***
Друзья мои и те, кому придется ими стать, я рад сегодня с вами встретиться в этом замечательном месте, в таком уютном, в таком чудесном. Тем более что к теплой дружеской беседе с чаем и плюшками располагает и погода, которая у нас за окном. Не бушует, но несколько подмачивает этот день. Матвей назвал встречу «Почему не смеялся Христос», если я не ошибаюсь. Почему Он никогда не смеялся? Для многих это болезненная тема — юмор, границы смеха, допустимые для верующего человека. Это вообще парадоксальная ситуация, когда христианин вынужден искать себе оправдание ради того, чтобы не просто смеяться и улыбаться, но даже разрешить себе радость, где-то найти разрешение на простые радости. Действительно, история этого разговора достаточно длинная, но он стал модным благодаря Умберто Эко и его роману «Имя розы». Я думаю, вы знаете что оттуда и вопрос «смеялся ли Христос?», почему Он не смеялся, знаменитый спор, который есть в середине этого романа. В общем-то, и сам детектив выстроен вокруг попытки замести следы смеха, его легитимности внутри ученого аббатства.
Но задолго до Умберто Эко этот вопрос поднял один из самых честных и интересных мыслителей, недооцененных, мне кажется, по достоинству в нашей русской культуре и в нашей богословской мысли, — Василий Васильевич Розанов, 100-летие со дня смерти которого мы недавно отметили. Он умер в 1919 году, похоронен в скиту. Я был на его могиле. Он лежит рядом с Константином Леонтьевым, своим фактически идейным оппонентом. Они, конечно, принадлежали разным поколениям и даже сословиям, но тем не менее многозначительно, что смертное упокоение они, может быть, разделяют вместе.
Так вот, у Василия Васильевича Розанова, который знаменит прежде всего и у всех на слуху благодаря вопросу пола, который он впервые поднял и очень дерзко озвучил, — так, что Алексей Лосев назвал его «половых дел мастер Розанов» в «Диалектике мифа». У него есть небольшая работа, которая представляет собой доклад, прочитанный на религиозно-философском собрании, называется «О Сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира», где он как раз обсуждает этот вопрос — а почему Христос не смеялся? У Розанова, особенно в последние годы жизни, появились настоящие ницшеанские нотки, вот такой русский Ницше в отношении христианства, т. е. какая-то обида. Он даже говорил о том, что «из-за христианства прогнил мир, христианство отравило этот мир». Такие жуткие совершенно вещи. Особенно в «Апокалипсисе нашего времени». Одна из его последних работ — сборник текстов, который он выпустил после революции, находясь в Сергиевом Посаде. Но нам интересна его постановка вопроса. Ведь это был доклад, некоторая реплика на религиозно-философском собрании, где русская интеллигенция впервые попыталась разговаривать с попами.
На эти собрание приглашались богословы, религиозные публицисты, были и иерархи церковные, епископы и известные священники. И вот тогда была предпринята попытка поговорить как-то, объясниться. У нас сейчас с этим тоже очень плохо, поэтому нам так интересно, как они тогда разговаривали. Закончилось все, конечно, плохо. А потом эти собрания разогнали. А перед этим еще и Розанова изгнали как самого скандального, самого провокационного лектора и мыслителя. Вот он, как бы в продолжение разговора о том, как нам совместить культуру и христианство, говорит примерно следующее: «Вот вы, ваше преосвященство, дорогие батюшки, вы говорите: да, мы за то, что культура нужна, необходима, мы не против, мы все поддерживаем. Но в театр-то вы не пойдете, в оперу-то вы со мной вместе не пойдете, вы скажете: нет, мы воздержимся. Танцевать с нами не будете, петь вместе и хороводы водить тоже не будете. Почему? Потому что Христос ваш не смеялся, Он никогда не улыбнулся, Он никогда не танцевал, никогда песен не пел, никогда не женился. Он отвергает все радости, которые простой обычный человек имеет в этой жизни. И Он ставит перед нами вопрос: Я или мир».
У Розанова оппозиция встроена таким образом, что Христос, христианство заслонили собой образ Отца. А Отец для него — это Бог Ветхого Завета, а Ветхий Завет для него — это критерий жизненной силы, оправдания брака, семьи, радости жизни, плясание Давида перед Ковчегом, здоровое неистовство. «У Отца было два сына, — говорит Розанов. — Это мир и Христос». И вот Христос, по мысли Розанова, заслонил Собой мир, так что нужно выбирать или сладчайшего Иисуса, или горькие плоды мира. Потому что, вкусив сладчайшего Иисуса, ты уже не хочешь плодов этого мира.
Это очень интересное наблюдение, потому что мы в житиях подвижников благочестия встречаем удивительное состояние переворота, когда человек вдруг теряет вкус к радостям мира. Для него появляется только Христос, особенно для мистиков. Для них только Христос — и больше ничего. Как в монашеских текстах: «Бог да душа — вот монах», известная формулировка. Т. е. человек полностью сосредотачивается только на Христе, у него не остается, что ли, больше никаких сил ни для чего другого. И Розанов говорит: «Из-за Христа мир прогорк». Он стал горьким, он уже потерял свой вкус, и людям неинтересна семья: «Христос призывает нас забыть семью, забыть радости живого человека, забыть близких, забыть родственников. Потому что если кто любит братьев и сестер больше Меня — не достоин Меня». И этот евангельский категоризм Розанова возмущает и раздражает. При всем том, что это очень парадоксальный мыслитель. Здесь сегодня говорит одно, тут же на следующей странице говорит противоположное. У нас два таких антиномичных мыслителя — пусть такое модное слово вас не пугает: Булгаков и Розанов. Это вносит какую-то сложность. Для меня при всем при этом Розанов не является каким-то антихристом, хулителем Церкви, как его выставляли, безбожником, язычником или пантеистом. Его ведь многие люди до сих пор в христианской среде не воспринимают. Хотя ведь он многие вещи говорил правильно. И для нас опыт диалога интеллигенции и Церкви и опыт диалога разных групп внутри Церкви очень интересен. И постановка вопросов, например, о браке и семье, о теле интересна — до сих пор на те вопросы, которые он поставил очень честно, никто, кроме него, так остро не сформулировал ответ. Но сейчас они возвращаются. Вот мы на них тогда не ответили, и сейчас продолжаем на те же грабли наступать.
Я недавно узнал, что в Патриархии есть отдел по взаимодействию Церкви и спорта. Я так удивился! На каком богословском основании мы вдруг решили со спортом взаимодействовать? Т. е. мне понятно это здоровое желание поддержать молодежь, как-то стать понятным. Батюшки многие спортом занимаются, притом такими агрессивными видами. Я знаю батюшек боксеров, которые с ребятами из прихода проводят тренировки и т. д. Есть батюшки армрестлеры. Но на каком богословском основании? Потому что у нас нет в богословии тела. На это Розанов очень честно указывал. А почему вдруг тогда, почему вы «танцуете»? У нас в Белоруссии очень модно проводить православные балы. А по-богословски выражаясь, это именно такой вопрос: «А почему, собственно, вы танцуете? С какой стати?» И вот Розанов тоже говорит: «С какой стати вы улыбаетесь, с какой стати вы смеетесь? Ведь Христос не смеялся». Розанов для меня — это лучшая иллюстрация подхода к вопросу юмора, богословия юмора с точки зрения обывателя, с точки зрения евангелистского нарратива.
И здесь мы в любом случае придем в тупик, так мне кажется. Вот недавно, мне еще не сбросили ссылку, это где-то было на днях, Святейший Патриарх, отвечая на вопросы журналистов, сказал: «Я вообще за юмор». Смеяться — это хорошо, я вообще за юмор. Правда, есть пошлые анекдоты, которые даже, бывает, потом стыдно вспоминать. Интересно найти эту ссылку. Потому что нам все время нужно ссылаться на Патриарха.
У меня недавно был спор с одним иерархом, который обличил меня в том, что я в одном из интервью призвал говорить о христианстве современным языком. И когда я ему зачитал отрывок о том, что мы должны говорить на современном языке, он сказал: «Вот видишь, что ты говоришь!» Я говорю: «Это не я. Это выступление Патриарха перед православной молодежью в августе 2018 года». Ссылки, пароли все даны. Т. е. сразу человек успокаивается, потому что это слово Патриарха.
