Кабинет Полежаева – большая комната, с дверью на балкон Довольно много книг. Письменный стол посреди. На нем бронзовый бюст Данте. По стенам фотографии прямо пред зрителем средина фрески Рафаэля «Афонская школа» Поздний вечер День рождения Ариадны. В доме гости. Дверь на балкон отворена На столе небольшая лампа под зеленым шелковым абажуром У пианино.

Лапинская(аккомпанируя себе, напевает):

Входят генерал и Полежаев.

Генерал. А-а, мы, кажется, мешаем.

Лапинская(прерывая музыку). Ничего, п'жжалуйста. Если секреты, я уйду.

Полежаев. Какие секреты.

Лапинская(продолжая наигрывать):

Генерал. Стихи, полагаю, Пушкина. Но мотив-с?

Лапинская. «Так жизнь и ю-ность убегает…» Мотив – это просто я запомнила, раз в Москве поэт стихи свои читал… да он их не читал, а так, знаете, пел и раскачивался.(Встает и изображает, как раскачивался)Многие смеялись, а мне понравилось. Очень, по-моему, пронзительно.

Генерал. Я и говорю: для настоящей русской девушки непременно надо меланхолическое, изволите ли видеть, пронзающее. Об-бязательно!

Лапинская. Что ж, тогда я пупсика изображу.(Играет.)

Генерал. Э-э, я против крайностей. Est modus in rebus. A-xa-xa… Золотое правило меры. Я западник. Сторонник западной культуры.

Полежаев(подает ему книжку). Вот вам Запад. Книга, напечатанная в Лукке, в 1788 году.(Со вздохом). Да, это я, конечно, тоже люблю.

Генерал(рассматривает). Гольдони мило.(Лапинская встает и подходит.)А-а, как тогда издавали-с.

Лапинская. Переплет больно хорош.

Генерал. Позвольте. К печати разрешил «доктор священной теологии, Франческо Франчески». А-ха-ха! ха! Да, но я, собственно, не о том… а больше о нашей отечественной культуре. Истерия-с! Нервозность. Вот основа души.

Лапинская(отходит, садится на диван с ногами). Сейчас генерал нас и прохватит.(Вздохнув.)Что называется, с перцем. По-военному.

Генерал. Прохватывать незачем-с. Я сам, знаете ли, поклонник женщин, особенно русских… а-ха-ха… но посудите сами: Ариадна Николаевна, милейшая, эксцентричная наша хозяйка и ныне именинница… Лапинская. Рожденница.

Генерал. Виноват! Изящнейшая рожденница… и тем не менее… я очень извиняюсь перед Леонидом Александрычем, но ведь это факт, что тогда, во время пресловутого катанья на автомобиле, и она, и мой Алексей были на волоске… так сказать, от весьма неприятных последствий.

Лапинская. Да уж прямо говорите: чуть не расквасились.

Генерал. Это называется – быка за рога. Очень мило, романтично, игра с опасностью, но согласитесь…

Лапинская. Ариадна возненавидела вашего пасынка. Говорит, что он трус.

Генерал. И снова – чисто русский взгляд на храбрость. Человек не желает свертывать себе шеи ни с того, ни с сего – и он трус. А между тем…

В двери с балкона показывается гость, соседний помещик

Перелешин(в былом жилете, невысокий, полный. Видимо, выпил. Лицо красное, усы несколько взбиты.)Кабинет! Это хозяин, генерал, барышня… забыл, как звать, но представлен.(Неожиданно низко кланяется Лапинской.)Еще раз! На всякий случай.(Полежаеву). В поисках, за содовой. Там это, знаете, бенедиктинчики, мараскинчики… Ну, и Ариадна Николаевна старается – гостеприимная хозяюшка у вас, вполне такая приветливая. Да. Сейчас и все сюда идут, просят Анну Гавриловну спеть… а-а… с гитарой, цыганщину всякую.

Полежаев(указывая на дверь). Пожалуйста в столовую. Вам дадут.

