Пересечение преходящего и вечного приняло форму судебного процесса, однако этот процесс не завершается судебным решением. Иисус, чьё царство не от мира сего, подчинился решению судьи, Пилата, который отказывается его судить. Полемика — если о таковой вообще может идти речь — продлилась шесть часов, но судья в итоге не огласил приговор, а лишь «предал» обвиняемого первосвященникам и палачам.

В том, что приговора не было, евангельские сказания не оставляют сомнений. Матфей (27:26), Марк (15:15; 19:16) и Иоанн единогласно говорят только о «предании», и во всех трёх случаях используется одно и то же выражение:paredoken, «предал». Аналогичный глаголepikrino, встречающийся у Луки (23:24), не используется в процессуальном смысле и означает лишь, что Пилат «решил быть по прошению их(epekrinen genestbai to aitema auton — adiudicavit fieri petitionem eorum,как переводится в Вульгате)»; а следом появляется та же формулировка: «Иисуса предал (paredoken)в их волю», где воля, соответственно, — воля первосвященников, а не его собственная, которую он так и не изъявил. Из всех древних комментаторов Августин, кажется, — единственный, кто обратил внимание на затейливый лаконизм слова «предал», и, искажая текст, он попытался истолковать его так, будто речь идёт о приговоре самого Пилата: «Там сказано не: “Предал его им, дабы они его распяли”, а “дабы был распят (ut crucifigeret)»,то есть по решению и сообразно с полномочиями префекта. Евангелист утверждает, что Иисуса предали им, дабы показать, что они тоже замешаны в преступлении, с которым они не хотели иметь ничего общего. В действительности же Пилат совершил это преступление лишь для того, чтобы удовлетворить их требованиям». Вряд ли имеет смысл отдельно подчёркивать здесь, что пассивная форма «был распят» не позволяет сделать вывод ни о судебном решении самого Пилата, ни о личностях истинных виновных.

Итак, следует пересмотреть традиционную интерпретацию суда над Иисусом. Судебный процесс — даже если проходил он в упрощённом порядкеcognitio extra ordinem[90]—состоялся, но судья не огласил приговор, то есть технически не было вынесено никакого судебного решения.

Но что такое процесс без судебного решения? Процесс — напоминают нам юристы — это всегда и толькоprocessus judicii[91],он соотносится с решением суда, с некимkrisis, в результате которого обязательно разрешается. «Судебное решение, — написал один выдающийся исследователь процессуального права, — не просто какая–то отдельная от процесса цель. Процесс и есть не что иное, как само судебное решение и процедура его формирования»[92]. Поэтому процесс без приговора — это сочетание несочетаемого. Также верно и то, что в современных сводах законов, начиная с 4 статьиКодекса Наполеона(«Судья, который откажется судить под предлогом молчания, неясности или недостаточности закона, может подвергаться преследованию по обвинению в отказе от свершения правосудия»), утверждается обязанность судьи выносить приговор.

Как видим, суд над Иисусом не является собственно судом, а чем–то, чему предстоит ещё дать определение и для чего нам, вероятно, не удастся найти подходящее название. С распятием возникает то же затруднение. Если не существует судебного процесса без приговора, то тем более без приговора не может быть и наказания (nulla poena sine judicio).Довод, который приводит Данте в «Монархии», — что, дескать, Пилат непременно должен был вынести приговор Христу, иначе, без вердикта законного судьи, его муки были бы не наказанием, а преступлением, — кажется в данном случае весьма сомнительным. Если гипотеза Пасколи, увидевшего в Пилате того, кто «от великой доли отрёкся в малодушии своём», верна, значит, в «Божественной комедии» Данте изменил своё мнение о суде над Иисусом, что вполне возможно (согласно большинству исследователей, «Монархия» была написана на несколько лет раньше «Комедии»). В силу подлости или по какой–либо другой причине Пилат отказался вынести приговор, и в итоге, несмотря на то, что распятие предусмотрено законом в качестве наказания за оскорбление величия, фактически наказанием оно не являлось. В официальном римском судеcondemnatio[93]было той самой составляющей судебной формы, которая, следуя принципам процессуальной логики —si paret, condemnato; si поп paret,absolvito[94], давала судье право осуждать или освобождать обвиняемого. Однако спустя некоторое время этот термин стал синонимомdamnatio, «назначения уголовного наказания». Здесь же «ничего не выясняется» и за судебным процессом следует уголовное наказание без вынесения приговора.

Тем не менее, состоялось «предание», и хотя в тексте ясно говорится, что заинтересованными лицами были иудеи, исполняли приговор, судя по свидетельству Матфея, римские воины («воины правителя» —Мф.27:27 — правда, возможно, что они всего лишь служили первосвященникам); при этом показательно, что Лука о воинах не упоминает. Поскольку всё же была создана видимость, то последующие события выглядят — по крайней мере, со стороны — как исполнениеcapitis damnatio, исключительной меры наказания.