Но для христианина таким важнейшим все-таки обоснованием права на танец, на радость, на смех является Священное Писание, фигура Христа. Потому что мы должны Ему подражать. Христианская духовная жизнь выстроена на мимесисе, на подражании. Как апостол говорит: «Подражайте мне, как я Христу». Но, если Христос не смеялся, значит, я должен ходить как-то, знаете, озадаченно. Я летом прошлого года для своих друзей писал небольшие миниатюры, которые сейчас вышли в виде книги «О пользе вреда». И вот там есть тексты, которые не попали в книгу. Может быть, они в следующий раз войдут, где я описываю разного рода ереси и расколы. Это отдельная глава. Одна из ересей — это, например, секта сольников. Т. е. Христос говорит в Евангелии: «Имейте в себе соль». И появляется секта, которая говорит, что раз Христос сказал иметь с собой соль, нужно с собой всегда в кармане держать при себе соль. Или, например, секта неумытников, которая, ссылаясь на то, что апостолы — в Евангелии это точно зафиксировано, вот вам ссылка, стих, глава — апостолы не умывали рук перед едой. И мы должны идти дальше, и мы должны эту мысль богословскую довести до конца, почему мы не умываем руки, почему мы должны подражать апостолам, что это значит, какой здесь мистический смысл, где тут богословие, почему вода, попадая на руки перед едой, что-то там. Это, конечно, вольность и т. д. Но можно, опираясь на Евангелие, действительно прийти к полному абсурду.
Нигде не сказано, что апостолы не были лысыми. Имеем ли мы право волосы носить в таком случае или бороду? Про бороду тоже нигде не говорится. Недавно одна дама мне сказала, что мою книгу она боится давать маме потому, что на фотографии у меня как будто бы подстрижены волосы. А мама сказала, что я никогда в жизни не буду читать книгу стриженого попа. Потому что сказано: «Яко миро на главе, сходящее на браду Аарона». Т. е. у священников должна быть длинная борода и длинные волосы. Тогда благодати есть на чем осесть. А если с этим плохо — вот вам ссылка на Писание, вы тоже можете подтвердить эту мысль, пожалуйста, ветхозаветным обоснованием, ссылкой на Книгу Судей.
На самом деле это тупиковый путь, потому что мы, во-первых, не поймем, что такое юмор на самом деле, мы не поймем, что он значит, и мы не разглядим самого главного в юморе. Хотя уже кое-что можно сказать, ссылаясь на полемику, которая была, например, между Розановым и Булгаковым. Хотя писали во многом об одном и том же, но делали разные акценты. Вот отец Сергий Булгаков — это человек, который призывал, как и Розанов. У Розанова есть такая формулировка: «Вашей Церкви не хватает радостного благочестия». Мы должны искать выход из рамок клерикального благочестия, монашеского благочестия. Это очень верная мысль. Мы сейчас к этому приходим, и я смотрю в дискуссиях среди священников, среди мирян на разного рода площадках эта тема поднимается все чаще и чаще. Т. е. на самом деле наша церковная жизнь не ограничена богослужением, она не ограничена стенами храма. Вот Розанов и Булгаков каждый по-своему призывали к оцерковлению жизни, т. е. не к превращению ее в клерикальную институцию — что везде должны быть какие-то батюшки, освящены ракеты и «Старбаксы», они говорили о совсем другом. О том, что мы должны превращать все, что мы делаем, в храм, «в ликующее предстояние перед Творцом». Это касается культуры, искусства и т. д. Это совсем отдельная тема. Но Булгаков в полемике с Розановым поднял очень важную тему, которую Розанов все время обходил стороной. Это касалось вопросов пола и богословия тела. Я вообще считаю, что пора говорить о богословии Розанова, он был по-своему богослов. Хоть нам и кажется, что это совершенно вызывающая фраза — то, что он говорил. Но это было такое богословие его.
И вот отец Сергий Булгаков указывал на важнейшую вещь, которую Розанов упускал из виду: трагичность нашей жизни. Он говорил: «Вы пытаетесь оправдать пол. Вы хотите освятить все отношения между супругами. Например, возвысить их неимоверно, поставить на настоящий пьедестал и т. д.». Вы знаете о проектах Розанова, о разных его идеях по этому поводу. Но Булгаков настоятельно говорил: «Вы забываете, что мир расколот. Вы забываете, что в мире есть грех. Вы забываете, что он примешался к абсолютно каждой активности человека, к каждому импульсу нашему, здоровому, естественно нормальному. И в области творчества, и в области семейной жизни». И я позволю себе продолжить, хотя он этого не говорил, — и в сфере комического, смешного, юмора. И там тоже этот грех присутствует — как раскол, как яд, который отравляет совершенно естественный здоровый импульс.
Я все-таки скажу, как я смотрю на проблему юмора. Но настаиваю на том, что мы не можем разрешить по-богословски эту проблему, если остаемся только на уровне евангельского нарратива и на принципе подражания Христу. Потому что это метод, который редко работает. Мы с вами должны посмотреть на юмор с другой точки зрения. Для меня юмор — это просто не смешное. Вот какой-то смешной анекдот рассказали, мы с вами рассмеялись — это хорошо и весело. Нет, мне кажется, все гораздо глубже. Где это «глубже»? Когда Розанов говорит, что Христос никогда не смеялся, он упускает из виду не только то, что мир болен, мир расколот. Он еще упускает из виду то, что автор этого мира — это Христос. Это Он задумал этот мир, это Его идея, это Его проект. И все, что в мире присутствует, — это Его замысел, это Его мысль, это Его комизм, это Его юмор. Где этот комизм присутствует? В чем он проявляется?
Для меня, например, самое яркое свидетельство божественного юмора — Книга Иова, как это ни странно прозвучит. Последние главы этой книги для меня в теме юмора самые важные. Почему? Я отвлекусь, немного отойду в сторону. На днях я пришел в гости к своему приятелю, он такой толстый мужчина, серьезный, занимает высокую должность. И я смотрю, у него зашторены окна, он лежит на кровати совершенно расстроенный. Я говорю: «Что случилось? Ты такой веселый был, ты бежал быстрее домой поскорее включить Интернет. И через несколько часов ты совершенно расстроенный». И он лежит на подушке, вы знаете, сорокалетний детина, толстый, такой серьезный мужчина. «Какие-то козлы». Я говорю: «Что случилось?». «Они второго дракона убили». Я говорю: «Как дракона?». Оказывается, речь идет об «Игре престолов». У Дейенерис, оказывается, остался последний дракон. Я еще серию эту не смотрел, но оказывается, второго укокошили. Причем как-то грубо, глупо. И мой приятель, хоть он и взрослый, сорокалетний, занимающий должность солидный человек, относится к этим драконам с какой-то неимоверной нежностью.
Второй момент, на который я отвлекусь, — это работа Владимира Соловьева, которую он написал где-то в конце 80-х — начале 90-х годов XIX века. Я имею в виду не ведущего вашего знаменитого, а философа Владимира Соловьева. «Красота в природе». Работа, с которой полемизировал Сергей Булгаков. В этой работе Владимир Соловьев, он такой, знаете, человек тоже с прекрасным чувством юмора… У него есть потрясающая пародия, например, на символистов. Обхохочешься просто. Найдите, почитайте. Я не буду цитировать, это очень смешно. Но когда дело доходило до философии, то он почему-то становился каким-то другим Соловьевым, таким серьезным, воспитанным на немцах, мыслителем. И он, начитавшись Дарвина, пишет эту небольшую работу. Вы, кстати, ее можете найти, она сейчас читается очень комично. Почему? Потому что там он размышляет о таких оппозициях, например: «алмаз и уголь». Почему алмаз — это красиво, а уголь — это некрасиво. Известная фигура противопоставления, мы часто с этим сталкиваемся, у разных мыслителей об этом говорится. Потом он говорит, например, — «соловей и кот». Почему пение соловья — это красиво, а пение влюбленного кота — это некрасиво, почему это нам режет слух. Почему мне нравится эта зарисовка? Потому что это хрестоматийная богословская дискуссия Оптинских старцев.