Перелешин. Па-акорнейше благодарю! Па-акорнейше.(Идет к двери, про себя вполголоса). Там, это, мараскинчики, бенедиктинчики…

Генерал. Вот вам и российская фигура-с. Потом впадет в умиление, будет каяться во грехах… и попросит взаймы.

Полежаев. Российская. Что касается грехов, то каяться в них… разумеется, не в пьяном виде, может быть, и не так уж плохо.

Из той же двери, что и Перелешин, входит с балкона Ариадна, полуобняв высокую, сухощавую Анну Гавриловну, в руках у той гитара; Саламатин, Игумнов, Машин.

Анна Гавриловна(Полежаеву). Меня петь просят. Да уж какой мой голос.

Ариадна. Знаю, какой. Сюда, на диван.(Звонит.)Дадут нам кофе, вина.

Анна Гавриловна. Все-таки стесняюсь. Да, может, и не в этой комнате…(Осматривается.)Тут кабинет. Все книги.

Ариадна. Нынче мое рожденье. Что хочу, то и делаю.

Полежаев(Анне Гавриловне). Нет, пожалуйста. Я очень рад.

Ариадна. Вы видите, он рад. Он всегда от чего-нибудь в восторге.

Полежаев. Я, действительно, рад, что будут петь… но сказать, чтобы я всегда…(Пожимает плечами.)Ариадна. Виновата!

Все садятся на огромный диван, где Лапинская устроилась с ногами. В центре

Анна Гавриловна.

Игумнов. Стоп-п!(Делает руками рупор, кричит). Ариадна, задний ход!

Ариадна. Обидела поэтическую натуру! Pardon.(Вносят кофе, вино. Ариадна наливает себе.)Я, генерал, кажется, вас шокировала тогда… ну, собою, всем своим видом и дурным поведением. Пожалуй, и сейчас шокирую. Извините. Но, все равно, выпью.

Генерал. А-а, кроме удовольствия ничего мне не доставляли.

Лапинская(Машину). Дяденька, Иван Иваныч, сядьте ко мне поближе.

Машин(берет стул, придвигает его к краю дивана). А вы что же нынче… не тово, не щебечете?

Лапинская. Это птицы щебечут, а уж мы просто разговариваем.

Машин. Я понимаю, да ведь так… как вы барышня… и выразился.

Лапинская. Голубчик, Иван Иваныч. По-старинному, с изяществом!

Саламатин. Внимание, господа!

Анна Гавриловна, аккомпанируя себе на гитаре, начинает цыганский романс. У нее голос небольшой, низкий, но приятный. В середине романса приотворяется дверь из залы. Там стоит Перелешин, слегка дирижирует. Он очень увлечен, и вполне серьезен. По окончании – аплодисменты.

Перелешин(тоже аплодируя). Ручку!(Подходит.)Старый цыган Илья приветствует.(Целует руку Анне Гавриловне.)Эх, Москва, голубушка, Яр, Стрельна. Что деньжищ! ах, что деньжищ!

Анна Гавриловна. Вы ведь сами поете?

Перелешин. Масло, молочишко из имения – все там осталось… Векселишки, то-се… А теперь не пою. Был голос, но до свидания. Меццо-сопрано пропит-то… Там мараскинчики, бенедиктинчики…

Ариадна(Анне Гавриловне)Еще спойте!

Перелешин. Вот, например: «Мой костер в тумане светит».

Ариадна. Гадость!

Перелешин. Не нравится? Виноват.(Наливает себе ликеру)Своих ошибок не скрываю.(Пьет.)И не стыжусь. Виноват.

Анна Гавриловна. Я спою романс.(Задумчиво). Давно, когда еще я моложе была, меня научил, т. е. при мне пел, один мой знакомый. Тоже помещик.

Берет гитару и начинает. Перелешин опять слегка дирижирует. В комнате очень тихо. Романс кончается словами: «Когда б я смел, когда бы мог я умереть у милых ног». Окончив, Анна Гавриловна быстро встает и выпивает рюмку коньяку. Никто не аплодирует.