Также .оказывается опровергнутым и весьма справедливое утверждение Паскаля, что Иисус хотел быть убитым в соответствии с нормами правосудия, считая, что такая смерть наиболее позорна. Гораздо более позорна смерть вследствие процесса без приговора. Именно такую смерть избрал Иисус. Столь же позорная смерть выпала на долю главного героя «Процесса» Кафки — книги, в которой определённо прослеживается евангельская тематика: здесь смертная казнь тоже не является следствием вынесения приговора, и поэтому когда Йозеф К. почувствовал, как в сердце его проник нож палача, ему казалось, что «этому позору суждено было пережить его»[95].

Тот факт, что суд состоялся без постановления, — самая серьёзная претензия, которую только можно предъявить праву, если учесть, что право — это, в конечном счёте, судебный процесс, который, в свою очередь, тождественен судебному решению. Тот, кто пришёл исполнить закон, тот, кого прислали в этот мир не судить, а спасать его, должен предстать перед судом, на котором приговор не оглашается.

Вероятно, когда Павел критиковал закон в Послании к Римлянам, ему были известны подробности суда над Иисусом, позже оформившиеся в евангельские повествования. Его безапелляционное высказывание — оправдаться можно не по закону, а только по вере — подтверждает тот факт, что в действительности Иисуса не могли осудить. Закон не может оправдывать, и тем более он не может судить. Об этом и сам Иисус прямо говорит в Евангелии от Иоанна (Ин. 3:18:19):

Верующий в Него не судится (ou krinetai), а неверующий уже осуждён (ede kekritai) […]. Суд же состоит в том, что свет пришёл в мир; но люди более возлюбили тьму, нежели свет.

Приговор невозможно огласить, потому что он уже приведён в исполнение.Aute de estin be knsis[96]: в глазах Иисуса это и есть приговор. Суд над Иисусом — как и любой другой суд — начинается тогда, когда приговор уже вынесен. Судья может лишь передать обвиняемого в руки палача, но судить его он не может.

В 1949 году Сальваторе Сатта опубликовал эссе «Тайна процесса» — наверное, самое проницательное из всех существующих юридических размышлений на эту тему.

По его словам, утверждение, что в задачу суда входят исполнение закона, правосудие или истина, совершенно ошибочно: если бы это было так, то невозможно было бы представить себесилу воли подсудимого, который подчиняется приговору независимо от того, справедлив он или нет. Если и определять цель процесса, то ею не может быть ничто, кроме собственно судебного решения. Объявление судебного решения,res judicata[97], посредством которого приговор подменяет истину и справедливость, — это конечный результат процесса. Но судебное решение, как мы уже видели, не является целью, отдельной от процесса: оно полностью совмещено с его неумолимым течением, которое таким образом становится бесцельным действом. В этом, по мнению Сатты, и заключается «тайна» процесса, она же — тайна жизни, жизни, которая тоже течёт и развивается без цели и без остановки до тех пор, пока не замрёт, подчиняясь судебному решению.

Потому что эта остановка и есть сам приговор: действие, противоречащее устройству жизни, целиком состоящей из движения, воли и деятельности, — это акт, направленный против человечества, бесчеловечный акт, поистине лишённый — если как следует разглядеть его суть — всякой цели. В этом бесцельном действии люди увидели божественную природу и передали ей во власть всё своё существование. Более того, своё существование они и построили не иначе, как исходя из этого единственного действия. Мы верим, что когда жизнь закончится, когда деятельность завершится, придёт Некто, и не с тем, чтобы наказать или наградить нас, а чтобы судить: qui venturus est judicare vivos et mortuos[98](Satta, p. 25).

Суд над Иисусом ставит под сомнение это понимание судебного решения. На мгновение тайна приговора и тайна жизни соприкасаются, а затем навсегда расходятся в разные стороны.

Тайна, таинство, мистерия[99]искони означают не «скрытое и непередаваемое учение», а «священную драму». Так, элевсинские мистерии были театрализованными представлениями, своеобразной пантомимой, сопровождающейся песнопениями и заклинаниями и повествующей о похищении Персефоны, её сошествии в подземное царство и весеннем возвращении на землю.

Любой присутствующий при этом осознавал, что человеческий опыт — двигатель божественного деяния, и начинал ощущать, как собственная его жизнь превращается в таинство.

Процесс, разворачивающийся перед Пилатом в претории Иерусалима, является в этом смысле таинством. Однако божественное и человеческое, преходящее и вечное, сталкивающиеся в одном мгновении, не сливаются воедино, как в Элевсине[100], а застывают в извечном разобщении. Отсюда и мучительные сомнения Пилата, и невозмутимая лёгкость Иисуса. Суд и спасение до последнего нельзя ни соединить, ни выразить. Остаётся лишь драма, почти театральное действо со своими «внутри» и «снаружи», своими тягостными и недосказанными диалогами, гневными репликами, необоснованным стремлением к смерти — драма, у которой нет развязки. За пределами жизни нет и не было архимедовой точки, оперевшись на которую, можно было бы всё остановить. Наверное, именно поэтому то, что древние римляне называлиactioилиcausa[101], приобретает со временем значение непрерывного и неумолимого движения, непрекращающегося хода и течения (какprocessus morbi, течение болезни). Но того, чем «процесс» должен завершиться, — окончательного «кризиса», приговора — не существует. Если только вынесение приговора не совпадёт с непрерывным течением, и тогда не процесс разрешится приговором, а приговор — процессом.

