Сочинения

Коменский жил на стыке двух эпох. Его философские взгляды коренятся в философии Ренессанса. Как известно, многие свои идеи он почерпнул у Бэкона, Вивеса и Кампанеллы. При всем том его философские устремления, цели, которые он ставит перед своей философией, и стиль его философского мировоззрения вполне характерны для его собственной эпохи: Барокко. Не индивидуалистическая точка зрения ренессансной эпохи отличает его, но «барочный универсализм»; не человек в его природности является исходным пунктом мысли Коменского, но человек в его отношении к Богу; его попытки построить философское мировоззрение в принципе не «монофоничны», а «полифоничны», и эта полифония возникает не из простой рядоположности различных элементов, но из объединения взаимопроникающих противоречий. Слово «пансофия», т. е. всемудрость, характеризует универсалистский основной тон мировоззрения Коменского. Хотя он и не был единственным «пансофом» своего века, т. е. мыслителем, стремившимся собрать все знание человечества в единую систему, однако никто не выступал за этот идеал с большей энергией; сам Коменский опубликовал только вводные части к своей «Пансофии», рукопись целого произведения была обнаружена лишь несколько лет назад. Никто не извлек из идеала пансофии столько важных и разнообразных выводов, как Коменский, — причем практических выводов, не относящихся к области фантастики, а направленных на конкретные жизненные вопросы, как организация научной работы, создание «универсального языка», примирение христианских вероисповеданий и т. д.

Если у других авторов «пансофия» часто становилась путем к Богу через природу, — путем, на котором искатели, однако, никогда не приходили к Богу, но все больше блуждали в лесу алхимии и сокровенного знания, — то Пансофия Коменского означала реализацию отличительного для периода Барокко порыва: от идивидуалистической богоотдаленности Ренессанса вновь возвратиться к христианскому Богу. Пусть даже всего лишь программно намеченное воссоединение всей светской науки с христианской религией, связь всех элементов подобного систематического мировоззрения в нескольких центральных пунктах настолько отвечали потребности эпохи, что Коменский плодотворно воздействовал на своих современников и там, где был лишь выразителем своего времени, лишь повторял и переформулировал распространенные идеи. Таким образом он оказал значительное влияние на эпоху. Мы сумеем по достоинству оценить его центральное значение в тогдашней культурной среде, если вспомним, что столь заметные представители немецкого интеллектуального Барокко, как Харсдёрфер, Цезен, Мошерош, или Роберт Бойль в Англии, восприняли от Коменского мировоззренческие импульсы.

Универсалистская программа Коменского, его пансофические планы в такой мере отвечали потребностям времени, что мы встречаем перекличку с ним повсеместно внутри барочных течений, так или иначе нацеленных на построение системы универсальной мудрости. Нет нужды, однако, перечислять имена немецких, нидерландских, английских и других «розенкрейцеров», фантастов и «фанатиков», желавших использовать в своих целях вполне серьезные работы Коменского; мы получили бы длинный и в национальном аспекте очень пестрый список. Лишь в качестве примера назовем здесь двух довольно значительных представителей подобных универсалистских устремлений: верного коменианца Й. Х. Бистерфельда, перенесшего математический метод в философию и желавшего ввести его в теологию, — им был серьезно заинтересован Лейбниц, и шведского ученого и философа Г. Стьернхьельма (1598–1672), в чьей незавершенной философской системе (Filosofiska fragment) неоднократно используются и перерабатываются мысли Коменского.

Познакомимся, однако, прежде всего со значением Коменского для тех философских направлений, которые сохранили свою весомость также и за пределами эпохи Барокко, могут претендовать на надвременную значимость и потому способны представлять более чем исторический интерес также и для современности.

Философское значение философской программы Коменского и значение осуществленных частей его «Пансофии» может быть верно оценено лишь на базе подробного анализа. У Коменского был «верный философский вкус»; об этом говорит тот факт, что он верно уловил главные проблемы философского развития своей эпохи, предначертав в своей «философской программе» по существу направление, в котором пошел после его смерти Лейбниц.

