на свою голову.

Внук. Пойдем, пойдем. (Ведет старика.)

Самуил. Сын Аарона, где ты, или сын сына его, или брат его, дабы Самуил принял удары от рук ваших, дабы вы растоптали тали его ногами! Ибо рек господь: око за око, зуб за зуб кровь за кровь!

Внук. Умер сын Аарона, и сын сына его, и брат его, и все племя. Самуил. И не осталось ни единого мстителя. Неужели настали последние времена и господь дал взойти семенам греха и сломал серпы. Горе нам! Горе!

Внук уводит его. Появляются два горожанина.

Первый. Я уже говорил тебе: кое у кого есть вода. П городе есть люди, которые но только пьют вволю, по и моются по нескольку раз на дню.

Второй. Знаю. А вот послушай, что я тебе расскажу. У моего соседа Асафа была коза, паслась у него в саду. А мое окно выходит как раз к нему в сад. Как увижу козу с полным выменем, так под сердце и подкатит, как у беременной бабы.Вчера пошел я к Асафу и попросил у него молока. Он мне отказал. Тогда я взял лук и убил козу, а ему послал деньги. Я прав: из-за этой козы он перестал любить ближнего своего.

Первый. От тебя того и жди. Ты ведь еще в детстве сделал девицу матерью.

Второй. Что?

Первый. Да, да. Ты ведь у твоей матери первенец.

Оба уходят.

Появляется один из старейшин.

Старейшина. Слушайте, слушайте, жители Ветилуи, что вам возвещает моими устами благочестивый первосвящеппик Иоаким.

Народ окружает его.

Л с с а д ведет за руку своего брата, Даниила, который слеп и нем.

Ассад. Вот увидите, первосвященник хочет превратить пас во львов, тогда ему спокойно можно быть зайцем.

Один из горожан. Не богохульствуй.

Ассад. Я могу почерпнуть утешение только в колодце, а пе в болтовне.

Старейшина. Вспомните Моисея, слугу господня, который победил амалекитян не мечом, а молитвой. Вы пе должны трепетать мечей и копий, ибо слово святое преломляет их.

Ассад. Да где ж Моисей? Где святые?

Старейшина. Наберитесь мужества и помните о том, что святой храм в опасности.

Ассад. Я думал, господь нас защитит. А выходит, мы его должны защищать?

Старейшина. Главное же — не забывайте, что господь вознаградит и детей и внуков ваших до десятого колена за вашу мученическую смерть.

Ассад. Откуда я знаю, что за люди будут дети и внуки мои? Может, они будут негодяи и опозорят мое имя! (Старейшине.) Послушай, губы у тебя дрожат, глаза блуждают, зуб на зуб не попадает со страху. Слова громкие, а голос тихий. Как ты можешь требовать мужества от нас, когда сам его утратил?

Вот что я тебе скажу от имени всего народа. Прикажи открыть ворота. Покоримся победителю, станем просить его о милосердии. Не за себя я боюсь, а жалею вот этого бедно го немого, жалею женщин и детей.

Окружающие издают одобрительные возгласы.

Прикажи немедленно открыть ворота, или мы сделаем это без приказания.

Даниил (вырывает у него свою руку). Бейте его! Бейте его камнями!

Народ. Да ведь это немой!

Ассад (в ужасе смотрит на своего брата). Он слепой и немой. Это мой брат. Ему тридцать лет, и он еще ни разу не сказал ни слова.

Даниил. Да, это мой брат. Он поил и кормил меня. Он давал мне кров и одежду. Он ходил за мной день и ночь. Дай мне руку, добрый брат мой. (Берет его за руку и в ужасе

отталкивает.) Бейте его, бейте его камнями!

Ассад. Горе мне! Горе! Уста немого разверзлись, и раздался глас господень. Убейте меня!

Народ бросает в него камни, он убегает, преследуемый толпой.

Самайя (растерянно бежит вслед). Что вы делаете?

Даниил (с воодушевлением). Я приду, я приду, сказал господь, но пе спрашивайте откуда. Вы думаете, час настал. По я один знаю, когда настанет час.

Н а р о д. Пророк, пророк!

Даниил. Я дал вам вырасти и набраться силы, как хлебам в летнюю пору. Неужели отдам я урожай язычнику? Истинно говорю вам, этому пе бывать.

Юдифь и Мирза появляются в толпе.

Н а р о д (падает ниц). Слава богу!

Даниил. И как ни могуч ваш враг, много ли мне нужно, чтобы погубить его? Мыслите о святом, преисполнитесь святынею, ибо я среди вас и не покину вас, если вы не покинете меня. (После паузы.) Брат, дай мне руку.

