Один из ведущих современных русских кинематографистов. «Жанр», в котором работает Лопушанский, можно было бы условно назвать «религиозно-эсхатологической фантастикой». О христианстве и эсхатологии в творчестве Лопушанского хорошо писал Дмитрий Быков в обзорной статье «Выпусти нас отсюда…». Приведем несколько цитат: «Лопушанский не выжимает слезу из зрителя, но просто христианство всегда апеллирует к человечности и сочетает радикальность с сентиментальностью, без этого религиозное искусство вообще и христианское в частности невозможно. Все масштабные мистерии Лопушанского очень человечны и непосредственны, в них есть место и довольно жесткой самоиронии (чего стоит эпизод из «Русской симфонии», в котором на портрете автора в «Искусстве кино» герои режут колбасу), и гротеску (вспомним замечательную деталь — женские туфли на мужчинах, трансвеститская мода в «Посетителе»). Все теоретические построения Лопушанского, вся его тревога за будущее человечества, все изобразительные находки недорого стоили бы без его собственных, страстных, жарких слез над человеком, над его жалкой и героической природой. Его сквозной персонаж — отважный одиночка, «бессильный мира сего», как названа эта прослойка в романе Бориса Стругацкого; может быть, Лопушанскому проще жалеть человека таким. Но тут ведь неважно на самом деле, заслуживают люди этой жалости или нет. Важно, что зритель Лопушанского испытывает это сострадание в зрительном зале. Он рыдает вопреки здравому смыслу, вопреки фабульным несообразностям — и даже авторскому замыслу иногда. Перед ним чудо живого кинематографа, ожившего сна, и он плачет, как во сне». «Естественно было бы ожидать, что Лопушанский в жизни мрачен, суров, носит маску мессии, говорит отрывисто и скупо, смотрит на собеседника свысока. Но Лопушанский — милейший человек, веселый, остроумный, даже и пьющий. Помню, как Валерий Тодоровский — один из немногих российских режиссеров, наделенных безупречным вкусом, — мне сказал: “Вот он снимает всю жизнь в жанре "Конец всему", а выглядит так, словно все это время пишет в стол комедии положений. Фантастика, сколько в нем намешано”. И действительно, Лопушанский в реальности соблюдает одну из главных христианских заповедей — о недопустимости уныния. Он веселый. Эта его человечность и полное отсутствие позы очень заметны в лучших эпизодах его картин — потому что они все о том, как человек сохраняется, а не о том, как разрушается». «[Лопушанскому] нравится исследовать состояние людей на самых отдаленных границах — временных, географических и биологических. Но христианство и есть явление пограничное, самый передовой форпост человеческого. Дальше начинается в буквальном смысле нечеловеческое. Об этой «сигнальной остроте христианства» много писал сначала Пастернак, а потом Синявский (например, в «Мыслях врасплох»). Христианство — религия для экстремальных ситуаций, самурайский кодекс, только не для воинов, а для всех. Отсюда интерес христианской культуры к эсхатологическим сюжетам (тем более, что в основе христианской мифологии лежит именно такой сюжет — коль скоро с появлением Христа кончилась природность и началась история, когда-нибудь должна же и она окончиться; это наше нормальное мироощущение — жить с твердой верой в скорый и уж во всяком случае неизбежный конец всего)». «Всякий раз он ударяет с разной стороны, и неважно с какой. Важно, что это позволяет набрать нужную эмоцию, показать, с одной стороны, отчаяние и стойкость Последнего Героя, пытающегося спасти человечество вопреки всему, а с другой — обставить трагедию этого героя удивительно впечатляющими декорациями («Посетитель музея» — одна из последних масштабных фантастических лент советского кино — была в этом смысле самой эффектной: море, пламя, страшные индустриальные пейзажи)». «[Лопушанский работает] в ситуации отсутствия будущего, которое уже наступило и ничем пока не сменилось. Мечта похерена (заметим, любая мечта — ибо, согласно либеральной доктрине, всякая утопия кровава, а идеология тоталитарна). Жить незачем. Религия в этих обстоятельствах больше всего похожа на битье головой в стену с криком “Выпусти нас отсюда!” — как в “Посетителе музея”, картине 1989 года, которую Лопушанский справедливо называет самым радикальным исследованием религиозного опыта во всем своем кинематографе. Ведь мир без будущего — не значит “мир без Бога”. Его присутствие как раз очень чувствуется, не зря герои все время дергаются: «Кто здесь?!». Попытка нащупать новые ценности на пепелище и есть главное этическое содержание фильмов Лопушанского. Жертвенность, спасение малых сих — вот лейтмотив его фильмов, вот почему в них обязательно появляются дети, которых надо спасать». «[Лопушанского] Вайда и Вендерс независимо друг от друга в разные годы назвали крупнейшим кинорежиссером своего поколения, чье творчество удостоилось высоких оценок со стороны Алексея Германа, Грегори Пека, Марины Влади, Евгения Евтушенко, Михаила Горбачева, о. Александра Меня, академика Андрея Сахарова, наконец, Аркадия Стругацкого и др.». В другой своей заметке Быков обронил: «Лопушанский — постановщик “Писем мертвого человека”, “Посетителя музея” и “Русской симфонии” — неуместно напомнил всем, что кино может быть искусством».