Декарт и Лейбниц повстречались Коменскому на жизненном пути; оба этих великих философа выражали суждения о философских воззрениях Коменского, так что мы в состоянии (отчасти на основе, впрочем, лишь недавно опубликованных или лишь в последнее время верно истолкованных высказываний Декарта и Лейбница) выяснить место, занимаемое Коменским в рамках истории новоевропейской философии.

Мы уже говорили, что во многих отношениях он исходит из философии Ренессанса. Вместе с тем, он не останавливается на общих формулировках и «мечтательных пожеланиях» Ренессанса, но дает в ряде пунктов конкретные указания на то, как следует поступать при осуществлении философских проектов. Многие из этих конкретных указаний обнаружили полную уместность, т. е. в них высказано именно то, что осуществилось в философском развитии ближайших же десятилетий. Подобно многим философам Ренессанса, Коменский придерживается убеждения, что богопознание, познание мира и человеческое самопознание должны вести к одинаковым результатам; он пытается прояснить этот полный параллелизм и причинно объяснить его. Идея мира в божественном разуме и «врожденные» идеи в человеческом — эти формулировки Коменского созвучны учению Декарта о «врожденных» идеях и представлению Лейбница о «монадах», из которых каждая отражает в себе все многообразие мирового процесса. Стремясь примирить единство с многообразием, Коменский ищет новых понятий и находит такие, которые звучат вполне современно, как «система» или «структура». Метод, призванный обеспечить создание универсальной науки, он ищет в «универсальном языке» (lingua catholica), не останавливаясь при этом на фантазиях мистиков своего времени об «Адамовом естественном языке», но собираясь построить научно разработанный язык как систему, которая одновременно могла бы служить основой философской науки, что вполне соответствует позднейшим опытам Лейбница.

Декарт трижды писал отзывы о философских трудах Коменского (после 1637 года). Христианская нацеленность философии Коменского остается ему, однако, чужда. Он прежде всего противник того, что Коменский «чересчур стремится связать религию и истины Откровения с науками, создаваемыми путем познавательной деятельности естественного разума». В 1642 г. Коменский посетил Декарта; содержание их четырехчасовой беседы известно нам из сообщения Коменского, не преминувшего подчеркнуть при этом, что «все человеческое познание, проистекающее лишь из чувственных восприятий и рассудочных умозаключений, несовершенно и фрагментарно». Декарт якобы порадовал своего гостя вежливым признанием, что философия, коей он хочет исключительно заниматься, остается лишь частью целого. Если даже Декарт был здесь из вежливости неискренен, тем не менее во всяком случае весьма характерно то, что единственный действительно крупный философ, которого можно считать «картезианцем», Мальбранш, полностью разделяет точку зрения Коменского. Его система — христиански видоизмененное картезианство. Мальбранш соответственно не хочет, в отличие от Декарта, остаться при одной лишь философии, но стремится, подобно Коменскому, ксинтезуфилософии и религии! Еще и с другой точки зрения Коменский увидел в философии Декарта «лоскутья и осколки»: основные понятия Декарта («врожденные понятия») не образуют цельной, единой системы, они простое нагромождение; Лейбниц много позднее ссылался на этот упрек Коменского, выделив его как особенно удачный.

Коменский вступил в связь также и с видным последователем Декарта, Мерсенном, встретив у него понимание как раз универсалистских мотивов своего мировоззрения. В 1640 г. в письме к Мерсенну Коменский набрасывает программу своей дальнейшей работы: «Общие понятия (communes notiones) духа… я соберу воедино; но не в виде нагромождения, а в порядке, какой предписан верным и тщательным анализом самой Вселенной». Мерсенн одновременно с Коменским развивает идею «вселенской гармонии» и, подобно Коменскому, думает об универсальном языке. Но гораздо большее значение имеют аналогичные работы Лейбница, продолжающие свое воздействие вплоть до нашей современности, причем мысли Лейбница не только схожи с идеями Коменского, но и в ряде случаев даже стимулированы Коменским, что подчеркивал сам Лейбниц.