Кто из вас читал какие-то записки, воспоминания об Оптиной пустыни? Оптина пустынь представляла собой две воюющие партии на самом деле. Старцы, которые молились, читали книги толстые, утешали и т. д. На самом деле там шла глухая война, противопоставление в скиту старцев, которые любили котов, и старцев, которые любили соловьев. Там с соловьями все было прекрасно, они пели поутру, и это было чудесно. Но проблема в том, что коты ловили соловьев, и этим нарушалось поголовье, концерты были не такими звучными. И был такой известный эпизод, когда два старца, боговдохновенных, великих Оптинских старца чуть не подрались. Была очередная хулиганская выходка. Кот, которому покровительствовал один из старцев, сожрал соловья, причем на его глазах. Вы, наверное, может быть, видели котов в тот момент, когда они ловят. Вот я когда в Москву ехал, шел на вокзал — и вдруг из-под сарая выскакивает кот с обезумевшими глазами и со скворцом в зубах. У них почему-то такая безумная морда становится. Милая такая Муся сидит, мурлычет, такая флегма. Только увидит птицу — и сразу начинается дергание какое-то, абсолютно безумные глаза. Это что-то невероятное. И вот эти два старца чуть не подрались. Это хрестоматийный пример, в котором Соловьев сознательно или бессознательно погружает в философский дискурс и размышляет. Вы понимаете, настоящий философ. А почему, собственно, это красиво, а это некрасиво?
Третья фигура, которую он противопоставляет, — Елена Прекрасная, в честь которой Троянские войны начинались, и Глиста. Почему-то он называет «Глиста» — в женском роде. Потому, что Елена Прекрасная тоже женщина, и вот Глиста, некоторая женская особь. Почему Елена Прекрасная? Она своей красотой пленяет не одного мужчину и ради нее начинаются войны. А Глиста — почему-то не пленяет так, никто ради Глисты не сочинял сонеты, мы не знаем таких поэтических опусов. Они, глисты, нашу внутреннюю жизнь прекрасно знают. И то, что меня поразило еще больше всего, — это то, что Соловьев «наехал» на динозавров. Он говорит, что это некие антиидейные произведения — пауки, глисты, блохи и особенно динозавры, ихтиозавры — настолько уродливы, настолько некрасивы! И понимаете, почему сейчас этот тест — как какой-то архаический памятник? В эстетике произошел какой-то странный переворот. Вот мой племянник, например, я ему говорю: «Какую тебе книжку купить?». У меня есть на примете страшная книга, которую я с детства боюсь, — «Белый Бим Черное ухо». Думаю подарить ему. Он говорит: «Так, подари мне про динозавров, только про динозавров». У него все в динозаврах. Он их собирает, он их лепит, он их рисует. Сплошные кругом динозавры. То есть динозавры прекрасны на самом деле. У меня были друзья, которые работали здесь в МГУ, геологи. Ребята, которые в лаборатории занимались глистами, могли часами не говорить. Причем они сюсюкающими интонациями рассказывали о том, как глисты покушали, какие они хорошенькие, какие там у них рыльца, а какие у них присосочки и т. д. Для них ничего прекраснее на свете, чем эти глисты, не было. И это нечто потрясающее.
Так вот, возвращаясь к Книге Иова. Для меня три гимна, которые в конце этой книги, очень актуальны. Это, во-первых, гимн бегемоту. Конечно, есть разного рода толкования о том, что это за хтоническое чудовище, оно огромное, доисторическое и т. д. Но мне ближе версия, что это восторг перед нормальным бегемотиком, понимаете. Ведь есть бегемотик, и мы это понимаем. Бегемотики вообще у всех вызывают симпатию, они кругленькие, они хорошенькие, они так зевают и так глотают брюкву. Хотя по статистике от бегемотов в Африке гибнет гораздо больше людей, чем от крокодилов, между прочим. Но они такие хорошенькие, что мы принимаем этот гимн бегемоту.
Но потом идет гимн страусу. У Чехова есть в одном из рассказов: «Ты сидишь как будто на каком-то архимягчайшем страусе». Потрясающий рассказ «Сирена», если кто не читал, обязательно почитайте. Я его читаю все время после поста, на разговение его надо читать. Потому что это гимн кулинарным излишествам. После этого даже у человека, у которого пятьдесят лет не было аппетита, он появляется. И он бежит к белой комнате, открывает холодильник. Да, мягчайший страус, но он же некрасивый, ноги «голые», как по-белорусски говорят. Он какой-то страшный, шея голая. Но автор Книги Иова влагает в уста Богу восторг и изумление перед страусом. Бог говорит: «Ничего себе я сделал, такого вообще не придумаешь». Знаете, есть выражение: «изуродовал, как Бог черепаху». А Он восхищается, Бог восхищается страусом. Мы понимаем, как Бог восхищается бегемотиком, мы тоже им восхищаемся. Но как восхищаться страусом?
И последнее, последний гимн — это восхищение крокодилом. Как можно было, как такое в голову могло прийти сделать такое архаическое существо, которое ни погладить, ни на ручки взять. У Аверченко есть потрясающий рассказ о детях, которые мечтают о том, как бы поехать в прерии и забыть этот город. Одна из девочек говорит: «Я так люблю бизончиков», и учительница отвечает: «Ну какие тебе бизончики!». «А я бы взяла его на ручки и в мордочку вот так бы его целовала и целовала». Все эти интонации сюсюкающие нам очень понятны. Но кроме этого всего Бог, описывая крокодила, употребляет потрясающие строки. Моя любимая строка о том, что Он уготовил Себе хранилище снега на час последней битвы. Я в своей статье о Рождестве Христовом позволил себе представить, что на самом деле Младенец Христос забросал Дьявола Голиафа снежками. Он родился на Рождество, для нас это зимний праздник. И вот это хранилище снега на день последней битвы для меня — это такое прикровенное пророчество о Рождестве Христовом. О том оружии, которым Младенец Христос сражается с князем века сего.
Бог творит это изобилие и не может остановиться, и восхищается этим. Вот здесь и есть последнее основание богословия юмора. Потому что Он творит нечто нелепое, и в этом признается: «Что это такое, как такое можно было сделать? Вот эти ноги, эти жилы, которые сковывают». Мы можем представить себе льва. У Эсхила в «Орестее» есть одно из моих любимых мест, где кто-то из мудрецов дает притчу о львенке, которого подбирает пастух. Т. е. это древнейший текст нашей западноевропейской литературы. И мне как любителю кошек было очень приятно читать, как Эсхил восхищается кошкой. Они подбирают котенка, львенка — и весь двор сбегается, чтобы посмотреть на эту миленькую мордочку. Есть разные переводы этого текста, но в одном из переводов говорится именно «все сбегаются посмотреть на эту миленькую мордочку». Так что кошки правят миром еще с IV века до Рождества Христова точно. Я уж не говорю про Египет, они и Древнюю Грецию покорили еще во времена Эсхила. Потом, правда, эта притча заканчивается тем, что лев подрастает, у него вырастают клыки, когти и т. д.
Сейчас мы только подходим к этой тематике, напоминаю, мы будем говорить о богословии юмора в русле не нарратива евангельского, как эту тему сформулировал Розанов или как ее формулировал Умберто Эко, вернее его персонажи, а с более глубоких основ, т. е. «весь мир пронизан юмором».