Самайя (возвращаясь). Умер твой брат. Ты убил его. В благодарность за любовь. Как мне хотелось его спасти! Мы же были друзьями с юных лет. Но что я мог поделать с толпой одержимых, которых ты натравил на него своими безумными речами. «Позаботься о Данииле»,— были его последние слова, обращенные ко мне. И тут же взор его угас навсегда. Пусть эти слова вечно жгут тебе душу, как уголь раскаленный.

Даниил хочет ответить и не может: он жалобно хнычет.

(Обращаясь к толпе.) Стыдитесь! Перед кем вы пали на колени? Стыдитесь! Вы убили благородного человека, который желал вам добра. Вы так бешено его преследовали, словно старались побить камнями свои собственные грехи. Несчастные! Нынче утром мы с ним говорили обо всем, что он сказал сейчас старейшине,— не из страха сказал, а из сострадания к вам. Этот немой сидел рядом с нами, безучастный, как всегда, не обнаруживая ни ужаса, ни отвращения... (Старейшине.) Я продолжаю требовать всего, чего требовал мой друг: немедленно открыть ворота, сдаться на милость победителя... (Даниилу.) Ну-ка докажи, что господь вещал твоими устами. Прокляни мепя, как ты проклял своего брата.

Даниил дрожит от страха, хочет заговорить и не может.

Вот ваш пророк. Демон ада, желая смутить вас, отверз уста его. Но они вновь сомкнулись навеки по воле божьей. Или вы думаете, что господь возвращает немым дар речи, чтобы они сделались братоубийцами?

Даниил бьет себя в грудь.

Юдифь (раздвигая толпу). Не поддавайтесь искушению. Разве не ощутили вы близости бога? Разве не пали ниц? Вас охватила святая воля, когда вы свершили кару. Как же вы терпите, чтобы вашу глубокую веру объявили ложью и заблуждением?

С а м а й я. Женщина, что тебе нужно? Неужели ты не видишь, что этот несчастный немой в отчаянии? Не понимаешь, что так и должно быть, если в нем есть хоть капля чувства? (Даниилу.) Рви на себе волосы, бейся головой об стену, так чтобы мозги брызнули наземь, и пусть их лижут псы! Больше тебе ничего не остается. Что против природы, то и против бога.

Голоса в толпе. Он прав!

Юдифь (Самайе). Твое ли дело указывать господу пути его? И не очищает ли господь всякий путь, вступив на него?

Самайя. Что против природы, то против бога! Господь совершал чудеса во времена отцов наших. Отцы наши были лучше пас. Если и теперь он желает совершить чудо, отчего не дает нам дождя? Отчего не совершит чудо в сердце Олоферна и пе побудит его к отступлению?

Один из г о р о ж а н (наступая на Даниила). Умри, грешник, ты смутил нас, и мы запятнали себя кроввью праведника!

Самайя (закрывает Даниила собою). Никто не должен убивать Каина! Такова воля божья. Пусть Каин сам убьет себя. Так мне велит голос, который слышу. И Каин ото сделает! Да будет это вам знаком: если этот человек доживет до завтрашнего дня, если он выдержит гнет еще целый день и целую ночь, то сделайте по слову его и ждите, пока не упадете замертво или пока чудо не спасет вас. А если не доживет он до завтра, поступите, как говорил вам Ассад: отворите ворота и сдайтесь. Ежели грехи ваши слишком тяжки, чтобы надеяться, что господь смягчит сердце Олоферна, то наложите на себя руки. Убейте друг друга и оставьте в живых лишь детей. Ассирийцы пощадят их, ибо сами имеют детей или хотят их иметь. Начните великое убиение, пусть сын заколет отца, а друг докажет другу любовь свою тем, что перережет ему горло, не дожидаясь просьбы. (Хватает Даниила за руку.) Немого я возьму к себе в дом. (Про себя.) Не допущу, чтобы этот сумасшедший погубил город, который брат его хотел спасти. Посажу его в камору, дам ему острый пож, стану усовещивать, пока он не совершит того, о чем я заранее объявил именем природы, как пророк ее. Слава богу, он нем и слеп, но не глух. (Уходит вместе с Даниилом.)

Народ (в смятении). Поздно мы прозрели!

— Не станем больше ждать.

— Ни минуты. Отворим ворота!

— Идем!

И о ш у а. Кто виноват, что мы не покорились, как другие народы? Кто внушил нам гордость, когда мы готовы были склониться перед победителем? Кто велел нам смотреть в облака и забыть о том, что вершится на земле?

