Когда мы благоговейно склоняемся перед образом Креста Господня, на нем же распят был Иисус Христос, древу ли мы поклоняемся и молимся? Или явленной миру на крестном древе тайне Креста? Конечно, ей, тайне.

Мы обращаемся к непостижимой божественной силе Креста, сущего на небесах. Воздвигнутый перед нами Крест есть образ его небесного первообраза. И соединяется он со своим первообразом так, как во Христе соединялись нераздельно и неслиянно две природы, человеческая и божеская.

Один знаменитый русский мыслитель–христианин, глубокий философ и поэт, оставил нам такие строки:

В видимом перед нами крестном древе невидимо сияет незримый нашими очами небесный Крест Господень. Стоящий перед нами Крест — отблеск своего первообраза на небесах, он — его знак, его символ.

Крест трисоставен — как Богом сотворенный мир, имеющий высоту, глубину и широту. Творец мира как бы начертал в мире Крест при его сотворении, связуя Своей силой его высоту, глубину, широту. И Церковь воспевает крест как «Божий образ, назнаменателен миру». Древний крест есть знамение предвечной любви Божией, сотворившей мир и содержащей его. Он есть знак в этом мире, символ в нем Самого Бога. Так крест символично соединяет нас с бесконечностью, с безмерностью и тайной божественной жизни.

Символ — это видимое изображение невидимых вещей. Он говорит о том, что существует мир не только здешний, видимый, но и иной. Символ как бы свидетельствует о том, что оба мира не разобщены, что между ними есть связь. И связь эту осуществляет он, символ. Символ — это мост между двумя мирами. Посредством символа мы видим бесконечное в конечном и вечное во времени.

Не только видим… При посредстве символов происходит переливание энергии из одного мира в другой, совершенствуются прорывы мира бесконечного в конечный; обнаружения, откровения божественного мира в здешний, природный. Подозрительно скептическое отношение к понимаемому так символу, к символическому, к символизму поэтому чуждо и должно быть чуждо христианину.

Разве мы не знаем, что весь великолепный аппарат рационального логического мышления, — к которому мы относимся с благоговейным уважением, — разве мы не знаем, что образован он в нас для ориентации в природном мире, — только в нем? Между тем еще на заре христианства, тот, кого называли духоносным Дионисием Ареопагитом, говорил, что Бог есть все, что существует — потому что само существование вещей от Бога; и ничто из того, что существует — настолько Он — иное Бытие («Мистическое богословие», гл. 5). Поэтому богопознание никогда не было отвлеченно–интеллектуальным, оно никогда не могло быть и не было рациональным, его питали другие источники — сверхлогический надрациональный опыт, символ. За мыслью о Боге всегда таится бездна иррационального и надрационального. Бог — все, и в то же время — ничто! Для обычного логического, рассудочного мышления это просто нелепо. Логический синтез двух взаимоисключающих противоположностей невозможен. Но через символ проникнуть в эту тайну можно, символическое богопознание возможно.

И вот перед нами Крест — знак, символ глубочайшей и высочайшей, сокровеннейшей тайны бытия Божия. Ведь Церковь учит, что в нем сокрыт образ триипостасного Бога, Пресвятой Троицы в Единице. Он — знак, «знамение непостижимой Троицы, крест трисоставный, Троицы бо носит триипостасный образ».

Вступая в христианскую жизнь, первые слова, которые мы слышим над собой, это: «Крещу тебя во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Во имя — одно имя Трех. И мы становимся исповедающими веру в Единого Бога в трех Лицах, в Троицу единосущную и нераздельную, в Единицу триипостасную, т. е. трехличную. Так, силой еще крещальной формулы мы сразу начинаем погружаться в таинственную бездну троичности.

В сокровенный смысл божественной троичности люди старались проникнуть умом при помощи аналогий с действительно странной троичностью вещей в природе. Прежде всего, она свойственна пространству и времени, в которых мы живем, их трем измерениям. Троичным началом проникнут язык людей. Все грамматики на всех языках мира строятся на различии только трех лиц. В каждом человеке различают ум — волю — чувство, образующие личность. Наконец, логически строящаяся мысль всегда живет и растет в движении, развивающемся троично от тезиса к антитезису и синтезу. Три, три, три… Выходит, что некая троичность характеризует все существующее.

