Собрание сочинений в четырех томах. Дополнения. Комментарии к Т. IV

Соединив все науки в астрономии, а такое соединение есть самое простое, внешнее, не ученое, а все искусства в архитектуре, мы не можем не задать, или, вернее, этим самым мы задаем вопрос, почему, если первая, т. е. астрономия, есть мирознание, почему вторая, т. е. архитектура, не есть мироздание, или мироуправление, почему архитектура не есть приложение знания, заключающегося в астрономии, а между тем таково должно быть отношение, отношение естественное, между знанием, т. е. наукою, и действием, т. е. искусством.

Замените в загадке сфинкса третью опору громоотводом, поднятым на аэростате до облаков, и тогда существо, которому достаточно трехаршинного надела земли, этою новосозданною им себе рукою будет касаться облаков и, извлекая из атмосферы грозовую силу, смирять бури, утишать ураганы, направлять ветры и распределять влагу между всеми полями по мере их надобности3. Америка в лице Франклина присутствовала при спуске первого аэростата Европою, но изобретателю громоотвода не пришло в голову воспользоваться этим орудием для извлечения дождя, хотя на вопрос: «К чему служит эта игрушка?» он и ответил: «А к чему служит только что родившийся ребенок?» Но прошло сто лет, а игрушка все еще остается игрушкою и ребенок не выходит из пелен; между тем тогда же, при самом рождении этого ребенка, представлялся случай обратить игрушку в великое орудие; но горожанин не понимал голода, и остался аэростат до сих пор игрушкою. Додумался до обращения аэростата с поднятым на нем громоотводом в орудие спасения от голода один из искренних славянофилов, но Германия в лице академика Фусса объявила бесполезным славянское изобретение4.

Представьте теперь, что сила, посылаемая солнцем земле, которая ныне рассеивается в пространстве, проводится в землю, благодаря повсеместно устроенным громоотводам–аэростатам, этим орудиям обращения солнечной силы в земную, — представьте, что солнечная сила, проведенная в землю, изменяет плотность земли, ослабляет узы ее тяготения, дает, следовательно, возможность влиять на самый ход земли и делает земную планету электроходом; и вот существо, прежде только взиравшее на небо, становится пловцом в небесных пространствах, и человеческий род в совокупности делается кормчим, экипажем, прислугою земного корабля. Тогда не будет уже никакого сомнения в том, что не солнце, а земля движется, как для едущего в лодке нет сомнения, что движется лодка, а не берега; тогда и воинская повинность станет призывом не к войне, не к защите отечества, потому что отечество будет одно: воинская повинность станет призывом сынов к общему отеческому делу, для которого управление ходом земли и явлениями, на ней происходящими, есть лишь средство. Наука станет знанием земли как небесного тела и знанием других планет как земель, если верно Коперниканское предположение, что планеты суть такие же земли; а если это верно, то приложением науки будет управление ходом не земли только, но и планет, которые, следовательно, также могут быть движимы. Приложением науки будет также строение земли, обращение ее в храм, а планет — в новые обители.

Но переход в новые обители зависит не от одного лишь мироустройства, но и от устройства самих организмов, от телоустройства, от знания устройства и созидания тел наших и искусства управления ими. Тот же вопрос, вопрос об отношении мироустройства и мироуправления (архитектура) к мирознанию (астрономия) можно отнести и к устройству живых тел по отношению к науке познания жизни, т. е. к биологии. Можно задать вопрос: почему биология, если она — знание устройства тел, подверженных разрушению, и знание жизни живых существ, обреченных смерти, — почему биология не находит своего приложения в воссоздании разрушенных тел и искусство (скульптура, живопись) есть лишь замена разрушенных тел каменными, металлическими, трудно разрушимыми изображениями, а иногда и скудельными изображениями, непрочными, и почему делаются эти изображения далеко не всех, а лишь некоторых, причем скульптура и живопись являются лишь слабым приложением анатомии, полною неприложимостью физиологии и лишь мнимым приложением биологии, т. е. призраком только жизни; так что и сама биология, не находя надлежащего приложения, обращается из науки о жизни в науку о том, как живое существо постепенно умирает, приближается к смерти. Смерть, по верному определению, есть переход одного существа, или двух слившихся в одно, в третье — посредством рождения, т. е. возникновение новой жизни всегда связано с разрушением прежней; это есть проявление общего закона слепой силы, которая умеет создавать только разрушая; искусство же разумного существа должно состоять именно в возвращении разрушенного слепою силою, в исправлении того, что произвела слепая сила по бездействию разумной.