Генерал. Очень мило, хотя и… раздирательно.(Слегка похлопывает в ладоши.)

Анна Гавриловна. Сказать правду, меня эта вещь волнует.

Лапинская(Машину). Дяденька, отчего так жалостно?

Машин. А… да… вы, как барышня.

Лапинская. Цыганщина проклятая!(Ударяет кулаком по ручке дивана.)Возьму, и зареву сейчас. На весь дом.

Игумнов. А! Вот мы как.

Лапинская. Да, так и так, господин Игумнов, Сергей Петрович.

Ариадна. Чушь это все.(Передразнивая). «И умереть у милых ног». Скажите, пожалуйста.(Резко.)Сказки, басни! Никто ни у чьих ног не умирает. Необыкновенно изящно, поэтически: прийти – и тут же умереть, у самых ног. Ах, все это вранье. Кто действительно хочет умереть…(Замолкает.)Да и черт с ней, с любовью. Все навыдумали. Ничего нет.

Лапинская. Ар-риадна, не завирайся.

Ариадна. Молчи, Лапа. Ты девчонка.

Лапинская. Не так, чтобы очень.

Ариадна. Ничего нет.(Встает. Лицо ее бледно и измученно)Когда узнаешь это, страшно станет.(Озирается). Все куда-то уходит, и вокруг… призраки.(Приближается к письменному столу, где сидит Полежаев.)

Полежаев. Ариадна, больна? Что с тобой?

Ариадна. Мне нынче тридцать три года.(Берет книгу, которую раньше смотрел генерал.)Старинная книга, в золоченном переплете… моего ученого мужа… Любителя наук и искусств, который пишет сочинение «О ритме у Рафаэля».(Книга выскальзывает и падает.)И еще вокруг много разных изящных вещей и людей… Но(обращаясь к генералу), но, но, но…

Игумнов(Лапинской, указывая на Ариадну). Неправду говорит.(Наливает себе и Лапинской вина. Чокаются.)«И умереть у милых ног».

Лапинская(Машину). Что надо сделать, когда вас разлюбили?

Машин. Вот… вы… барышня… опять.

Лапинская. Нет, пожалуйста.

Машин. Да уж как сказать… ежели… да…(Делает жест рукой, будто кого-то отводя.)Тогда чемоданы… укладывать.

Игумнов. А ежели тебя и не любили никогда, ну, а ты сам… Э-эх, жизнь наша малиновая!

Машин. Это уж, батюшка…(Улыбается)Что уж тут!(Разводит руками.)

Лапинская(задумчиво). Если тебя разлюбили, то – чемоданы укладывать.

Саламатин(в балконной двери). Э, да позвольте…

Ариадна(медленно раздвинула портьеру. Там видно зарево). Усачевка горит.

Перелешин. П-жа-р-р! И никаких рябчиков.

Игумнов(вскакивая и оборачиваясь). Фу, черт. Как полыхает.

Все толпятся у окон. Слышны возгласы: «А не Гаврюхино?» – «Нет, Гаврюхино правей».

Саламатин(Ариадне). Это далеко?

Ариадна. Две версты. Летником ближе.

Саламатин. Едем.

Ариадна. Нет. Не хочу.

Лапинская. Если тебя разлюбили…

Игумнов(взволнованно). Тут насосишко есть… в ваш автомобиль можно?

Саламатин. Есть! Через пять минут трогаемся, через десять там.(Оборачивается к Ариадне.)У руля сам.

Игумнов. Сейчас. Переоденусь только. Леонид, твои сапоги надеваю.(Уходит.)

Ариадна(Саламатину). Сергей хоть помогать будет… А вы?

Саламатин(вспыхивая). Нынче ваше рождение. Не хочу ссориться.