Народ. Священники и старейшипы.

Юдифь. О боже, теперь они готовы обратиться против тех, кто хотел возвысить их, подняв из праха... (Громко.) На вас обрушилась беда. Вы хотите доказать, что заслужили ее?

Иошуа (расхаживает в толпе). Когда я услышал о походе Олоферна, я сразу подумал, что надо идти ему навстречу и просить милости. Разве кто-нибудь из вас думал иначе?

Все молчат.

Почему Олоферн осадил город? Да потому, что мы вздумали сопротивляться. Если б мы вышли ему навстречу с изъявлением покорности, он не пошел бы дальше, а повернул назад. У него своих дел хватает. А мы жили бы себе тихо и мирно, ели и пили вволю. Все лишения, которые мы сейчас терпим, ничто по сравнению с муками, которые нас ожидают.

Народ. Горе нам! Горе!

Иошуа. А ведь мы и не виноваты. Мы не противились, мы трепетали от страха. Но Олоферн был далеко, а старейшины и священники близко. Они запугали пас. Мы послушались со страху и решили воспротивиться Олоферну. Знаете что? Давайте выгоним старейшин и священников из города и скажем Олоферпу: «Вот бунтовщики!» Если оп смилуется над ними, и слава богу. А если нет, то пусть уж лучше мы будем оплакивать их, чем самих себя.

II а р о д. Спасет ли нас это?

Юдифь. Оттого, что вы не умеете владеть мечом, вы хотите погубить оружейника, который выковал его вам?

II а р о д. Поможет ли это?

И о ш у а. Да как же пе поможет? Мы ему старейшин выдаем — самую голову подставляем!

Парод. Ты прав. Это нас спасет.

Иошуа (старейшине, который молча наблюдает за происходящим). А ты что на это скажешь?

Старейшина. Я сам бы это посоветовал, если б это могло помочь. Нынче мне сравнялось семьдесят три года, пора уж отойти к праотцам. Что мне остаток жизни? Правда, я думал, что заслужил честную смерть, и хотел бы упокоиться в земле, а не в брюхе дикого зверя. Но я готов и на это, если вы думаете, что довольно меня одного, чтобы спасти вас всех. Отдаю вам свою седую голову, берите, да поторапливайтесь, чтобы смерть не опередила вас и пе уложила меня прежде времени в могилу, назло вам. Только дайте мне поразмыслить в последний раз. Речь идет не обо мне одном, обо всех старейшинах и священниках. Не угодно ли потрудиться пересчитать жертвы, прежде чем приступить к жертвоприношению?

Юдифь (исступленно). И вы это слушаете и не бьете себя в грудь, не падаете ниц, пе целуете ноги этого старца? Я схватила бы Олоферна за руку, приволокла его сюда и сама наточила бы ему меч, чтобы пе затупился, пока всем вам не поотрубал головы!

Иошуа. Старейшина ответил умно, очень умно. Сопротивляться он не мог, это он видел, ну и смирился, так что... готов спорить, если б ягнята умели говорить, ни один не лег бы на жертвенный алтарь... (Юдифи.) Ты думаешь, он одну тебя растрогал?

Ю д и ф ь. Сопротивляться он не мег, по мог помешать вашему

подлому замыслу, убив себя. Он судорожно схватился за меч, я это видела и подошла поближе, чтобы помешать ему. Но глаза его вдруг засияли, словно он победил себя самого. Он отдернул руку, как пристыженный, и поднял взор к небу. Старейшина. Ты слишком хорошо обо мне думаешь. Заслуга не моя, на все воля божья.

II а р о д. Ты дал нам дурной совет, Иошуа, мы не послушаемся тебя.

Юдифь. Благодарю!

Иошуа. Но на том, чтобы отворить ворота, вы продолжаете настаивать, не так ли? Подумайте, если вы сдадите город, враг будет менее жесток, чем когда сам его возьмет. (Старейшине.) Отдай приказ. Я попрошу у тебя прощенья за то, что предложил выдать тебя,— завтра попрошу, если буду жив.

Юдифь (старейшине). Скажи — «нет».

Старевшина. Я скажу «да», ибо сам не жду ниоткуда помощи. Ахнор (выходит из толпы). Открывайте ворота, только не ждите милости от Олоферна. Он поклялся стереть с лица земли народ, который придет поклониться ему последним. Вы последние.

Юдифь. Он в этом поклялся?