Если биологию рассматривать как часть астрономии, как это и следует, что мы и делаем, соединяя все науки, а следовательно и биологию, в астрономии, тогда только станет понятно, почему биология есть столько же наука о смерти, как и о жизни, ибо только рассматривая жизнь в связи с мироустройством, мы будем в состоянии открыть, почему жизнь сначала, как надо думать, будучи однодневною, потом однолетнею, стала многолетнею и при каких условиях, следовательно, она может продолжаться бесконечно, — вопрос необходимый для существа разумного. Вместе с тем для нас будет ясно и то, что в настоящее время, когда земля отделена от других миров непроходимыми пространствами, жизнь, вечно зиждущая, может проявляться лишь в смене поколений.

Но может ли биология быть названа астрономическою, небесною, вселенскою наукою, если жизнь известна, а вероятно и есть, лишь только на земле, на одном лишь небесном теле. Если, однако, биология — как знание — по объему, по месту, занимаемому предметом, подлежащим ее изучению, и незначительна, то биология как искусство оживления не знает границ ни по времени, ни по пространству. Земля, как кладбище, вмещает в себе столько поколений, сколько в пространстве вселенной есть миров, не управляемых разумом (миров же, управляемых разумом, мы совсем не знаем), и сколько есть таких миров, которые совсем не приспособлены к жизни; так что биология через оживление умерших на земле поколений может заселить, т. е. подчинить разумному управлению, все миры, и тогда жизнь будет на всех мирах и вселенная станет биологическою.

Оживленные и преображенные, из рожденных ставшие трудовыми, т. е. ставшие способными воссоздавать себя из элементарных веществ (которые небесная химия, химия спектрального анализа, находит во всей вселенной), сыны человеческие делаются способными к переходу на планеты, и на каждой планете повторяют то, что было сделано на земле, — т. е. посредством громоотводов–аэростатов всю получаемую от солнца силу будут обращать в планетную и таким образом освобождать планету от уз тяготения, делать ее электроходом.

Между 10 и 24 декабря 1895. Москва

В вашем, по внешности прозаическом, а внутренно глубоко поэтическом произведении я вычитал призыв и к людям светским, явно (открыто) отвергающим будущее «Царство мира и жизни», и к духовным, лицемерно признающим его, к военным, как будто явно немирным, и к гражданским, притворно лишь мирным. И наконец оно, ваше слово, по–светскому поэтическое, а по–духовному пророческое, могло быть обращено и к той власти, которая поставлена выше этих враждебных сословий для их, конечно, примирения, поставлена Богом Триединым, как образом единодушия и согласия, Божеством, жизнь творящим и смерти не создавшим, поставлена в умерших отцов место над сынами блудными, забывшими и близких и дальних своих предков (в этом и заключается смысл таинства венчания на царство мира сего).

Не без основания я сознал, что в вашей прозе заключается не только поэзия, но и пророчество. Вы не читали сочинения, которое занимается и вопросом, во–первых, о причинах неродственных и небратских отношений между людьми и о средствах восстановления братства, во–вторых — о причинах неродственных отношений природы к нам и о средствах обратить природу, эту силу слепую, в орудие братства сынов18, почувствовавших, наконец, во всей силе ту утрату, которую они понесли в смерти отцов. (Конечно, трудно представить, чтобы нынешнее поколение могло почувствовать такую скорбь.) Не читав этого сочинения, вы, однако, обращаетесь, во–первых, к миру взаимной вражды (небратских отношений), вычисляя его преступления из–за людской косности и невежества, и предсказываете ему конец. Во–вторых, обращаетесь к силе слепой, еще не управляемой разумом, и предсказываете (видите), что этот гнет не будет вечен. Пророчество есть даже ваш недостаток. Настанет (грядет) час, говорите вы, когда люди выполнят волю Бога (выполнят все вместе, в совокупности и многоединстве, в братстве по образцу, в Триедином Боге заключающемуся), Бога миротворящего, смерти не создавшего, ибо чем можно угодить и уподобиться Богу, не терпящему смерти, как не возвращением жизни тому, что погибло благодаря нашему невежеству, нашему бездействию или при нашем содействии. Но час не настанет, время не приблизится, если мы останемся неподвижны. Ничего не сделается, если мы останемся в бездействии. Предсказывать можно злое, конец мира, как следствие нашей розни. Доброе можно лишь делать, направлять. Потому–то нет и в Евангелии предсказания о том, что будет, если воля Божья будет исполнена.