Весь мир — это улыбка Софии, можно так сказать. Т.е. мир устроен не только логосом, но он устроен еще и Софией, т. е. этим восхищением изобилия, восхищением избытком жизни, восхищением прекрасного и тем удивлением, которое исходит на самом деле от Творца, тем юмором любящем, миро лобзающим, который исходит от Творца. Вот у Розанова есть совершенно потрясающая идея в одном из его текстов небольших: это рецензия на работу священника Петрова, где он формулирует потрясающую оппозицию о том, что люди делятся (он говорил о христианах) на две категории, которые очень пластично представлены у Достоевского в «Братьях Карамазовых» в виде двух старцев: старца Зосимы и старца Ферапонта. Вот есть «миро лобзающий идеал», старец Зосима, который говорит, что надо любить все сущее. Как и в Книге Премудрости автор этой книги обращается к Богу: «Ты любишь все сущее и ничем сотворенным не гнушаешься, что сотворил, потому что не сотворил бы, если бы гнушался». Т. е. ты любишь все сущее, т. е. этот миро лобзающий взгляд исходит от Творца. Он это любит, Он этому улыбается и творит Он восторгом удивления и смехом, который нам совершенно недоступен, тем смехом, который не знает греха, который не поражен расколом греха. И мы, чтобы достичь этого чистого смеха, этого чистого удивления, той Софии, где сходятся и ликование, и удивление, и радость, мы должны бороться с этим грехом, который внутри нас, чтобы найти этот чистый смех. И с другой стороны — старец Ферапонт, это религия страха, это религия отрицания мира, религия гнушения миром. То, что в некоторых текстах Константина Леонтьева представлено, где он говорит о почти животном страхе. Страх Божий это для него — это почти животный страх, и он отождествляет с этим религию, отождествляет с этим христианство. Мне кажется, это глубокое заблуждение. Но традиция, о которой говорит Розанов, — это ведь не только дано в описании Достоевского, это традиция и Оптинских старцев, которые любили котов, соловьев. Любили, как, например, последний Оптинский старец Нектарий, память которого мы недавно праздновали в воскресенье, который любил поэзию, выписывал литературные журналы, любил шутить, любил розыгрыши. И это было чисто, светло, красиво, прекрасно. Но это идет еще глубже, это идет от Исаака Сирина, который говорил о том, что мы должны воспитывать у себя «сердце, милующее о всякой твари». Это не просто слезливое отношение, к действительности, что мы умиляемся, нам всех жалко. А ведь Исаак Сирин говорил об этом, о том, что это некое восхищение перед бытием. И он говорит совершенно крамольные вещи, он говорит, что сердце милующее мы должны воспитывать относительно гадов разного рода, относительно нечистых, казалось бы, животных. И относительно даже демонов — потому что это тоже тварь Божья, и вы тоже должны ее жалеть и тоже воспитывать этот миро лобзающий взгляд. У Булгакова по этому поводу есть интересное определение, он говорит в книге «Свет невечерний» о том, что святые видели мир иначе, есть софийное зрение, но есть и софийная слепота, когда человек не отзывается удивлением, ликующей радостью и вот этим «сердцем милующим» по отношению ко всей твари. И мы говорили про глистов, клопов и т. д. Но это традиция, например, не только Исаака Сирина, но и близкого нам армянского поэта Григора Нарекаци, у которого в «Книге скорбных песнопений» есть целый гимн гнидам, глистам, которых он называет слугами Божьими. Это очень необычно, я очень люблю Григора Нарекаци. Есть эпизод из его биографии, эпизод, совершенно сейчас современный, когда этот дворянин с хорошим образованием, юноша из богатого рода приходит в монастырь, и ему дают послушание пасти овец. Вместо того чтобы дать заниматься какой-то чистой работой, ему игумен дает в руки кнут, отправляет его пасти овец. Несколько лет он исполняет только это послушание. Когда этот искус завершился, Григор Нарекаци, по легенде, пришел в монастырь и этот кнут воткнул в середину монастырского двора. И через несколько дней этот кнут принялся, пустил корни, расцвел кустом. И, как пишет Житие, потому расцвел, что ни одной живой твари он не причинил боли этим кнутом. Т. е. ни одну овечку он не ударил за все время своего пастырства. Вот для меня это прекрасный образ миро лобзающего, софийного взгляда. Но, это еще и Франциск Ассизский, и Серафим Саровский, и Варлаам Хутынский, который, помните, медведя повел на суд с митрополитом, и Сергий Радонежский, который кормил медведя, и многие-многие другие, у которых вдруг открывалось это удивительное зрение. Но оно нам говорит о том, что юмор, его тайна гораздо глубже, она скрыта в самом бытии нашем. И пронизан мир не только логосом, не только логикой, но он пронизан еще и нежным, очень участливым отношением Бога к своему творению, его нежной любовью, его нежной заботой. Чтобы найти эти кладези, эти рудники настоящего Божественного юмора, нам по-другому нельзя идти, как очищать себя, очищать свои страсти, не отрицая их, а просто учась правильно радоваться, учась правильно ликовать, смеяться и т. д. И самый простой путь здесь — это, конечно, элементарная совершенно воспитанность. Я считаю, что для современного христианина первой книгой, может быть одной из первых, которую он должен изучить, перед тем как читать Жития святых, должна быть, например, биография Чехова, его письмо брату, где он говорит о том, как нужно сначала по капле выдавливать из себя раба, лакея. Как нужно воспитывать в себе, обуздывать мещанство, обуздывать в себе дикие нравы потребительские и т. д. И я еще хочу подчеркнуть, что вот эти рудники юмора, богословия юмора — это гораздо глубже, чем просто, я не люблю это слово, «мимишный» взгляд на этот мир. И я закончу цитатой из Умберто Эко, которого мы всуе вспомнили, у него есть книга сборник небольших эссе, где он описывает случай, который произошел в нью-йоркском зоопарке в 1984 году. Группа мальчиков пуэрториканцев играла рядом с клеткой с белым медведем, и они друг друга подзадоривали: «Иди покорми, иди покорми, ну что, тебе слабо?». Ну, знаете, как ребята. И в конце концов они перелезли через забор, стали сами барахтаться в этом бассейне, где сидел этот белый медведь, мирно дремал, потом пытались его покормить, и медведь неожиданно развернулся и разорвал двух мальчиков. Ему это не составило большого труда. Вы себе представляете, что такое медведь, он их просто разорвал одним движением. И Умберто Эко задает вопрос: а что, в чем причина? Он в тот момент находился в Нью-Йорке, читал газеты. Многие писали о том, что вот не досмотрели и вообще эти пуэрториканцы всем надоели, такие они невоспитанные, необузданные. Умберто Эко как умный философ и культуролог он спросил: «А не виновата ли в этом типе поведения культура, которая воспитывает детей мультфильмами, где медвежата сидят за партой, где тигры ходят в штанишках и вместе распевают песни, взявшись за руки с малышами? Когда мы забываем, что человек есть человек, как говорит Умберто Эко, а зверь есть зверь. Мы забываем, что мир, в общем-то, иной совершенно, что он трагичен. Умберто Эко, конечно, как агностик, не говорит о том, что в мире есть грех, есть раскол. У отца Сергия Булгакова есть интересная идея, когда он полемизирует с Владимиром Соловьевым по поводу его этой работы о клопах и динозаврах, он говорит, что клопы и динозавры это Божье творение. И он говорит, что мы должны говорить о софийности клопа. Клоп софиен, но мы не должны забывать, что это одичавшее животное, как есть одичавшие люди, есть опустившиеся люди. Вот есть одичавшие звери, и есть одичавшее творение Божие. И он допускал, что вот этот раскол, который в мире произошел, он и породил эту агрессию, этот грех, эту опасность. И мы никогда не должны забывать о том, что все-таки мы живем в трагичном мире, в мире, который полон боли. И хотя отца Сергия Булгакова обвиняли в том, что он проповедник «розового христианства», такого, знаете, конфетного, сладенького, это вовсе не так, потому что он постоянно указывал на трагичность. Но за этой трагичностью есть ликующий замысел Творца, его любящие объятия, его смех, который мы постигаем не со страниц Евангелия, не со страниц богословских трактатов, а через воспитание этого совершенно иного софийного зрения, которое было у Святых Отцов и которое есть у детей. У того же Розанова есть в одной из работ, по-моему, это в сборнике «Мимолетное», я сейчас не помню точно, он говорит о том, что «у зверя, у животного душа ребенка, который никогда не повзрослеет». Посмотрите, как замечательно сказано. Для него зверь — это ребенок, который никогда не повзрослеет. Именно поэтому он бывает так опасен, именно поэтому он так груб, именно поэтому он вызывает у нас такое умиление. Любое животное, любой зверь. Именно поэтому, ребята и зверята, помните, это Житков написал, они так ладят друг с другом.
Я не забуду, как у нас в монастыре нашествие кошек каждый раз происходит. Потом мы их к осени уже раздаем, но этих котят приносят коробками, ведрами, сумками, и потом приходится их лечить, раздавать епитимьями. У нас повариха, когда привела своего маленького карапуза Сашку и когда бабушка на кухне занималась, он начал складывать котят в коробку: этих котят и котов взрослых он хватал и складывал в коробку, как-то даже, знаете, утрамбовывал. И меня поражало то, что кота, которого я даже в руки не могу взять, он запросто хватает и дергает за хвост, теребит ему уши. И кот никакой агрессии не выражает, т. е. они как будто свои, понимаете. Что-то у них есть родственное, какой-то есть возраст, где они совпадают друг с другом. Мне кажется, что это удивительное прозрение Розанова. Он схватил, мне кажется, эту нежность, с которой Господь творит всякое творение Божие, даже пауков, даже динозавров, он ими восхищается. Поэтому сейчас, когда появилось поколение, которое восхищается динозаврами, которое сочувствует драконам. Когда они маленькие у Дейенерис сидели на плече, еще можно было как-то умилиться. Но они же перепончатокрылые, их же все-таки не погладить. Хотя бы они лохматенькие были, как в Китае (китайские драконы — они лохматенькие). Здесь какое-то все, знаете, холодное. И тем не менее мне кажется, что это добрый знак, что сейчас мы, читая Владимира Соловьева через сто лет, понимаем, что он не прав. Динозавры на самом-то деле красивые, и пауки красивые, и даже глисты могут быть красивыми. И мне кажется, что это добрый знак того, что нравы как-то все-таки смягчаются. Но, только мы не должны забывать о той опасности, о которой говорил Умберто Эко, потому что человек всегда человек, а зверь всегда зверь. И здесь я остановлюсь, поставлю многоточие. И если у вас есть вопросы, мы поговорим.