А х и о р. Я был при этом. А сдержит ли он клятву, судите сами: он разгневался на меня, когда я заговорил о том, как могуч ваш бог. Гнев Олоферна смерти подобен. Но он не убил меня, как вы знаете, а приказал отвести к вам в город. Видите, он нимало не сомневается в победе: ненавистного ему человека, чью голову он оцепил на вес золота, он отпустил к вам в город, желая отомстить ему лишь тогда, когда сможет отомстить и вам. Он и пе думает о милости: врагу оп не желает более суровой кары, чем та, которую готовит вам!

Народ. Не открывать ворота! Если уж нам суждено погибнуть от меча, так лучше от собственного.

Иошуа. Давайте назначим срок. Всему бывает конец.

Народ. Срок! Срок!

Старейшина. Милые братья, потерпите и еще пять дней и уповайте на милосердие божие.

Ю д и ф ь. А если господу понадобится еще пять дней?

Старейшипа. Тогда примем смерть! Если господь захочет нам помочь, то это случится в пределах пяти дней. Многие из нас и так не дождутся срока.

Юдифь (торжественно, словно произносит смертный приговор). Значит, через пять дней он должен умереть.

Старейшина. Трудно лам будет продержаться так долго. Придется раздать людям священное масло и вино, принесенное в жертву господу. Горе мне, я вынужден дать такой совет!

Юдифь. Да, горе тебе. Отчего ты пе подумал о другом?.. (Народу.) Граждане Ветилуи, сделайте вылазку. Малые источники находятся у самой стены. Разделитесь на две части, одна будет прикрывать отступление и защищать ворота, а другая бросится в бой. Вы непременно добудете воды.

Старейшина. Видишь, они молчат.

Юдифь (народу). Как понять вас? (Помолчав.) Ну что ж, и тому я рада. Если у вас не хватает мужества вступить в схватку с вражескими солдатами, то вы, конечно, не дерзнете прикоснуться к священным яствам из боязни навлечь на себя божью кару.

Старейшина. Ничего не поделаешь. Будем живы, стократно возместим все, что возьмем во храме. А то, что ты предлагаешь, опасно: открыть ворота для вылазки — значит открыть их врагу и погубить город. И Давид ел священные хлебы и остался цел и невредим.

Юдифь. Давид был избранником божьим. Сделайтесь сперва такими, как он, а потом покушайтесь на священные яства.

Один из горожан. Да что мы ее слушаем!

Другой. Стыдись. Как же нам ее не слушать? Да она же как ангел божий!

Третий. Она самая благочестивая женщина в городе. Пока жизнь была мирная, Юдифь смирно сидела у себя дома. Ее и пе видно было па улице, разве что пойдет в храм молиться или принести жертву. Но теперь, когда мы в беде, она покинула свой дом и пришла к нам, чтобы утешить и ободрить пас.

Второй. Опа богата, у пос много добра. По знаете, что опа сказала однажды? «Я только смотрю за порядком в доме. Все мое добро принадлежит бедным». И это пе пустые слова. Она, верно, потому и не вышла второй раз замуж, чтобы остаться матерью для всех нуждающихся. Если господь нам поможет, он сделает это ради нее.

Юдифь (Ахиору). Ты знаешь Олоферна. Расскажи мне о нем.

А х и о р. Я знаю, что он жаждет моей крови. Но пе думай, что я стану чернить его. Если бы он стал предо мной, подъяв меч, и крикнул: «Убей меня, или я тебя убью!» — не знаю, как бы я поступил.

Юдифь. Ты был в его власти, и он отпустил тебя. Это тебя растрогало.

А х и о р. Нет, не это. Это меня, скорее, оскорбило. Кровь бросается в лицо, как подумаю, сколь глубоко надо презирать человека, чтобы отпустить его с оружием в руках к своим врагам.

Юдифь. Оп тиран.

А х и о р. Да, но таким он родился. Когда ты рядом с ним, то забываешь все па свете, и себя самого. Однажды мы ехали верхом в диких горах. Подъехали к расщелине, широкой и бездонной. Он пришпорил лошадь, я схватил ее под уздцы и указал на пропасть со словами: «Дна пе видно».— «А я и не собираюсь прыгать на дно. Я собираюсь всего лишь на ту сторону»,— ответил он и перемахнул через страшную бездну. Я не успел последовать его примеру, как он уже вновь оказался рядом со мной. «Я думал, там источник,— сказал он,— и хотел напиться. Но мне только показалось. Обойдемся и так. Отдохнем здесь». Он бросил мне поводья, соскочил с копя, лег и заснул. Я не мог удержаться и, спешившись, коснулся губами края его одежды. А потом стал так, чтобы загородить его от солнца. Стыд и срам. Я раб его. Как начну говорить о нем, так и конца нет похвалам.