Вы сами, конечно, понимаете невозможность предсказывать добро, и потому заменяете пророчество горячим призывом. Пора! Пора! — восклицаете вы. Пора, потому что средства земли истощаются, а населением она близка к переполнению, благодаря чему ценность жизни падает больше и больше19, вражда усиливается, а любовь иссякает. Не нужно верить тем, которые говорят, что война между цивилизованными [народами] невозможна (Соловьев)20. Нужно особенно бояться тех, которые, проклиная войну внешнюю, употребляют все усилия возбудить войну внутреннюю (Толстой)21.

Тихий и мирный призыв Владимира Александровича22у вас заменяется бурным и шумным. Конечно, то и другое необходимо.

Созерцание дня желанного, дня светлого действует успокоительно и призыв производит тихий и мирный. Представление тех ужасов, которые обрушатся на человеческий род в том случае, если объединение не состоится, вызывает пышный и шумный призыв. Не [только] будущее, но и настоящее не может не вызвать бурного призыва: с одной стороны — мир закоренелого коснения, грубейшего невежества, взаимной злобы, а с другой стороны — тот же мир как громадная, опьяненная играми и забавами толпа, в постоянной бессмысленной борьбе за мануфактурные игрушки ослабляющая и истребляющая друг друга, отдает себя тупо, слепо в жертву бесчувственной, умерщвляющей силе природы.

Для пробуждения коснеющей толпы недостаточно церковного пения, камерной музыки. Автор бурного призыва находит, очевидно, недостаточным хоровое пение и камерную музыку. Он хочет соединить вместе храмовую музыку и полевую, военную, для пробуждения толпы и отвлечения ее от ребяческих забав, чтобы привести эту толпу к зрелому возрасту. Такая вот громоносная музыка должна разлиться по всему лицу земному, чтобы возвестить миру благую весть спасения, всемирного родственного объединения всех живущих для воскрешения всех умерших на всей земле как одном великом кладбище. Пасхальная полночь в московском Кремле есть лишь слабый намек на эту всемирную утреню светлого дня воскресения. Далее наш автор увлекается бурным стремлением и желает искру благовеста воскресения раздуть в такое пламя, которое охватит пожаром всю вселенную. Правда, автор думает сжечь мир косности, невежества, но эти грехи, как отрицательные величины и как ничто23, гореть не могут, к горючим веществам не принадлежат. Слепая сила сама себя уничтожает, а разумное существо призвано спасти мир, обращая разрушение в воссоздание.

Строки о пожаре, так же как и о Царстве Божием, омываемом потоками воли, представляют собой выражения неточные.

Октябрь 1901. Москва Черновое

Статьи старого семинариста (П. Ц.), сопровождаемые Вашим молчанием, получил и пришел от них в самое крайнее раздражение, и особенно от второй. Молчание же Ваше, как знак согласия с П. Ц., меня нимало не возмутило и совсем не удивило. Вам, конечно, непонятно, как тяжело слышать насмешки над воскрешением и поругания Св. Троицы и не иметь ни малейшей возможности дать ответ на них этому ослу. Семинарист издевается над могуществом детской чистоты и кротости, возвращающей жизнь отцам, издевается над воскрешением как произведением детской чистоты. Не трудно отвечать, что для воскрешения всеоб<щего> нужно кротость голубиную соединить с мудростью змеиною, т. е. нынешнею зловредною наукою, конечно прикладною25, удовлетворяющею скорее похоти и зверству, индустриализму и милитаризму. Под влиянием же детского чувства, любви к родителям похоть рождения и зверства разрушения превращается в чистую радость воссозидания и оживления.

А каково слышать, когда нашему образцу объединения разумных существ для воскрешения семинарист дает такое подобие, которое ему противоположно. Кислород и азот — два безжизненные тела, хотя и рядом лежащие, но взаимно чуждые друг другу, составляя смесь, должны изображать сына и отца, их личности, а слияние этих тел, при коем они теряют свою особность (личность), изображает единство. Искра же, производящая это уничтожение личностей, есть подобие не злого, а святого духа!26Истинное подобие Триединому может быть дано не соединением мужа и жены для рождения, а в соединении сынов и дочерей для воскрешения.