Почему важнейшее событие в истории — Страсти Христовы и искупление грехов человечества— должно происходить в виде судебного процесса? Почему Иисусу приходится иметь дело с законом и мериться силами с Пилатом — наместником кесаря — в таких стеснённых обстоятельствах, с которыми он до конца не мог справиться? Данте попытался однозначно ответить на этот вопрос в «Монархии», хотя прежде всего им руководило стремление доказать законность Римской империи. Он трактует пресловутую строку из Евангелия от Луки (Лк. 2:1) о переписи, проводившейся в момент рождения Иисуса («В те дни вышло от кесаря Августа повеление сделать перепись по всей земле»), как признание того, что Рим обладал властью над миром по божественному решению (de divino judicio prevaluit —«Монархия», II, 8). Христос, по его словам, пожелал родиться и оставить упоминание о себе в переписи во время правления кесаря, потому что так его человеческое начало утверждалось печатью закона:

Христос, как свидетельствует летописец его Лука, соизволил родиться от Девы Марии в дни, когда было обнародовано повеление римской власти, дабы при этой исключительной переписи рода человеческого Сын Божий, став человеком, был записан как человек (homo conscriberetur). А может быть, благочестивее будет полагать, что повеление было сделано Цезарем по божественному наитию (divinitus), дабы тот, кого столько времени ожидали среди смертных, сам вместе со смертными вписал бы себя в их число («Монархия», II, 11).

Данте вновь обращается здесь к аналогии между всемирным господством Римской империи и вочеловечиванием единого Бога, между переписью Августа и рождением Христа. До него эту идею уже развивали такие мыслители, как Евсевий Кесарийский, Иоанн Златоуст, Иероним и Амвросий, но ярче всего она выразилась в исторических трудах Павла Орозия. Основная задача заключалась в теологическом обосновании имперской власти и её союза с Церковью. Отчасти поэтому имя Пилата было включено в КонстантинопольскийSymbolon.

Однако если Пилат не вынес законного приговора, встреча между наместником кесаря и Иисусом, между человеческим и божественным законом, между земным и небесным градом теряет свой смысл и становится загадкой. В целом она сводит на нет самую возможность политической христианской теологии и теологического оправдания светской власти. Юридическую категорию нельзя так просто вписать в категорию спасения, равно как и наоборот. Пилат со своей неуверенностью — как и барочный суверен, который, согласно Беньямину, не в состоянии принять решение — навсегда разъединил эти две категории или, по меньшей мере, превратил их вазимосвязь в нечто непостижимое[102]. Стало быть, он приговорил человечество к бесконечномуkrisis —бесконечному, потому что его невозможно разрешить раз и навсегда.

Безусловная неразрешимость конфликта между двумя мирами и между Пилатом и Иисусом закрепилась в двух ключевых идеях современности: история — это «процесс», и поскольку судебное решение его остановить не может, то он обречён вечно пребывать в состоянии кризиса. В этом смысле суд над Иисусом — это аллегория нашего времени, которое, как и любая другая уважающая себя историческая эпоха, должно было приобрести эсхатологические очертанияnomssima dies[103].Однако этого не произошло из–за постепенного негласного ослабления доктрины о Судном дне, от которой Церковь на сегодня категорически отказывается. Медицинская и теологическая традиции соединились в едином современном значении, в котором словоknsisнеразрывно связано с определённой точкой во времени: это и «решающие дни (knsimoi emeraiy dies de ere tom)»,когда врач «судит», выживет ли больной, это и последний день, который становится концом света или концом того, что необходимо решить посредством суда. Фома Аквинский пишет:

Суд — это тот период, когда всё подходит к концу […]. Нельзя выносить суждение о чём–то изменяющемся, прежде чем изменение завершится […], поэтому окончательный приговор должен быть оглашён в последний день, и только в сей день открыто и полностью решится всё, что касается каждого человека (Сумма теологии, Приложения, вопрос 88, статья 1 и Сумма теологии, III, вопрос 59, статья 5).

Подобно травме в психоанализе, кризис, вырвавшись из своего зловещего окружения, проявляется как патология при любых условиях и в любое время. Он отделяется от своего «решающего дня» и превращается в устойчивое состояние. Следовательно, возможность принять окончательное решение возникает реже, а беспрерывный процесс принятия решения, в сущности, ничего не разрешает. Вернее сказать, как и в случае с Пилатом, этот процесс оборачивается трагедией. Нерешительный человек — Пилат — только и делает, что принимает решение, а решительному — Иисусу — нечего решать.