Спасибо. Чай остыл. Тема очень сложная на самом деле. Я не знаю, как вообще к ней подступиться, но мы должны об этом говорить. И вот одна из сквозных тем, которую я затронул, это честный разговор все-таки, который попытались накануне революции освоить светские мыслители и богословы. Знаете, в христианстве есть продвинутый уровень, а есть менее продвинутый. И вот когда эти конфликты происходили трудности перевода, которые, например, у нас сейчас я наблюдаю в этой истории с Екатеринбургом, с Екатеринбургским храмом. Так это грустно потому, что люди друг друга не понимают. У Чуковского есть такой интересный момент. Я очень люблю Бориса Житкова, у него потрясающая биография. И Чуковский, это детские воспоминания, когда они дружили вместе, есть еще автобиографическая повесть у Чуковского о его гимназических мытарствах. Но был такой интересный момент, который мне вспомнился в связи с (о, как это прекрасно. Спасибо большое, это замечательно. Вот чашка чая для меня сразу как котенка в руки подержать, такой тепленький, даже горяченький. Здорово) и был такой эпизод. Житков взялся воспитывать этого бастарда Корнейчука. Корней Чуковский, вы знаете, что это псевдоним. И он повсюду за собой его таскал, развивал. Потом Чуковский не мог грести, вообще не мог с лодкой управляться. И вот его Житков взял однажды в плавание важное, вот два этих мальчика плывут в лодке, он ему показал, как грести. Чуковский хотел очень заслужить его дружбу. Но, тут начался какой-то шторм неожиданный, и их лодку стало относить на волнорез. Бросил на волнорез, и ничего нельзя было сделать, как они ни гребли, вот еще чуть-чуть и разобьет. И каким-то удивительным образом Житков успел выпрыгнуть на мол, Чуковский остался, и с этого камня Житков кричит ему: «Конец!» — и Чуковский говорит: «Я понял, все, мне пришел конец». А, Житков кричал: «Брось веревку», на матросском жаргоне «веревку, канат бросай, конец». Вот трудности перевода. Он так ничего и не понял. Подбежал какой-то сторож и багром вытащил эту лодку, вытащил мокрого Чуковского, заставил их бегать, раздел их, налил им какой-то перцовки. Спас, одним словом. Вот трудности перевода, понимаете. Чуковский понял, что пришла кончина ему в 14 лет и все, больше он ничего не увидит на этом свете. А Житков просто просил веревку, и оба хорошие ребята и, в общем-то, одногодки. А тут мы видим в этой истории с Екатеринбургом, то же самое. С одной и с другой стороны хорошие люди, все хотят добра, все хотят как лучше. Но вот почему-то не умеем разговаривать. Но в любом случае я всегда вспоминаю этот призыв апостола Павла: «Мы, сильные, должны немощи немощных сносить и не себе угождать». Т. е. с нас требуется больше усилий переводческих, чем с них. С нас требуется больше, может быть, снисходительности, терпения, может быть, больше такта, деликатности, чем от них. С христиан все-таки больше спрос, мне так кажется. Я был в Екатеринбурге, я восхищен этим городом, я просто влюбился в священников. Там такие потрясающие священники, там такие замечательные семинаристы, молодежь потрясающая. И мне так грустно, что как-то они друг друга не найдут, не разговаривают. «Мы не разговариваем» — это, может быть, не главная причина, но многих вещей нам можно было избежать, если бы мы хотя бы имели волю к этому разговору, если бы мы не окукливались, не закрывались в своих стенах. Вот наша группка есть, у нас выработалась наша внутренняя речь, наша «феня» богословская или приходская, и нам больше ничего не интересно. Должно быть интересно. Нужно воспитывать нормальное такое любопытство к любым темам, к любым разговорам, к любым сюжетам. И для христианина в этом смысле мне кажется, любопытство, как и юмор, оно должно быть оправданным. И, наверно, это тема может быть, будущего разговора нашего, если доживем. Вот так. Вопросы.
Вопрос: Мне кажется, что такой неожиданный и интересный заход, который, я не знаю, как другие, а я не ожидал, как вы делаете юмор в отношении ко всей этой твари. Можно вспомнить еще апостола Павла, который сказал, что все твари в совокупности нам даны, Послание к Римлянам, VIII глава.
Она очень на нас надеется. Кошки рассчитывают, как и глисты.
Вопрос: Можно такое обобщение, объяснение сделать вашего племянника реакцию и знакомого сорокалетнего, что динозавры и драконы очень близки.
Да, конечно. Кстати, я недавно узнал, мой приятель занимается палеонтологией, динозаврами. Я его приглашал, у нас тоже такой лекторий при монастыре, он читал лекцию о динозаврах. Есть предположение, что среди них были лохматые. Представляете? Меня это так утешило потому, что они симпатичные, но если б чуть-чуть полохматее. Я люблю мамонтов и я надеюсь, что когда-нибудь клонируют мамонта. Они будут такие хорошенькие.
Вопрос: Я как раз палеонтолог и я скажу так, мамонты скорее были скорее пернатые, не лохматые, а пернатые.
Но это тоже успокаивает. Вы видели сову? У нас жила сова, когда ее гладишь, она даже урчит. Сова — это кот только в птичьем исполнении. А динозавр вполне мог урчать, если бы вот. Мы ведь не все знаем о них. Потом, маленькие были, небольшие, как в «Парке юрского периода».
Вопрос: Но, то, что они были покрыты перьями, это точно. Очень многие, даже те, которые на птиц не похожи.
Это сближает их с ангелами, представляете. Они тоже чудо в перьях. Подушку из перьев ангела набить — это святая подушка была бы. Интересная идея.
Вопрос: Что такое правильно смеяться? Бывает дурной смех и хороший, как он отличается?