Только не имеющий ни малейшего понятия о символизме может называть символическим изображение действительности, которую мы открываем в любящей душе Сына Божия, живущей представлением Бога–Отца, находим это самое [представление] в самих себе. Вскрывая душу, мы показываем, что в ней есть, — это иконопись чисто историческая, иконопись внутренней Истории души, усвояющей христианство. Образ Софии — Премудрости Божией Киевского извода представляет такой же способ или прием изображения: Христос в лоне Богоматери. Предмет мысли Богоматери и есть Христос. Такое именно изображение и служило печатью Московских патриархов, как можно видеть в Титулярнике27(Успенский28обещал мне снимок). Такое же изображение Софии премудрости Божией на печатях Великого Новгорода. Это единственный способ изображения, которым Христианство выразило себя как Премудрость. Все храмы Софии, начиная от Константиновского, были лишь киотами этой иконы. В Константиновской «Софии» было 427 статуй. Грегоровиус29называет этот храм Музеем, а вернее — Пантеон. Парфенон из храма земной Мудрости, Афи<ны>, был, как полагают, превращен [в храм] Божественной Премудрости, Софии. Аввакум, впрочем, справедливо осуждал изображение на иконе Благовещения Богоматери с Сыном Божиим в недре, называя [Ее] чреватою. Изображение же в лоне Сына Божия, как и у всех сынов человеческих в сердце, Бога отцов есть изображение величайшей нравственной Мудрости (Супраморализма). В иконе–картине Первосвященнической Молитвы и изображен Супраморализм. Потому–то прежде следовало издать Супраморализм (его формулу) и два имморализма, а потом уже и Икону Пер<восвященнической> Молитвы30.

7 октября 1897

Многоуважаемый Николай Федорович!

Когда я заходил к Вам в начале сентября, Вы между прочим говорили мне, что у заведывавшего рукописным отделением музея (Лебедева? не упомню фамилии, как Вы мне называли32) осталась коллекция книг, в наст<оящее> время продающаяся; что в ней находятся все отчеты Имп<ператорской> П<убличной> Библ<иотеки>33и разные другие. К сожалению, не мог я забежать к Вам в библиотеку, чтобы взглянуть на каталог34. Я был в Москве как раз на Покров (1–го октября).

Будьте так добры — уведомьте меня, есть ли в числе книг следующие:

Brunet. Manuel

(и какое издание, если есть, — 1844 или 1865?)

4–е 5–е и последнее35.

Сопиков36.Со страницейо Радищеве.

Отчеты —все ли.

Сколько всех книг счетом (приблизительно) и какие из них более ценные. Все это, понятно, самым приблизительным образом, чтобы иметь хоть какое–нибудь понятие о составе. — Есть ли собрание летописей и вообще издания археограф<ической> комиссии, археолог<ических> обществ и т. д.

Вы говорили, что Уляницкий37дает за эти книги 300 р. (или 200, или 400 — не помню). Так как мне известно, что он знаток и любитель книг, то надо полагать, что есть что–нибудь интересное. Уляницкий, кажется, купил и собрание книг Н. Губерти38, причем выручил часть затраченных денег продажей дублетов.

Интересуюсь узнать содержимое, не имея возможности склониться к какому–нибудь решению.

Прошу Вас извинить меня за беспокойство, Вам причиненное моим запросом. Зная Вашу бесконечную доброту, однако же, решаюсь на это.

При этом уместно будет спросить также, продаются ли в Москов<ском> Публ<ичном> Музее дублеты (и триплеты) книг, находящихся уже в библиотеке39. Мне говорил один книгопродавец, что у Вас есть целый амбар таких дублетов и что он один или два раза покупал кое–какие книги; что тот же Уляницкий купил там коллекцию целую.

На Рождество надеюсь приехать в Москву и тогда «беспременно» зайду в библиотеку, а теперь желаю Вам пребыть в полном благополучии до этого времени и после, оставаясь искренне уважающим Вас

Н. Ко [подпись неразборчива].

1897 г. Окт<ября> 740.