Юдифь. Он любит женщин?

А х и о р. Да, как еду и питье.

Юдифь. Да будет он проклят.

А х и о р. Что поделаешь. Я знал одну женщину из нашего племени, опа обезумела, потому что оп отверг ее. Прокралась ночью в его спальный покой, только оп лег в постель, и вдруг стала над ним, грозя кинжалом.

Юдифь. Что же он сделал?

А х и о р. Расхохотался. И хохотал, пока опа не закололась.

Юдифь. Спасибо, Олоферн. Стоит мне подумать о ней, и мужество меня пе покинет.

А х и о р. Что с тобой?

Юдифь. О, встаньте из могил, все убиенные им! Дайте мне взглянуть на ваши рапы. Станьте предо мной, все подвергшиеся его насилию, раскройте вежды, сомкнутые навеки, дайте мпе заглянуть в них! Дайте мпе сосчитать долги его, я отплачу ему за вас. Но зачем думать о погибших, зачем пе о юношах, которых меч его сразит завтра, зачем не о девушках, которых он еще загубит? Я отомщу за мертвых п защищу живых. (Ахиору.) Достаточно ли я хороша для жертвы?

А х и о р. Лучше тебя не найти.

Юдифь (старейшине). Я должна видеть Олоферна. Прикажи открыть мне ворота.

Старейшина. Что ты задумала?

Ю д и ф ь. Никто пе должен этого знать, кроме господа бога нашего.

Старейшина. Господь с тобою. Откройте ей ворота.

Э ф р а и м. Юдифь! Юдифь! Ты не можешь этого совершить! Юдифь (Мирзе). Хватит у тебя мужества сопровождать меня? М и р з а. У меня не хватит мужества отпустить тебя одну.

Ю д и ф ь. Ты все исполнила, что тебе было велено?

М и р з а. Вот хлеб и вино. Но очень мало.

Ю д и ф ь. Хватит.

Э ф р а и м (про себя). Если б я догадался, я исполнил бы ее приказ! О, жестокая кара!

Юдифь (проходит несколько шагов и оборачивается к народу). Молитесь за меня как за умирающую. Научите малых детей повторять мое имя и молиться за меня.

Она подходит к воротам, ворота открываются. Как только она выходит за ворота, все, кроме Эфраима, падают на колени.

Эфраим. Я не стану молиться, чтобы бог защитил ее. Я буду сам ее защитником. Она пошла в пасть ко льву,—и, верно, ждет, что все мужчины пойдут за нею. Я пойду. Если я и умру, то лишь немного раньше других. Быть может, она вернется! (Уходит.)

Делия (вбегает в страшном волнении). Горе мне! Горе!

Один из старейшин. Что с тобой?

Делия. Немой! Этот ужасный немой! Он задушил моего мужа! Один из горожан. Это жена Самайи.

Старейшина (Делии). Как это случилось?

Делия. Самайя пришел домой с этим немым. Пошел с ним в заднюю комнату и запер за собою дверь. Я слышала громкий голос мужа, а немой стонал и рыдал. «Что такое?»— подумала я, подкралась к двери и заглянула в щель. Немой сидел и держал в руках острый нож, а Самайя стоял рядом и жестоко упрекал его. Немой приставил нож к своей груди, я вскрикнула в ужасе, потому что Самайя и не думал мешать ему. Но вдруг немой отшвырнул нож и кинулся на Самайю, сбил его с ног и с нечеловеческой силой вцепился ему в горло. Самайя не мог с ним справиться, хоть и боролся. Я закричала, стала звать на помощь. Соседи прибежали, взломали дверь, но было уже поздно. Немой задушил Самайю. Он измывался над мертвым, как зверь, и хохотал, когда мы вошли. Но затих, когда узнал меня по голосу, и пополз ко мне па коленях. «Убийца!»—крикнула я, а оп указал перстом вверх. Нащупал нож на полу, протянул его мне и подставил грудь, словно просил, чтобы я его заколола.

Священник. Даниил пророк. Господь вернул немому дар речи. Он совершил чудо, чтобы вы поверили в чудеса, которым еще предстоит совершиться. Пророчество Самайи посрамлено. Он согрешил против Даниила и получил возмездие от руки его.

Г о л о с а в толпе. Идем к Даниилу, будем охранять его.

Священник. Господь ниспослал его, господь его и защитит. Ступайте и молитесь.

Народ расходится в разные стороны.

Делия. Ни слова мне в утешенье. Только и сказали, что мой возлюбленный муж был грешник. (Уходит.)