Самое интересное, что у нас доминирует монашеская литература, как вы знаете, и ранние тексты по этике, как Петр I, помните «Зерцало», вводил первые опыты христианские. В «Добротолюбии» вы можете найти такие тексты: например, у аввы Исайи по поводу смеха есть упоминание о том, что нельзя монаху смеяться, показывая зубы, — ни в коем случае зубы не показывать. Потому, что в той культуре тогда это было бесстыдство, я думаю, это связано со стоматологией. Потому, что с зубами все было плохо, и чтобы не пугать детей лишний раз, они смеялись, не показывая зубов. Опять же тут какие-то культурные коды существуют. У преподобных Варсонофия и Иоанна есть «Вопросы и ответы» знаменитые. Там есть интересное различение — смех от веселости и смех от бесстыдства. Т. е. там различаются эти два состояния и говорится о том, что если смех от веселости не укоризненный, то смех от бесстыдства, когда человек, например, смеется над инвалидом, когда человек хочет кого-то поддеть, когда он позволяет себе какую-то скабрезность, про которую, не случайно говорят «сальные шутки». От них как будто бы отмыться невозможно. Или вот есть выражение, в американских фильмах часто, особенно в детских, ,есть такое выражение «помыть бы тебе рот с мылом»: потому что после некоторых шуток остается вот этот налет как будто бы на тебе. Вот об этом и говорит Варсонофий. Но он не продляет эту мысль, не говорит дальше о том, что есть смех от веселости, мы только можем реконструировать. Почему он эту мысль не продляет? Потому, что это не было актуально для них. Они сосредоточены были на конкретном перечне духовных вопросов. Он очень небольшой, этот перечень, но они работали именно с этой проблематикой, другая проблематика взаимоотношения, коммуникативности, другие вещи их просто не касались. Поэтому глупо искать в этих аскетических текстах какое-то богословие или даже психологию смеха. Мы ведь говорим сейчас о психологии смеха, нужно различать все-таки эти вещи. То, о чем мы говорили, это скорее онтология смеха. А, здесь психология. И если мы говорим о реконструкции, тот в моей любимой монашеской книге «Древний патерик» есть несколько историй. Самая классически известная — это когда два брата согрешили, и старцы им дали одинаковую епитимию. Оба брата были одного возраста, одного телосложения, и они какое-то время провели в затворе, одинаковую пищу кушали, но один вышел веселый, ликующий, радостный, с сияющим лицом. Второй вышел зеленый от слез, то есть он себя испепелил. Старцы рассудили по поводу подвига двух братьев и сказали, что оба пути правильные, они разные, но они правильные, оба спасительные, то есть здесь есть тоже какой-то природный момент, свой какой-то личный почерк, понимаете. Духовная жизнь имеет у каждого человека свой почерк, и это мы должны хорошо помнить потому, что когда мы примеряем к себе, например, Лествицу или какие-то советы старцев; вот меня убивает, когда пользуются люди какими-то сборниками «1000 ответов батюшки» или «400 советов». Вот на канале «Спас» я недавно узнал, что есть программа «Советы священника», в прямом эфире онлайн священник советует, но ведь это не может всем подойти, у каждого из нас личный почерк своей духовной жизни. Поэтому мы иногда примеряем к себе, например, стратегию спасения вот этого брата печального и чувствуем, что это нас убивает, это нам не подходит, это не по размеру одежка, это не наш путь. И вот путь второго брата, путь веселости, путь радости, путь ликования — он подходит, например. Причем и ликование бывает разное, и веселость бывает разная, и поэтому мне нравится, что жесты Патриархии помните, с которых мы начали, по поводу спорта, танцев, — они идут впереди богословия. То есть богословие еще не высказалось, но здоровые силы в нашем церковном сообществе понимают, что танцевать — это хорошо, это не грех, это замечательно. Заниматься спортом — это хорошо, это не грех. Но по-богословски мы еще это не осмыслили, это еще предстоит сделать. Потому что у нас нет богословия тела, у нас есть аскетика тела, но богословие тела у нас отсутствует на самом деле. У нас по многим вопросам нет вкуса к богословскому, в смысле вот, например, тема Благодатного огня. Если честно по-богословски подойти, то это взрыв нашего православного богословия изнутри. Многие люди говорят о, скажем так, естественно-научных каких-то измерениях, о научном измерении чуда схождения Благодатного огня. Но никто не говорит о том, что если это так, если огонь действительно сходит, — это убивает наше богословие полностью. Богословие, сакраментология богословие времени несет в себе последствия для канонического права разрушительные. И, слава Богу, что никто еще не додумался. А если он не сходит, а его зажигают, то богословие это не разрушает. Все нормально потому, что мы освящаем, например, воду, для этого мы не высекаем воду из скалы. Мы освящаем хлеб, но для этого мы не собираем манну в пустыне. Мы печем его, и потом он становится святым. И если мы говорим о том, что освящаем огонь, то это в русле традиционного православного богословия. А вот если он сходит, то это похлеще исихастских споров. Потому что исихасты видели свет, но видело его небольшое меньшинство. То есть несколько человек, которые видели этот свет, но несколько столетий потом спорили, какова природа: это тварный свет, или нетварный. А вот этот огонь, который сходит, он тварный или нетварный, а как он сходит, а что происходит, а почему именно в этот момент. Значит, мы должны догматизировать календарь. А почему именно Иерусалимский Патриарх? Значит, мы должны наделить полномочиями Иерусалимского Патриарха покруче, чем у Папы Римского. Мы должны тут очень много последствий сделать богословских. Но из-за того, что у нас в православии нет вкуса к догматизированию, и богословие у нас всегда плетется в хвосте, мы нормально это все поглощаем, у нас все хорошо. И ни у кого не взрывается мозг из-за того, собственно, мы признанием этого факта сверхъестественности схождения Благодатного огня перечеркиваем все наше православное богословие. Мы просто уничтожаем его.
Но мне кажется, что православие русское находится в подростковом состоянии. Какая-то подростковая невнимательность к богословию. Мы как-то вперед идем, а там война план покажет. Но ничего, мы еще вкус богословия найдем, и нас ждет необратимый расцвет. Я все время это повторяю.
Вопрос: А почему мы уничтожаем, непонятно? Почему Благодатным огнем, признанием того, что он сходит, уничтожаем?
А вы продолжите мысль. Вот сходит некий огонь. Он тварный? Если он тварный, тогда мысль будет ваша ветвиться в одну сторону. Вот вы считаете, что это тварный огонь, а я считаю, что он нетварный, то есть это не стихия этого мира. Это не стихия этого мира. Если я отношусь к священному огню, для меня это святыня; как святыня для меня крещенская вода. Крещенская вода, например, у благочестивых людей одами стоит и не портится. Она преодолевает, что ли, вот это естество свое. Огонь вот мои друзья были, когда огонь сходил, — он не опаляет. Если я остаюсь в русле традиционного богословия, то есть мы набрали водичку, прочитали молитву, освятили, и вода стала святой крещенской. Но для этого нам не нужно было из ничего добывать воду, то есть совершать некий акт творения всякий раз. Я могу понять, что Благодатный огонь действительно не опаляет потому, что это великая святыня. Но его зажег Иерусалимский Патриарх просто от лампады, помолился, и этот огонь, который он зажег от лампады, стал священным. Тогда это в русле традиционной православной сакраментологии. Все это нормально. Которая, кстати, тоже не разработана. У нас такие лакуны в сакраментологии жуткие.
Вот, например, я вам могу еще одну подбросить проблему богословскую. Мироточение икон — это что? Это вот как понять? Если вы хотите провести аналогию, например, вот плодотворную, возьмите, сравните с теорией трансубстанциации, то есть пресуществления Святых Даров, которая, например, большинством богословов сейчас отвергается даже на Западе. Есть икона — и вдруг появляется миро. Как по-богословски вы должны это объяснить? Это та же самая история, вернее не та же самая, но это настоящий вызов для богословия.
Если это тварный свет, тварный огонь, который исходит. Откуда он берется, как это так получается, почему Господь его сотворил, почему Он его сотворил, привязав его именно к православному календарю, который вы должны в таком случае иначе осмыслить. Не просто случайный календарь, а это Бог с ним считается, вы понимаете. И Бог с Иерусалимским Патриархом, как с этим огнем. А, если он нетварный, это вообще нечто вызывающее. Как это понять? Исихасты утверждали, что тот свет, который видели мистики, он нетварный, оппоненты полагали, что он тварный. И столько было написано трактатов, столько поломано копий. Каким языком мы должны описать этот феномен? Языком Аристотеля, языком схоластики или создать новый свой какой-то язык, языком исихазма? Понимаете, должны быть какие-то технические богословские языки, чтобы это осмыслить. Потому что это чудо уникальное, потрясающее, если это так. Только мне не понятно, если это так, почему наши выдающиеся богословы об этом так стыдливо упоминают. Вот митрополит Иларион, я смотрел специально его выступление, ему задали вопрос по поводу Благодатного огня. Он большую часть ответа говорил о том, как важно верить в Воскресение Христа. И говорил о том, что если ты православный, это не обязывает тебя верить в Благодатный. В Символе веры нет ничего про Благодатный огонь, значит, ничего страшного, если кто-то не верит. Но, понимаете, если это так, если он действительно сходит, давайте тогда честно скажем, что это так, тогда мы должны об этом трубить везде. Мы должны об этом честно говорить, не бояться исследований, не бояться честной богословской мысли. Но, понимаете, почему-то весь интерес уходит в научную, в естественно-научную сферу. Я читал, что какой-то физик из Петербурга, по-моему, замерял там магнитные поля или магнитный импульс, но почему физик добрался, а богослов не удосужился? Вот это мне совершенно непонятно. И все это говорит, меня, например, убеждает все это, хотя я и не занимался этой темой, мне это не очень интересно. Я знаю, что Кураев об этом писал, я не читал, очень много фактов, паролей, явок. Мне интересна богословская сторона этого явления. И все реплики наших светил, иерархов, богословов стыдливые и меня убеждают в том, что ничего подобного, там просто зажигают. И мы по-прежнему врем людям, получается. А врать людям нельзя потому, что в этом году столетие очень важное, которое Церковь должна сейчас осмыслить, — столетие вскрытия мощей. У нас ни одной конференции по этому поводу не проводится, даже дискуссия не начата. Почему я вспоминаю эту жуткую историю потому, что тогда очень много людей ушло из Церкви, простых людей, которым на каждом приходе говорили, что там лежат мощи целенькие, как живой, тапочки стоптаны и даже тепло от мощей исходит. А потом выяснялось, что срывали покровы, а там папье-маше, или картонка, или бумага, или связанные, собранные, перевязанные какие-то кости. Например, исследование мощей Святителя Николая показало, что там скелеты двух мужчин вообще, детские кости и кости даже зверей присутствуют. То есть вы врали. А зачем вы врали? Не надо врать. Понимаете, если мы инвестируем в ложь, это всегда заканчивается катастрофой. Чем дальше мы инвестируем, тем страшнее будет катастрофа. Чем честнее мы себя ведем, тем лучше. Инвестировать в честность — это всегда окупится. Католическая Церковь сейчас встала на путь честности, и вы знаете, я вот наблюдаю со стороны, мне кажется, там какое-то даже новое церковное возрождение идет. У меня такое ощущение потому, что миряне стали очень активно выступать. Вот из-за того, что репутация священнослужителей была подмочена, взяли на себя большую работу спикеры-миряне: не только богословы, публицисты, блогеры, и это здорово, это замечательно. И этот путь честности, который сейчас они, после дела Маккэррика особенно, пропагандируют, проповедуют. Мне кажется, мы тоже должны однажды им пойти. Потому, что очень много вранья в Церкви. Есть, к сожалению, а что, такое бывает. Зачем врать? Мы все равно ничего не приобретем от этого, но и не потеряем, если мы будем честно говорить. Наоборот, это окупится.