27 сентября 1874. Москва

Почтеннейший Алексей Егорович,

Когда рекомендованный Вами Н. Ф. Федоров явился ко мне, место дежурного было уже отдано Действит<ельному> студенту Воробьеву43; но Николай Федорович до того пришелся мне по душе, что я никак с ним не расстанусь и притяну его к Библиотеке, сначала хоть вольнотрудящимся. Когда я сказал ему об этом и упомянул с сожалением о том, что вольнотрудящийся получает менее дежурного, всего 300 р.44, этот бессребреник изъявил полное свое удовольствие, даже радуясь тому, что будет работать сидя, а не на побегушках, как дежурный.

Примите уверение в чувствах глубокого почтения и совершенной преданности

Вашего покорнейшего слуги

Е. Корша.

27 сент<ября> 1874 г.

10 июня 1881. Рязань

Многоуважаемый Алексей Егорович!

Так как скоро Вы делаетесь свободным человеком, то я и решился наконец написать Вам несколько строк о себе, хотя, как узник, освобожденный из Москвы благодаря Вам, я должен был бы сделать это гораздо ранее. Что делать? Эта–то именно причина и мешала мне писать. Я все более уразумеваю, как нехорошо поступил, согласившись так рано уехать, взваливши всю работу на Вас46. — В полученном братом моим Михаилом письме от Николая Федоровича47я увидел Вашу приписку. С письмом этим вышло недоразумение: писал его не я, хотя оно писано и по моему желанию; справиться о книгах меня просили уже тогда, когда брат мой (Михаил) уезжал из деревни, поэтому я его и просил написать Николаю Федоровичу письмо из Рязани, что он и исполнил, но учинил подлог, подписавшись моим именем. — Исполняя Ваше желание, пишу о себе, хотя сказать нового почти совершенно нечего. Доехавши благополучно в деревню, я накрепко уселся в ней и вот теперь оставил ее только в первый раз, чтобы попутешествовать по Пронскому уезду. Через несколько дней вернусь назад и вновь буду домоседом на неизвестное время. Занимаюсь делом относительно весьма мало. Я очень желал бы, чтобы Вы известили, как намереваетесь провести лето и не соберетесь ли побывать в Егольниках, о чем вместе со мною усерднейше просят Вас жена и теща48, посылая Вам через меня свои поклоны и пожелания всего самого лучшего и сообщая, что с 15 июня будут ждать Вашего приезда ежедневно с утра до вечера. Лучше было бы, если бы Вы в таком случае заблаговременно (хоть за 2 дня) известили о дне приезда в Рязань: можно было бы выслать лошадей из деревни, хотя, конечно, и в Рязани брат найдет всегда лошадей или частных, или ямщичьих. Остаемся в надежде, что Вы не откажетесь исполнить нашей просьбы, если ничто не помешает. — Николаю Федоровичу прошу Вас передать мой поклон; вероятно, теперь он, в ожидании каникул, не так сердит, как прежде. Не удастся ли Вам захватить его в Егольники? Это было бы очень хорошо. — Брат Иван просит передать Вам его поклон. Он будет ожидать Вас в Рязани. Пожелав еще раз Вам всего лучшего, остаюсь

Преданный Вам

Д. Лебедев.

Извините, что бестолково писано: 12 часов, спешу на вокзал.

26 сентября 1881. Москва

Многоуважаемый Алексей Егорович,

[…] Если Вам удастся увидать сегодня или завтра Николая Федоровича, то попросите его, пожалуйста, не может ли он разыскать «Медицин<ский> Вестник» за 1869–70 года с проектами Козлова «об образовании женщин по врачебной части», с его «записками по вопросу о высшем образовании женщин»50. Да, впрочем, название статей ему можно и не говорить, а просто попросить разыскать «Медицинский Вестник», начиная с 1864 года и далее — потому что я точно не знаю ни названия статей, ни года, когда Козлов помещал свои статьи.

В понедельник — если удастся — я зайду почитать в Румянцевский читальный зал, куда в последнее время я уже два раза приходила для просмотра газет за 70 года. — Читальный зал мне понравился51, только одно нехорошо, что коврики разостланы только под столами, а там в проходах — пол голый, и потому шаги каждого входящего и проходящего нарушают тишину читальни. Хоть новая Ваша читальня и хороша, а все же ей далеко до Петер<бургской> Публичной52. […]

24 декабря 1882. Москва53

Многоуважаемый Алексей Егорович!