Лейбниц находился под разнообразным воздействием не только друзей и единомышленников Коменского, таких как учитель Коменского Альстед или фон Харсдёрфер, но также и неизменно верных приверженцев Коменского, как Бистерфельд или Скютте. А главное, он состоял в длительном эпистолярном общении с преданным коменианцем швабом Хессенталером. Похоже на то, что молодой Лейбниц посетил с Хессенталером Коменского в Амстердаме; но если в этой личной встрече еще и можно сомневаться, то нам достаточно неоднократных ссылок Лейбница на работы Коменского, отзыва на эти работы, составленного Лейбницем для Хессенталера, и прежде всего — далеко идущего согласия устремлений обоих мыслителей; не нужно забывать и того, что мысли, развитые позднее Лейбницем с гораздо большей глубиной и детальностью, были высказаны Коменским за 20 лет до Лейбница. Проблемы, в отношении которых Лейбниц называет Коменского как близкого ему по духу, раньше него выступившего с новыми мыслями, имеют теоретическую и практическую природу; подобно Коменскому, Лейбниц думает об универсальной науке (scientia generalis), призванной возникнуть на основе единого, логически выдержанного языка и письменности (characteristica universalis). Как и Коменский, Лейбниц ожидает от этой универсальной науки также и построенную на ее фундаменте единую организацию человечества: научные сообщества, аналогичные христианским конфессиям, примирение наук с религией и политическое освобождение человечества.

Основополагающая мысль лейбницевой универсальной науки сочетается у молодого Лейбница с идеей вселенской гармонии, которая «покоится на немногих началах, в своем приложении, однако, бесконечно многообразных». Доказано (Кабиц, 1909), что эта мысль впервые появляется у Лейбница на почве его занятий трудами Бистерфельда; соответствующее же место у Бистерфельда восходит почти буквально к «Предвестнику всеобщей мудрости» (1639) Коменского (Д. Манке).

Между прочим, вполне можно говорить и о том, что Коменский повлиял на стиль мышления Спинозы, ибо, как было недавно показано, «геометрический способ» Спинозы восходит к тому же Бистерфельду, а соответствующие мысли Бистерфельда идут опять же от его учителя Коменского. Правда, это имеет уже меньшее значение.

Если из «немногих начал» выводится все многообразие универсальной науки, то Коменский не идет по этому пути столь же далеко, как иные из его современников, надеявшиеся с помощью «математического метода» дедуцировать весь конкретный мир; Коменский говорит, что в его универсальной науке предложено прежде всего лишь учение о «возможном мире»; что именно из «возможного» становится действительным, об этом нас учит сама действительность. Рукопись «Пансофии» содержит очерк этого учения о «возможном мире». Лейбниц идет тем же путем. Что философия призвана выработать учение о возможном мире, это входит в число характерных для Лейбница идей и, между прочим, возрождается в новой философской наукефеноменологии.В данном случае, однако, мы не в состоянии констатировать генетическую связь между мыслями Коменского и Лейбница.

Переход от логики к метафизике обеспечен, как мы говорили выше, научно разработанным языком. Эта мысль знакома Лейбницу по программным проектам Коменского; в своем отзыве на его работу он пишет: «Этот язык, или письмо, будет очень трудно построить, но очень легко выучить. И кто выучит этот язык, тот одновременно изучит всю энциклопедию, которая являет собою истинные врата вещей», «врата языка и малая энциклопедия должны совпадать». Лейбниц употребляет здесь обозначение janua rerum, «врата вещей», избранное Коменским как название своей метафизики. У Лейбница мы встречаем и «панглоттию», введенную Коменским для обозначения науки об универсальном языке. Говоря в другом месте о своих языковых планах, Лейбниц называет Коменского своим единственным предшественником: «Я знаю только одного писателя, чрезвычайно значительного человека (summus vir), который догадывался о возможности подобного плана». Недавно было установлено, что этот «значительный человек» — Коменский (Д. Манке).