Вопрос: Не очень понятно, почему чудеса обязательно должны загонять в прокрустово ложе каких-то сегодняшних представлений, это речь идет о чудесах, а как мы их объясняем.
Я говорю про регулярное чудо. Это не просто чудо какое-то: вот раз и произошло. Это регулярное чудо, которое совершается по календарю, то есть по расписанию. Вот мы посмотрели на часы, раз и случилось. Если это так, я говорю, что иное богословие времени должно быть. Мы тогда должны действительно догматизировать календарь, но это ломка. Сейчас говорят, что наша традиционная Пентархия рушится, но, если Благодатный огонь сходит, ее уже нет потому, что это уникальная личность именно Иерусалимского Патриарха. Вы, все остальные, прах и пепел. Наш Патриарх же не ездит в Новый Иерусалим в Великую субботу и там не извлекает огонь. Насколько я знаю, даже если бы поехал, он там бы, наверно, не сошел.
Вопрос: Мне кажется, я там был, что там даже какие-то щели, которые там были.
Да, вот эта щель, это однократное чудо. В богословии «чудо» это тоже не разработанная отрасль знания. Единственный человек, который, по-моему, об этом писал более-менее глубоко, это отец Сергий Булгаков. У него есть книга «О чудесах Евангельских», небольшая брошюра, я всем советую почитать. Она очень хороша как раз ради того, чтобы прояснить отношение к чуду как к знамению, понимаете. Чудо есть некоторое личное событие присутствия. Оно не обязательно должно быть ярким, эффектным каким-то. Вот даже обращение человека к Богу есть чудо, но Булгаков говорит о чуде как о знамении. Вот то, чем отличается православное чудо от каких-то эффектов магов, или Дэвида Копперфильда, или уличных магов. Потому что каждое чудо уникально как некое неповторимое событие, которое имеет личную направленность и личную биографическую историчность, ценность. Именно поэтому оно неповторимо, оно уникально, его нельзя по графику тиражировать. Знамение не тиражируемо, мне так кажется. Хотя, еще раз говорю, что это моя точка зрения, я могу ее себе позволить именно потому, что у нас в богословии огромный пробел, он ничем не заполнен, только туманом, домыслами.
Вопрос: Мне кажется, что здесь как раз связь того, что сейчас вы говорили, и проблемы юмора и смеха. Потому что это связано с исключительной серьезностью, с желанием все свести одно к другому и не допустить никаких отклонений. А смех и юмор предполагают, что отклонение есть. Не обязательно все должно совпадать, может меняться, может не соответствовать.
Мне нравится то, о чем вы сейчас говорите, это называется в философии обычно «антиномией». Я это слово впервые услышал от своей бабушки, когда мы о чем-то говорили, она говорит: «Ну, опять ты антимонии разводишь». Сложно какие-то вещи совместить — это «антимонии» и все. У нас богословская культура очень низкая, к сожалению. Потому, что это не интересно даже в том числе иерархии, к сожалению, то есть нет церковного заказа. Я совершенно восхищен проектом «Православной энциклопедии», потому что это именно церковный заказ, то есть масса людей специально, по просьбе Церкви, делали исследование, собирали библиографии, писали статьи. И в процессе этой работы становились профессионалами, например, в философии Средних веков, в религиоведении, в богословии, в каких-то других вещах. То есть выработалась целая, если хотите, богословская школа. И этот проект нужно дальше развивать. Должен появиться новый заказ, например, на свод канонического права нашей Русской Православной Церкви: его нет, он отсутствует. Должен появиться заказ, например, на работу патрологов. Потому что это вопрос, если хотите, церковной безопасности. Я считаю, что автокефалия Церкви возможна только тогда, когда есть самодостаточная воспроизводящаяся богословская школа. У нас ее нет, у нас команда одиночек. У нас есть какие-то отдельные специалисты, но у нас нет школы. У нас нет школы, которая бы воспроизводилась. Она появится, когда появится заказ. Вот, например, если бы появился заказ на издание Святых Отцов с новым переводом, может быть, билингвальный. Вот как есть за рубежом, замечательные там издания, можно с них брать пример. С хорошим справочным аппаратом, у нас же нет нормальных изданий Отцов. Вот вы читаете Златоуста, и так обидно бывает из-за того, что ты видишь, он цитирует Платона, например, «он заслужил обед в Пританее». И радостно, потому что я люблю очень Платона, а человеку, который со мной вместе читает, он не знает, что такое обед в Пританее, он не понимает, какой именно диалог Платона он сейчас процитировал, с какой мыслью он полемизирует. И потом, это язык архаичный, язык допушкинский…Его даже читать очень тяжело современному человеку. Да, и тогда было тяжело читать. То есть это большой проект, который у нас сейчас требуется. Он очень требуется. И на этом проекте у нас бы выросла школа патрологии. А если бы еще ее еще поддержать, она бы воспроизводилась, и у нас бы дальше шли какие-то разработки. И вот тогда можно было бы говорить об автокефалии Русской Православной Церкви. Сейчас я ее ставлю под сомнение с богословской точки зрения. Да, все тлен. И эти вопросы тоже.
Вопрос: Почему XX век как-то мало осмыслен?
Я вам скажу, что в философском, в богословском отношении — да. Вот Розанов, его вопросы, которые являются, мне кажется, плодотворными для богословских дискуссий сейчас. Но богословы делают вид, что не существует Розанова, они делают вид, что не существует Булгакова, еще кое-как, может быть, находят нишу для Флоренского, но опять же в русской философии. Но это же грустно, это же неправильно. Они поставили такие животрепещущие вопросы. Один Булгаков стоит целого института, потому что он гений вопроса. Он задавал вопросы, задавал, задавал. Нужно просто на каждый вопрос посадить отдельного исследователя и разбросать эти вопросы на несколько поколений таких исследователей. Это же прекрасно, потому что гениальность ученого именно в том, что он умеет ставить правильные вопросы. Для Булгакова границ этих не было, для него был просто честный исследователь, труженик.
Вопрос: Так смеялся ли Христос?