От себя и ото всего моего семейства поздравляю Вас с праздником и посылаю пожелания всего лучшего. Надеюсь, что Вы благополучно приехали в Петербург, весело проведете в нем время и благополучно же и здоровым вернетесь в Москву. Что до нас, то мы также решились, во что бы то ни стало, провести праздники весело. Новостей до сих пор никаких нет. Музей сегодня мы с Николаем Федоровичем закрыли официально: он — свою библиотеку до 30–го, а я — отделение рукописей до 2–го января или до приезда Кирпичникова54, если он вернется ранее. Читатели ходили, но понемногу, и все старые; было бы, вероятно, более, если бы Музей открыть завтра, ибо сегодня за час до закрытия начали являться новые читатели. У Мурзакевича55я был в день Вашего отъезда, передал ему посылку и получил от него еще несколько поручений, которые исполняются что–то плохо. По возможности, постараюсь сделать все для его удовольствия. — Затем, кроме сообщенного, — ни в Музее, ни лично в моем семействе, ни в Москве вообще ничего нового, заслуживающего интереса. Поэтому, пожелав Вам еще раз веселия и достижения цели Вашей поездки в Петербург, [остаюсь до следующего письма, которое не замедлит явиться] навсегда преданный Вам

Д. Лебедев.

1882 г.

Декабрь 24.

P. S. Поставленное в скобках [] не читайте: болтовня кругом мешает мне писать.

30 декабря 1882. Москва56

Многоуважаемый Алексей Егорович!

Так как Вы получите это мое письмо уже не в том году, в котором оно писано, а в следующем, то позвольте Вас поздравить пока заблаговременно с наступившим новым 1883 годом, а что главное, — с канувшим в вечность 1882–м; вместе с поздравлением приношу Вам от всего моего семейства самые лучшие пожелания. — Николаю Федоровичу я еще не успел передать Вашего поклона, но исполню это завтра. Жалею, что он не может приписать Вам в настоящем письме, так как я спешу опустить его завтра возможно ранее, а Ваше получил сегодня уже поздно. Записную книгу отыскал: надеюсь, что та самая; сейчас заделаю ее и поранее, до открытия Музея, завтра же отправлю к Вам.

[…] В Музее посетителей пока нет, кроме одного Николая Васильевича Калачева, занимающегося Беляевскими актами57; он говорит, что нашел что–то касающееся боярских приговоров. Кирпичников58заниматься в Музее пока не будет: спешит в Харьков; я встретил его у Федора Ивановича59. Последний совершенно здоров, а Людмила Яковлевна60все в том же положении, сидит так же, отвернувшись от света. Федор Иванович получил новые рисунки к Апокалипсису61. Это все его новости, которые он просил меня передать Вам вместе с его и Людмилы Яковлевны поклоном. Встретивши сегодня в Музее Юрия Дмитриевича62, я получил от него также поручение передать Вам поклон его и его семейства и желание (также всех), чтобы Вы скорее вернулись. По его словам, он проводит праздник скучно. — Из прочих Музейских ходит в него пока один Николай Федорович. […] Новостей у нас решительно никаких нет, даже сплетен мало. Морозы понемногу уменьшаются; сегодня уже только 15° среди дня. — Брат просит приписать Вам его поклон63. Затем пожелав Вам еще раз всего хорошего и успеха в поисках, остаюсь преданный Вам

Д. Лебедев.

1882 года

Декабря 30,

вечер.

Сижу дома.

26 января 1883. Москва64

Многоуважаемый Алексей Егорович!

Новостей, особенно стоющих описания, у нас так мало, что мне совестно было отнимать у Вас время на чтение моих писем: этим и объясняется, почему я так долго не писал Вам, хотя и обещался в последнем письме «описать все подробно»65. Этого подробного описания не будет и теперь по той простой причине, что нечего описывать. Настоящее письмо посылаю только для того, чтобы известить Вас, что в Музее все обстоит благополучно и все идет по–старому. В отделении рукописей читатели есть, но уже в обыкновенном количестве, так что управляться с ними легко. […] Новостей вне Музея, кроме известного уже, вероятно, Вам радостного события в семействе Юрия Дмитриевича66, нет более никаких. Самого же Юрия Дмитриевича выживают на время коронации из Кремля67; он уже ищет квартиру. — Исполняю затем приятные поручения передать Вам поклон от моего семейства, Юрия Дмитриевича и Николая Федоровича (который все собирается сам писать Вам), остаюсь

Преданный Вам

Д. Лебедев.

1883 года

Января 26!!