Лейбниц полностью разделяет нелюбовь Коменского к «лоскутьям и осколкам» учености, и когда в поздние годы жизни он однажды критикует метод Декарта, исходящий из нескольких основных принципов, которые не составляют замкнутой системы, то указывает, что это фундаментальное возражение против Декарта восходит к Коменскому. Энциклопедия самого Коменского ни в коем случае не должна быть лоскутьями и осколками учености, т. е. должна быть не собранием знаний, но системой. «Всемудрость», какою она дошла до нас, никоим образом не стала «каталогом», подобно многим пансофическим трудам современников. Так или иначе, Коменский считал, однако, что сумеет усвоить познания частных наук посредством чтения. В своих суждениях относительно планов Коменского Декарт высказывал возражения именно против такого метода работы. Лейбниц стоит здесь вполне на стороне Коменского. Еще и многими годами позднее Лейбниц писал, оглядываясь на пройденный путь: «Я обнаружил, что большинство философских школ в очень многом право там, где высказывает позитивные утверждения». В этих словах дает о себе знать вполне новое представление об интеллектуальной истории человечества; Лейбниц хочет включить духовное наследие в свои труды, возвратить его к жизни. Но то же понимание прошлых усилий человечества было и у Коменского, защищавшего «полигисторию»: «Нет настолько плохой книги, чтобы там нельзя было найти чего–либо хорошего»; причем Коменский идет еще дальше, чем более поздний Лейбниц, утверждая: «Заблуждения тоже служат прогрессу познания». Эти слова мог написать и Гегель, желавший все несовершенные и односторонние истины прошлого видеть в своей системе «поднятыми», т. е. преодоленными и одновременно сохраненными.

Мы уже говорили о том, что универсализм обоих мыслителей не хочет оставаться в чистой теории; что, наоборот, исходя из одинаковых теоретических предпосылок (из «универсальной науки» и «универсального языка»), он хочет таким путем прийти к обширным практическим результатам: к международной организации научного труда, к примирению науки и религии, к соглашению между христианскими конфессиями, народами и государствами. Конечно, эти устремления — совершенно в духе эпохи, и оба они, Коменский и Лейбниц, принадлежат к различным отрезкамодной и той жедуховно–исторической эпохи, периода Барокко. И все же мы никоим образом не должны забывать, что Лейбниц, пусть ему и не пришлось заимствовать эти идеалы от Коменского, так или иначе несомненно опирался в своих устремлениях на труд жизни Коменского: сам Лейбниц свидетельствует об этом, цитируя Коменского в различных работах; и, главное, мы не должны упускать из виду, что усилия Лейбница во многих отношениях имели под собой почву, уже подготовленную деятельностью Коменского: если Лейбниц стал членом французских и английских научных обществ и духовным отцом Венской, Берлинской и Петербургской академий, то подготовкой благоприятного отношения, какое встретили планы подобных начинаний, он обязан среди прочих также Коменскому и кругу его друзей; если Лейбниц нашел для своих проектов понимание у пиетистов, то эти последние шли к своему идеалу «благочестивого ученого» и к своим иреническим замыслам не без влияния Коменского.

Поэтому Лейбниц, несомненно, сделал нечто приятное не только своему и общему у него с Коменским швабскому другу Хессенталеру, когда послал ему в 1671 г. латинский энкомий Коменскому, сочиненный им по получении известия о смерти последнего:

In Comenii obitum[2]

Fortunate senex, veri novus incola mundi

Quern pictum nobis jam tua cura dedit:

Seu res humanas insanaque jurgia, liber

Despicis, et nostris usque movere malis;

Sive Apicem Rerum et mundi secreta tuenti,

Interdicta solo, nunc data Pansophiae;

Spem ne pone tuam, superant tua carmina mortem

Sparsaque non vane semina servat humus.

Posteritas non sera metet, jam messis in herba est

Articulos norunt fata tenere suos.