У нас нет никаких оснований говорить о том, что Он смеялся. Как и нет оснований, что не смеялся. Раз Христос был человеком, то я все-таки думаю, что ничто человеческое Ему не было чуждо. Конечно же, там, скорее всего, присутствовал юмор, и косвенно можно найти его следы. Но просто миссия Христа — это самое главное, и на этом сосредоточено Евангелие, вот это самое главное, что в Евангелии есть. Поэтому Евангелие не ставит себе задачу бытописания, Евангелие — это не биография Христа. Это выборка самого важного, что касается Его миссии и откровения, что это воплощенный Бог. Вот это то, что мы должны знать из Евангелия, и больше ничего. А то, что касается иронии, юмора, например, в текстах Посланий апостола Павла, — я думаю, что это был человек с хорошим чувством юмора. Он умел смеяться. В Новом Завете, я думаю, это присутствует. Но опять же, понимаете, мы говорим сейчас даже не о психологии юмора, не об онтологии юмора, а о культуре. Потому что у каждой эпохи свой кодекс смешного, комического. Это все бывает очень по-разному. Если вы бывали в деревнях, общались с простыми людьми, особенно старшего поколения, то знаете, что, бывает, ты рассказываешь смешной анекдот, а они не смеются. А какая-нибудь глупость, например, поленница рассыпалась и стукнула старушку по затылку, — и вся деревня просто лежит, все смеются. Такой грубый юмор, раблезианский. То есть юмор — он очень разный, и от эпохи к эпохе он разнится. И даже того, я был больше 20 лет регентом хора, у меня была большая проблема с тем, что у меня был смешанный хор. Большая часть — женщины, и чтобы их как-то приободрить, я иногда рассказывал смешные истории или анекдоты, и для меня это была настоящая пытка, потому что они не смеялись. Когда они мне рассказывали свои истории, я смеялся, но из вежливости. Потому, что я ничего смешного в этом не видел то, что они мне рассказывали. Есть юмор женский, есть юмор мужской. Вы знаете, есть юмор детский, он совершенно сумасшедший. Есть замечательная книга Марии Осориной «Секретный мир детства», где оторванные головы и т. д. Когда я сейчас ехал на эту встречу, какая-то сонная смотрительница метро на эскалаторе говорила: «Держитесь правой стороны», и мне так хотелось добавить на ее месте, ну чтобы хотя бы проснуться: «Иначе вас поглотит механизм, и ваши конечности будут раздроблены, а также мягкие части лица, оторван будет нос» — вот таким сонным голосом рассказывать. Вот это было бы в духе детей, например, двенадцати лет, юмор которых нас просто шокирует иногда. И очень хорошо, что они нам не рассказывают всех тех анекдотов, которые они между собой транслируют, обмениваются.
Есть еще культурное измерение, культурно-историческое. И очень хорошо, что в Евангелии не написано, смеялся ли Христос. Не написано, смеялся над чем, потому, что мы бы тогда сверяли культуру своего юмора с тем юмором. А, мы говорим об онтологии юмора, о том, что вообще в самой глубине сущего сокрыто. И очень хорошо, что там об этом ничего не сказано. Там вообще о многом не сказано: как Он спал, какая была поза, чистил ли Он зубы. Можно было бы детям обосновывать: «Я не буду вечером чистить зубы, потому что нигде не сказано, что Христос зубы чистил». «Что вы меня от веры то отвергаете, я хочу во всем подражать». То есть это на самом деле неправильный вопрос.
Вопрос: Личный вопрос, меня задели ваши слова про любопытство, что необходимо быть любопытным, и она мне каждый вечер так отзывается, я стал вспоминать про сокровища, про одну драгоценную жемчужину, про то, что нужно отсечь все лишнее.
— «Ищите прежде Царствие Небесное, и все остальное приложится вам». Это прекрасно, понимаете. Я считаю что любопытство — это, скорее всего, талант, который связан, если хотите, с мистикой эроса в человеке. Я не свожу это к каким-то вещам телесного порядка и т. д. Это какая-то энергия, которой мы наделены: каждый из нас неравномерно. У одного силы любить больше и поэтому ему мало, ему хочется кино посмотреть, ему хочется Тэффи почитать, ему хочется на коньках побегать, ему интересно пойти в поход… А у другого этого таланта меньше. Я считаю, если у тебя этот талант любить очень большой, его не надо как-то обрезать, гасить, испепелять. Если вы любите все прекрасное и принимаете это с благодарностью, просто нужно идти путем аскетическим: воспитание эроса, воспитание любопытства. Правильно нужно любопытствовать, правильно любить, чтобы знать, где главное, где второстепенное, как управлять этой энергией любопытства, энергией эроса своего. Вот это очень важно. То есть никакого анархизма здесь не должно быть, я так считаю. Вот.
Вопрос: А вообще, по вашему мнению, юмор — это спонтанное чувство или им тоже можно управлять им по отношению к себе, к окружающим?
Я считаю, что вообще есть такое время в жизни человека, когда все должно быть спонтанно. Но после определенного возраста ты уже обязан научиться управлять. Я считаю, что человеку обязательно нужно учиться, доброта должна быть под контролем, нужно уметь быть добрым, это техника, это настоящее искусство. И относительно других импульсов: нужно учиться этой технике, в том числе и юмора и т. д. Нужно в правильное русло все это вводить. В определенном возрасте, если вы дожили до 30, надо уже как-то подумать о вещах технических, здесь уже спонтанность не работает.
Вопрос: Вот такое размышление. Спасибо вам большое, вы дали тему для ума большую. Я бы хотел сказать о трансформации юмора вообще до своей христианской эпохи. Я смотрел фильм «Тупой и еще тупее», я хохотал. Но, знаете, когда я обратился к Господу, и над этим эпизодом, когда продали птичку, попугайчика с оторванной головой, я плакал. Я уже был совершеннолетний. Эти два, мягко говоря, человека продали слепому мальчику попугайчика с оторванной головой, перевязанной скотчем. И слепой мальчик сидит и гладит ее. И когда я в церкви, мне почему-то не смешно, я смотрю — и не смешно…
Вы знаете, это разные контексты, это разные очень контексты. Я бы не сводил это к христианству.
Вопрос: Вот притчи ваши белорусские, там обхохочешься. Из серии коротких видео, как послушник выполнял поручения. Вот там такой чистый, светлый юмор, смотришь и смеешься. Еще у меня было такое наблюдение, когда службе был, монахи выходят, все радостные, друг друга обнимают, смеются, потому что они получили какую-то силу, и я получил. А наши выходят на полусогнутых. Интересное наблюдение.
Но вы знаете, это же марафон. Если ты не готовился, если не бегал… У нас в Гомеле умер мужчина во время марафона две недели назад. То есть не всем это подходит. Я на Афон не еду потому, что я не люблю длинные службы, я там ни разу не был. Но вы понимаете, это личная история всегда: одному человеку подходит, другому нет. Как уж тут получится. Поэтому судить о том, что иногда так бывает, что этот более грешный, этот более святой, я бы не стал. Это талант: вот как объяснить красоту музыки, например… А, у человека слуха нет, а бывает, что человек просто не музыкальный, он не понимает. Поэтому я читаю тексты того же Булгакова, мне очень сложно объяснить некоторым своим друзьям, почему это прекрасно. Просто не дано им, не слышат. Поэтому и мера юмора у всех очень разная. Здесь нужно избегать этого, мне не нравится долженствование, вот ты должен быть любопытным, или ты должен быть радостным. Отчего я должен быть радостным? А мне сейчас не радостно, мне хочется сейчас погрустить. И дождь, тем более. То есть нужно избегать этого долженствования и каких-то стандартов. Юмор очень разный, люди очень разные. Вот, товарищи, пора уже домой в дождь. А, еще вопрос?
Вопрос: Как юмор помогает решать проблемы и вообще преодолевать трудности?
Прекрасный вопрос, прекрасный. Я хотел об этом рассказать потому, что вот мы говорили, что нужно учиться. Для меня была большая проблема, например, я человек впечатлительный и долгие годы не мог правильно справляться с какими-то проблемами, например, конфликтами, недопониманием и т. д. И я учился, брал уроки у одного своего певчего. У меня был бас на клиросе. Никогда не унывающий человек — и я однажды стал просто снимать узоры. Знаете, есть такое выражение: «снимать узоры» с него — просто вести себя как он. И мне это здорово помогло. Это к вопросу о том, что есть техника. Нужно учиться, учится, брать уроки. С ним что ни случится, он все переводил в сферу юмора. Был такой эпизод: он пришел как-то на службу немного выпивший, и наша певица, солистка, стала браниться: «Вот ты такой нехороший, сколько можно, ты все испортил, ты сорвал службу, такая ответственная партитура, нам сейчас петь концерт, а ты…». Он стоял, опираясь на этот аналой певческий, смотрел на нее и говорит: «Наденька, если ты меня не простишь, я сейчас упаду и умру». И он, как это сказал, все рассмеялись, и железная Надя тоже рассмеялась. Хотя это была очень напряженная ситуация, то есть чуть ли не до драки почти. Потому что он действительно всех подвел. Нужно учиться, нужно разговаривать, учиться шутить, учиться находить какие-то выходы. Есть сейчас на «Ютубе» масса каналов, кстати, посмотрите, замечательные есть, особенно для молодых людей. Есть каналы «Искусство харизмы», «Том Франк», есть замечательные каналы. Но, это для молодежи в основном, где они рассказывают, как этому научиться, как познакомиться, как шутить правильно. То есть это даже своего рода технология. Иногда нужно взять за основу какую-то матрицу, и потом в тебе самом пробуждается такой стиль поведения. Я считаю, что это очень правильно, это такое духовное упражнение, если хотите.
Спасибо, друзья мои. Очень рад.