P. S. В субботу барон Бюлер68праздновал свой 10–летний юбилей; ему был поднесен служащими адрес (составленный ими же), которым он остался очень доволен, говоря только, что ему очень польстили.

21 января 1884. Москва69

Милостивая государыня Екатерина Степановна!

В понедельник в 10 ч., в церкви при Музеях будет заупокойная литургия и панихида по Алексее Егоровиче70. — В случае, если ничто Вас не задержит, прошу Вас, а также и Анну Степановну71пожаловать помолиться за покойного, а также и известить, буде знаете кого–нибудь из знакомых Алексея Егоровича, о том, где быть панихиде.

Преданный Вам

Д. Лебедев.

1884

Января 21.

Суббота.

P. S. Был у Федора Ивановича72и слышал восторженные отзывы о Вашей новой статье73.

24 февраля 1884. Москва74

Многоуважаемый Федор Иванович!

Сейчас, возвратясь от Вас, нашел у себя письмо Викторова, которое при сем прилагаю75. Слава Богу! Теперь завтра же утром начну действовать: закажу гроб, справлюсь обо всех подробностях на железной дороге и отправлю в Киев необходимые на расходы деньги.

Вот, с Божией помощью, преодолели наконец и последние затруднения; остаются мелочи, с которыми, авось, как–нибудь справимся. А Корш и Бушера — Господь с ними!76

Ваш, всегда глубоко уважающий Вас

Д. Лебедев.

1884 г.

февраль 24.

P. S. Уверен, что Вы, Людмила Яковлевна и Фаина Яковлевна77порадуетесь со мною и со всеми моими домашними. А для меня Ваше мнение об этом деле, да если присоединить сюда еще и мнение Николая Федоровича, — самое главное. Потому я и не боюсь действовать, хотя бы мнения целого света были против: за нас и сам Алексей Егорович!

13 апреля 1884. Москва

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Вчерашний день я отправился к Вам наудачу, почти не рассчитывая застать Вас дома, что и случилось. Собираясь все–таки побывать у Вас на днях вечером, я, однако, не могу пока назначить времени, когда удастся навестить Вас: кроме прочего меня все еще удерживает дома нездоровье. А видеться с Вами между тем было бы очень желательно. Не можете ли Вы письменно ответить мне на один вопрос? — Перевозка тела Алексея Егоровича — дело уже решенное: поедет за ним племянник покойного Петр Ив<анович> Викторов79, которому я выслал уже и все необходимые на дорогу и расходы деньги. А собрано у нас пока только с небольшим 300 рублей, в редакции «Московских ведомостей». Мне помнится, Вы говорили, что и в редакции «Курьера» есть что–то. Я был там, но оказалось, что там вовсе не принимают деньги на этот предмет. Не перемешал ли я? Не о Русских ли Ведомостях Вы говорили? Ответьте мне, пожалуйста, если Вас не затруднит, в двух словах.

Прошу передать мой поклон Анне Степановне —

остаюсь уважающий Вас

Д. Лебедев.

1884 г. Апреля 13.

25 апреля 1884. Москва

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Пишу Вам это письмо, не рассчитывая наверное, что Вы завтра будете в Музее. Тело Алексея Егоровича прибудет в четверг (26 апреля) на товарную станцию Казанской дороги, откуда в тот же день будет перевезено в Симонов монастырь. Заупокойная литургия, панихида и предание тела земле совершатся [в] воскресенье81. Начало литургии в 10 утра.

В надежде, что Вы и Анна Степановна не откажетесь помолиться о душе покойного, остаюсь преданный Вам Д. Лебедев.

1884 г.

апреля 25.

9–13 июля 1884. Егольники

Душевноуважаемый Федор Иванович!

Хотя мы здесь, в Егольниках, живем и в XVII веке, но все–таки во второй его половине (вернее, в конце), и этому обстоятельству я обязан удовольствием узнать, что Вы все здоровы, а равно и приятною обязанностию благодарить Вас за более чем любезное письмо Ваше, которое, хотя и поздно, но попало к месту своего назначения. В Рязани оно получено своевременно (там вторая половина XVIII в.), а к нам дошло только 7–го. Поэтому, понятно, я не читал еще «Правит<ельственного> Вестника»83и отправляю за ним нарочного (вместе с этим письмом) в Рязань, в надежде узнать подробности пребывания Вашего в Петербурге.