Генерал(направляясь к выходу на террасу). Чисто русская картина. Горит деревня, но мы, баре, обязательно должны принять участие. Ибо и насосы, и таланты, и альтруистические чувства – все у нас. А-ха-ха… Не могу утерпеть. Иду, летничком.

Ариадна(садится в кресле у открытого окна). Идите, друзья, кто куда хочет, я не двинусь.

Одни – чтобы идти, другие, чтобы удобнее было глядеть, – все выходят на балкон. Остается Перелешин у столика с вином.

Перелешин(наливая рюмку). И пусть волнуются.(Выпивает)Уд-дивительно, как полирует кровь.

Ариадна(как бы про себя). Страшен пожар в деревне. Господи, детишки как бы не погорели…(Встает, холодно.)А впрочем… не все ли равно?(Перелешину). Философ – знай себе потягивает.

Перелешин. И прав. Пожар прогорит, и никаких рябчиков.

Ариадна. Аркадий Карпыч, знаете вы, что такое смертная тоска?

Перелешин. Когда по векселишке платить нечем.

Ариадна. Мне рассказывали, у одного человека зуб болел двое суток. Это в деревне было, помочь некому. Он ходил, ходил, да из револьвера себе в голову бац. И все тут.

Перелешин. Надо было иодом.

Ариадна. Уж не знаю.(Минуту молчит, потом оборачивается на зарево)Боюсь я пожаров.

Перелешин. Если от нас далеко, то ничего.

Ариадна(вздрагивая, как бы от воспоминания). Ну, так. Налейте рюмку.(Он наливает, она берет, и с этой рюмкой медленно, чтобы не расплескать, идет к двери в свою комнату.)

Перелешин. Куда же это?

Ариадна(невнятно). Ничего… ничего. Простите.

Перелешин. Ф-ть! В одиночестве желает дернуть.(Берет бутылку и протягивает. Ариадны уже нет.)Могу еще предложить. А… а впрочем, нет.(Обнимает бутылку и гладит.)Мам-мочку не отдам! У сердца.(Пробует засунуть в жилетный карман, не лезет.)Ну, ладно.(Встает.)Мы на вольный воздух. Там, пожары пожарами, а мы… для полировки крови.

Пошатываясь, идет к выходу, все обнимая бутылку. Ему навстречу с балкона Дарья Михайловна. Она входит торопливо, взволнованно.

Дарья Михайловна. Право, такой ужас. Усачевка вся выгорит.

Перелешин. А вы уже… с п'жа-ра?

Дарья Михайловна. Нет, дома была. Никого нет?(Оглядывается)Я ложиться уже собралась, и вдруг зарево это, набат. Слышите?(Вдали звуки набата)Вы Сергея не видели?

Перелешин. Им-мел несравненное удовольствие. Он, кажется, едет на пожар. Равно и госпожа Ла… Лап-апинская.

Дарья Михайловна. Ко мне не зашел…

Перелешин(уходя). Этого не знаю. Не могу знать.(Уже с балкона, громко и пьяно)Не могу знать!

Дарья Михайловна(одна). Во весь вечер не вспомнить…(Опускается к столику)Знает, что я одна в доме…

За дверью в комнате Ариадны громкие голоса, как бы шум борьбы. Дарья Михайловна настораживается. Игумнов спиной распахивает дверь и за руку выволакивает Ариадну Другой рукой пытается вырвать у нее коробочку.

Игумнов. А я тебе говорю: отдашь. Ариадна(отбиваясь). Отстань! Сумасшедший!

Игумнов. Я?(Разжимает ей пальцы). Нет-с, это уж… кто-то другой.

Ариадна(бросается на него). Как ты…

Игумнов в раздражении отталкивает ее, и так сильно, что она падает на диван. Сам он рассматривает коробочку Дарья Михайловна, до сих пор неподвижная, вскакивает и бросается к нему. С балкона вбегает Полежаев.

Полежаев. Сергей?

Игумнов(увидев жену). А, и ты тут.(Полежаеву, резко). Вот тебе и Сергей!