Но христианскому сознанию Божественная троичность открывается не из подобных аналогий. Оно видит в троичности Бога взаимоотношение Трех, Которые суть Одно. Три Лица или Ипостаси, при неслиянности Одного с Другим, абсолютно взаимопрозрачны и взаимопроникаемы. Именно это делает их единосущными и нераздельными, хотя и не сливающимися. Но такую природу взаимоотношения мы только и можем осознать как полноту совершенной любви. И Церковь учит: «Бог есть Любовь»(1 Ин.4:8).

Это значит, что верующий разум христианина приближается к тайне божественной троичности или к тайне триипостасного акта любви, единящей Три Ипостаси. То есть Божественную любовь мы исповедуем не как свойство Бога, не как Его атрибут, а как сущностностъ тройственного взаимоотношения и взаимодействия. Но, будучи совершенной в божественной полноте своей, она отождествляет Трех в Одно так, что единая жизнь Трех остается реальным бытием и каждого личного центра, Отца и Сына и Святого Духа.

Божественная любовь есть жизнь Пресвятой Троицы и Каждого Лица Ее. Если осмелиться выразить в нескольких и притом несовершеннейших словах то, что дает нам понять в этом духоносное учение Церкви, то, может быть, все же можно сказать, какой же являет себя она в трех разных ипостасных образах. Безмолвствующая праоснова безначального бытия или рождающая Ипостась — вот какова она в Отце, первом лице Пресвятой Троицы. В Сыне же, во втором Ее Лице, во второй Ипостаси она же рожденное Слово божественного безмолвия, Логос, осуществляющий мысль и волю Отца. В Третьем Лице, в Духе Святом, Божественная любовь — Ипостась, по слову современного философа, «животворной встречи» Безмолвия и Слова Божия, то есть движущая Ипостась Божиих энергий, Божиих сил.

Совершенное теперь, по слову апостола Павла, мы можем только отчасти знать (1 Кор. 13:9). Пусть совершенное «теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно», — говорит апостол (1 Кор. 13:12). Но вот что в величайшей тайне Божественной жизни все же увидела Церковь или те, кому Господь, как это сказано в евангелии апостола Луки, — " отверз им ум к уразумению Писаний» (Лк. 24:45).

И в боговдохновенной жизни Церкви, в верности Ее преданию нашелся путь, который подводит и к другой сокровенной тайне бытия Божия. В нашей простой, человеческой любви кроется чудодейственный источник творческой активности. Эта активность совершает с нами то, что может быть названо самополаганием личности, ее самостановлением и раскрытием. Именно так личность становится личностью, творит себя. И Божественная любовь не может быть понята нами иначе, как предвечный чистый акт самополагания Божественного Триипостасного Лица. В нем равно участвуют все Три Ипостаси, Отца и Сына и Духа Святого. Бог творит жизнь в Себе, Свою жизнь. Бог Творец жизни в себе. Творец. Начало жизни, ее источник, ее первоисточник. И мы зовем Его «Сый», то есть Сущий, — в глубочайшем, собственном, единственном смысле этого слова.

Божественная жизнь — любовь — не может не быть блаженством, при котором всякое инобытие не нужно. Но это инобытие есть, раз есть наш мир! Если допустить, что наш мир имеет в себе самом свой собственный принцип бытия, то он окажется… вторым богом. Притом, существующим наряду с Богом и Его ограничивающим. Но мы верим в Одного Бога. И Он (только Он!) — Творец жизни, то есть жизни в Себе и вне Себя.

Жизнь не божественная, т. е. не в Самом Боге, или инобытие, возникает совсем не потому, что она в каком бы то ни было смысле нужна Богу. Но мир не мог быть не сотворен, в его сотворении нет никакой случайности (см. о. Сергий Булгаков, «Невеста Агнца», отд. 1:Творец и творение), потому что бытие его включается в самое бытие Божие, — хотя и иначе, чем собственное Его содержание. Не дано нашему разуму проникать в глубину таких тайн жизни Божией, но дано постигать то, что открывает нам Сам Бог. К этим откровениям и относится то, что творение мира — по существу, тоже самоположение Божие. Так как в жизни, в бытии этого мира Сама Божественная жизнь получает свое особое инобытие. Вот почему в творении мира пророки, апостолы, отцы Церкви, святые всегда видели совершавшуюся в вечности мистерию Божественной любви.