Paulatim natura patet, felicibus una,

Si modo conatu, jungimus, esse licet,

Tempus erit quo te, Comeni, turba bonorum,

Factaque, spesque tuas, vota quoque ipsa, colet.

Разумеется, великий Лейбниц почти полностью заслонил Коменского для будущего. Теоретические воззрения Лейбница сохранили продуктивную действенность вплоть до нашей современности, оказали сильное влияние на Канта, на представителей немецкого идеализма, на «математическую логику» (в наши дни, например, на Бертрана Рассела) и на «феноменологию» (Гуссерль). Сведения о зачатках этих воззрений у Коменского мы находим в истории идей лишь в отдельных случаях, да и тогда они почерпаются только из педагогических сочинений Коменского, где его основополагающие мысли обрисованы лишь попутно. И все же иногда в истории духа различные мотивы мировоззрения Коменского выступают на первый план.

В XVIII веке немецкие «предромантики» Гаман и Гердер (в 57–м «Письме для поощрения гуманности») возвращают к жизни некоторые мысли Коменского, хотя и без углубления в сущностныетеоретическиемотивы его философии. Для обоих Коменский со своим идеалом науки, не борющейся против религии, и со своими гуманистическими идеалами является фигурой, которую они предлагают просветителям своего времени в известной мере в качестве маяка: Коменский для них — образ из прошлого, самим своим наличием свидетельствующий в пользу их собственных религиозных, нравственных и научных идеалов.

Можно было бы ожидать, что эпоха романтизма найдет дорогу к Коменскому, как она это сделала в отношении ряда других представителей эпохи Барокко. Скажем, представление Коменского о духовных основах природы, — представление, разделявшееся с ним Лейбницем, — для романтизма явилось бы интересным и актуальным. Натурфилософы и естествоиспытатели романтизма развивают, однако, те же идеи, что и Коменский, непосредственно не обращаясь к нему. Так обстоит дело не только с Шеллингом, Океном или Эрстедом; даже наиболее выдающийся славянский естествоиспытатель, Пуркине, безраздельно живший в атмосфере романтического мировоззрения, лишь в отдельных пунктах находит точки соприкосновения со своим великим соотечественником из XVII века. И только один философ из среды немецкого идеализма, К. Х. Фр. Краузе, безусловно признает свой долг перед Коменским. Краузе, правда, не принадлежит к центральным фигурам немецкого идеализма, но он во всяком случае значительный философ, создатель развернутой универсалистской системы, теснейшим образом связавший свой философский метод с философией языка и стремившийся извлечь из своей теоретической философии далеко идущие практические следствия в целях преображения человеческой жизни и всей мировой истории. Влияние Краузе, надо сказать, не было незначительным; его философия сумела главным образом в Испании не только утвердить себя, но временами оказывалась едва ли не господствующим философским течением; в остальной Европе влияние Краузе не очень глубоко, однако простирается далеко за пределы профессионально–философских кругов, ибо он нашел много энтузиастических приверженцев среди франкмасонов. Виднейший ученик Краузе, Леонхарди, между прочим, работал на родине Коменского. Краузе неоднократно называл себя духовным наследником Коменского, и не только в своих практических идеалах: не имея сведений о малоизвестных сочинениях Коменского, он воспринял и выделил те мотивы «Пансофии», которые родственны его собственному «учению о сущности».

Несомненно, в целом ряде влиятельных и значительных философских течений современности можно было бы найти существенные идеи, духовным отцом которых является Коменский. Нередко прослеживаются бесспорные генетические связи — большей частью через Лейбница. Чтобы назвать лишь самые важные, можно было бы упомянуть феноменологию (гуссерлианское направление), затем «математическую логику», а именно те ее ветви, которые нацелены не на ликвидацию философии, но на методический пересмотр ее основоположений (Б. Рассел), и, наконец, некоторые виталистские течения в натурфилософии. Есть основания ожидать, что более близкое знакомство с трудами Коменского, особенно с его до сих пор не опубликованным наследием, способно дополнительно обогатить эти философские течения[3].

Д. И. Чижевский