Полежаев(глядя на Ариадну, лежащую на диване, головой в руку). А-а!

Игумнов. Не зайди я случайно к ней в комнату…(Швыряет коробочку в окно)Черти полоумные! Фу!(Подходит к столику, наливает вина. Руки у него дрожат)Возвышенности! Смерть! Любовь! А, да, может, и правда так надо.(Пьет. Подымает голову на Дарью Михайловну.)И ты пришла. Молчишь, но у тебя в глазах укор. Что ж, укоряй.

Дарья Михайловна. Я ничего, Сережа…

Игумнов. О, Боже мой!(Слышен рожок автомобиля. Игумнов как бы сбрасывает с себя нечто.)Едем. Мы – на пожар. А там видно будет.

Быстро выходит Ариадна лежит недвижно. Полежаев сел в кресло, с ней рядом, он закрыл лицо руками. Так продолжается некоторое время. Дарья Михайловна встает, подходит к Полежаеву, целует его в лоб и удаляется. Спустя минуту Ариадна поворачивает голову, приподымается.

Ариадна. Ушел, рыцарь. Что я им, право?(Резко). Да не хочу я, чтобы меня спасали. И все тут. Не желаю.(Оглядываясь на Полежаева)Вот, тоже… Благодетель человечества. Плачешь?

Полежаев. Нет.

Ариадна. Угнетаемая невинность.

Полежаев(вдруг встает). Ну, прощай, Ариадна.

Ариадна. На пожар?

Полежаев(как бы рассеянно). Нет… так… вообще.

Ариадна. То есть как же?

Полежаев. Я тоже не хочу, чтобы меня спасали.

Ариадна(удивленно). Ничего не понимаю.

Полежаев. Ну, и что ж?(Он теперь задумчив, как бы во власти какой-то мысли. Очень покойно). Ненавидишь меня, и ладно.

Ариадна. Даже рад!

Полежаев. Выйду, и все буду идти. Зайду в реку, и все буду идти, станет по горло… а потом ничего… И так будет покойно.

Ариадна. Зачем же… тебе?

Полежаев. И меня примет вечность. Если ты – и я.

Ариадна. Погоди, Леонид, сядь…(Указывает место рядом.)

Полежаев(садится и смотрит на нее каким-то странным взором). Ты теперь кажешься мне очень далекой.

Ариадна(подавленно). Раньше ты этого не говорил.

Полежаев. Со мной раньше такого не было.

Ариадна. Это самое и я чувствовала, когда… Да, но ты… тебе…

Полежаев. Что же я? Нет, ничего.(Встает.)

Ариадна. Постой.(Удерживает его.)Ну вот, теперь ты… Ах, какая тоска.

Полежаев. Мне жаль тебя, Ариадна. Тем более, что виноват я. Но уже теперь что же делать.

Ариадна. Ты как странно говоришь. Мне даже страшно. Да позволь… Я никак не ожидала.(Берет его за руку.)Почему такие холодные руки? Ты нездоров?

Полежаев. Я – ничего.

Ариадна(взволнованно). Ты все твердишь: ничего, ничего, а сам какой-то оледенелый…(Трясет его за плечи, заглядывает в глаза.)Да что с тобою? Леонид? Ты с ума сходишь?(Полежаев склоняет голову все ниже, к коленям, зажимает лицо руками, и вдруг валится головой вперед, на ковер. Стоя на коленях, с головой в руках на ковре, он судорожно рыдает в этой нелепой позе.)Леонид, ну погоди… Леонид, ну что ж это такое, я сама сейчас зареву!(Пытается его поднять.)Ну, что ж ты…(Вдруг обнимает его голову и тоже рыдает.)Это я тебя замучила! Это я! Ах, если бы ты знал. Нет, этого ты понять не можешь.(Садится с ним рядом на ковер, кладет его голову себе на колени. Исступленно целует его волосы.)Милые мои… волосы, плечики. Ты этого понять не можешь… Я, конечно, сама сумасшедшая. Я ведь совсем решила умереть. Ты очень страдал?(Полежаев продолжает рыдать.)Даша тебя в лоб поцеловала. Значит, жалеет. Милый, милый!