По выражению св. Григория Богослова, «столп веры» и " второй светильник и предтеча Христов», св. Афанасий Великий в свое время учил: «Бог благоволил, дабы созданное не только существовало, но и достойно существовало, чтобы Премудрость Божия — София — снизошла к тварям (при сотворении мира — В. Ш.) так, чтобы во всех тварях и в каждой порознь были бы положены некоторый отпечаток и подобие Ее образа (Софии, Премудрости Божией — В. Ш.). В этом отпечатке Самого Бога, Премудрости Божией, Божественной Софии, вложенном во все, сотворенное Богом, и таится предсуществование нашего мира в недрах Божиих. В нем соотносительность Божией жизни и жизни мира. Более того: это значит, что Премудрость Божия, София, жизнь Божия, находя для себя инобытие в бытии мира, является основой бытия мира, корнем всего его существования. Вот где суть космогонической мистерии — творения мира. Творение мира совершается всеми Тремя Ипостасями Пресвятой Троицы. Потому что все — от Отца, наделяющего бытием; потому что все — через Сына, т. е. входит в бытие Логосом, осуществляющим смысловую оформленность бытия; потому что, наконец, все — в Духе Святом, так как в Нем движущие силы, энергии Божий. Пресвятая Троица творит мир. Пресвятая Троица — всемогущий Творец мира.

Христианину, однако, дано видеть в космогонической мистерии особое место и особое участие Второй Божественной Ипостаси, Бога Слова, Сына Божия. В Евангелии от Иоанна сказано: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь» (Ин. 1:1–4). Значит, Пресвятая Троица обращена к творению с самого его начала Сыном Божиим, Ее Вторым Лицом, Второй Ипостасью.

Но раз в этом мире все несет в себе Отпечаток Божий, раз корень всего и нашей человеческой природы — в Боге, в Премудрости Божией, в Софии, то как же глубока истина нашей веры, утверждающая предвечностъ человечности в Боге. И если Бог обращен к нам Вторым Лицом Пресвятой Троицы, то ведь из этого следует, что предвечность человечности — в Нем же, в Сыне Божием.

Безмерно глубока и велика бездна, отделяющая Творца от творения. Между Сотворившим мир и сотворенным миром — бездна, для нас непреодолимая. Но ужас ее непреодолимости в нашей оторванности от Бога снимается божественным Откровением об особом месте и участии Сына Божия, Второго Лица Пресвятой Троицы, в миротворении — и о соотносительности в Нем предвечной человечности и человеческой нашей природы.

Онтологическая соотносительность Божественного и нашего мира говорит о возможности, о реальной возможности спасительного промысла даже в падшем мире… Именно в ней мы видим, если так можно выразиться, принципиальную возможность промыслительного нисхождения в этот мир Самого Бога и попечения о нем, даже когда мир отвергнулся жизни в Боге и с Богом, в лице первого же человека, когда в этом человеке и вокруг него восстали богоборческие силы. Как бы ни бушевали они в истории человечества всех времен, мы знаем, что в своей сообразности Самому Богу, в со–относительности своей человеческой природы с Божией, человек может принять в себя, может принять собой Самого Бога, посреди смертной и изменяющейся материи, посреди мучающего его зла, его недугов и бесконечных скорбей…

В силу этой соотносительности Сын Божий мог стать и стал Сыном человеческим. Он мог войти и вошел в мир наших скорбей, наших грехов и смерти, сделавшийся таким потому, что отверг Бога. Вошел в него, чтобы взять на Свои божественные, но в то же время хрупкие человеческие плечи страшную тяжесть последствий этого отступления, снимая ее с нас… С Божией помощью, говориться об этом будет за нашими следующими такими же богослужениями. Аминь.

13 марта 1977 г.