Полежаев. Ариадна, убей меня.

Ариадна. Голова моя золотая. Нет, не убей, ты живи, жить должен.

Полежаев. Не знаю.

Ариадна. Я ужасно мучалась все это время. Ну, Господи, как ужасно. Но я тебя безумно люблю, и любила… даже когда оскорбляла. Я знаю, что я дрянь.

Полежаев берет ее руку и целует. Молчание.

Полежаев. Ах, Ариадна…

Ариадна. Опять плачешь.

Полежаев. Нет, я ничего не понимаю.

Ариадна. Ну, хорошо. Ну, хорошо. Пройди по мне.

Полежаев. Что ты говоришь…

Ариадна. Растопчи. А я умру. Если ты скажешь, я из окошка выброшусь.

Полежаев. Эти слова… такая…(Обнимает ее. Оба плачут).

Ариадна(несколько оправившись). Легче сейчас? Тебе? Легче?

Полежаев(тихо). Да.

Ариадна. И мне.

Полежаев. Хорошо, что нет никого.

Ариадна(подымается). Встань.(Подымает его за руку, полуобняв, ведет к дивану.)Ляг. Ты ведь мой? Погоди, погоди… Только бы так остаться.(Закрывает себе голову, точно боясь, что что-нибудь изменится.)Я тебя опять люблю. Безумно… И ты, ты? Ах, а то… А вдруг все-таки нужно умереть?

Полежаев. И я.

Ариадна. Такая любовь, как у меня, сильнее… Да, в голове все путается, плохо говорю. Если бы не Сергей, я бы выпила. Я, стало быть, жива. Ты бы тоже себя убил?

Полежаев. Да.

Ариадна. Я почувствовала. Но теперь – нет. Ты жив.(Задумалась. Потом идет к двери.)Погоди… Я сейчас.

Полежаев. Куда ты?

Ариадна. Нет, ничего. Ты боишься?

Полежаев. Зачем… идешь?

Ариадна. Может быть, глупо… Я минуту посижу в своей комнате, вот так, одна. Потом приду. И вообще все посмотрю… как здесь… будет.(Уходит).

Полежаев(встает, подходит к окну). Рассвет!(Отдергивает портьеру. В комнате становится еще светлее.)Как пахнет!

Входит генерал

Генерал. Не дошел. Не дошел-с, все уже кончилось. Видимо, наши молодцы.

Полежаев(растерянно). А, пожар.

Генерал. А-ха-ха… маленькое деревенское развлечение. Две риги, солома прогорела… Но, конечно, наши не дали ходу… ну, я так себе представляю… огню. А вы что же-с? Где же супруга?

Полежаев. Я, да… она. Она тут.

Генерал. А вы немного… не в себе как-то?

Полежаев. Напротив, я… Я, она.

Входит Ариадна. Вдали слышен рожок автомобиля.

Ариадна. Генерал! Генерал. Все кончилось. Спектакль!

Ариадна(сияя блестящими от слез глазами, осматривает комнату). Здесь свет, утро.

Полежаев(ей). Ну?

Ариадна(идет к нему). Какое утро, свет…

Полежаев. И хорошо?

Ариадна. Здесь чудно. Здесь все прекрасно.(Плачет.)Все прекрасно.

Входит Игумнов.

Игумнов(бросает фуражку, садится в кресло). Генерал, вас Алексей Николаич ждет. Ф-фу!

Ариадна(указывая в окно Полежаеву). Утренняя звезда.

Игумнов(обертываясь к ним). Ариадна.(Минуту смотрит молча.)Что же… Да. У вас другие лица.

Полежаев(Ариадне). Помнишь? Эту звезду я встречал за книгами.

Игумнов. Новые лица! Новые лица!