Конечно, я знаю заранее, что пребыванием этим Вы будете довольны. А потом, авось, как–нибудь Вы и еще соберетесь сообщить о себе два–три слова.

Что же могу написать я Вам о себе? Поговорить хотелось бы с Вами, точнее, — послушать Вас, а что выскажешь в письме? О нашей жизни, кажется, и писать нечего: идет она, хотя и не скучно, но тихо, почти однообразно; для отдыха оно и лучше. Ездим по соседям, тоже живущим патриархально, иногда в Рязань, и более никуда; катаемся ежедневно вечером с Костей84, а все остальное время тратим на самые мелкие обыденные заботы; на дело едва остается час–два вечером, когда уляжется Костя. По временам у нас гостит кто–нибудь. Николай Федорович еще не был; обещался заехать в конце июля с тем, чтобы ехать вместе со мною в Москву85. С ним, во время последнего пребывания моего в Москве, случилось несчастие: едва не отправился, подобно Алексею Егоровичу, на тот свет86, и был бы там, случись с ним болезнь в его квартире, а не в моей. Едва поправился к отъезду87(и то благодаря своему крепкому, нетронутому здоровью); доехали с ним до Рязани, отдохнули там денек, а затем разъехались восвояси: он в Керенск, а я — в Егольники. Получил от него письмо88: добрался благополучно и теперь здоров.

Лето у нас нынешний год еще не начиналось: все холода, дожди, град и бури. Несмотря на это, мы, конечно, весь день на воздухе, т. е. или на открытом, или под кровлею, на балконе. В саду по цветению ожидали Бог знает какого урожая, но оказался не Бог весть какой; ягоды все–таки понемногу начинаем есть.

Кое–что дельное у меня набралось спросить Вас, да отлагаю до личного в Москве свидания, в котором, надеюсь, Вы при всегдашней доброте Вашей мне не откажете. — Свидетельствуя затем Вам и Людмиле Яковлевне89глубочайшее почтение всего нашего семейства до Константина Дмитриевича (не Димитриевича: пока еще бези) включительно и прося передать наш искренний привет Фаине Яковлевне90, когда будете писать к ней, остаюсь глубоко уважающий Вас покорный слуга

Д. Лебедев.

с. Егольники.

1884 г. 10 июля.

Мой адрес: в Рязань, Д. П. Лебедеву, в Контору Старшего Нотариуса.

P. S. 13–го июля.

Только вот когда собрался отправить это письмо, начатое 9–го, оконченное 10–го и с припискою 13 июля: все семейные обстоятельства. Зато я теперь имею счастие объявить вам о новом Дмитрии Лебедеве (№ 2)91, который, несомненно, будет уважать Вас не менее меня и которому постараюсь внушить глубочайшее почтение к своему наставнику.

Искренно Вас уважающий

Д. Лебедев–отец.

Жена и новорожденный пока, слава Богу, здоровы. Первая просит еще раз передать Вам и Людмиле Яковлевне ее искренний привет.

Через несколько дней, немного собравшись с мыслями, буду писать Вам вновь.

3–5 сентября 1884. Москва92

Душевно уважаемая Екатерина Степановна!

Браните, но выслушайте! Конечно, получив Вашу брошюру93своевременно, я не замедлил бы тотчас же известить Вас и благодарить. Но надобно же было прийти ей как раз в тот день (28 августа), когда я уехал в деревню, конечно, на 2 праздничные дня, а потом… es ist eine alte Geschichte94… одним словом, получил я ее уже по приезде, т. е. только сегодня, и то вечером. Разумеется, в «Старине» я ее просмотрел уже прежде; а теперь буду читать вновь.

Первое впечатление, остающееся, впрочем, и до сих пор и навсегда, самое благоприятное; я видел Алексея Егоровича живого и в Музее, в занятиях и по окончании их, как видел его 2 года тому назад; я представлял его живым, по Вашему рассказу, дома, в разговорах с няней так же ясно, как будто бы присутствовал при самой сцене дележа приданого95. Замечательная наблюдательность, умение схватить даже мелкие черты и особенности характера и выражений Алексея Егоровича свидетельствуют не только о том, что Вы с любовью отнеслись к делу, что тот, о котором Вы писали, — человек Вам близко и хорошо знакомый, изученный Вами; но также и о Вашем умении воспроизводить живые образы, рисовать портреты, лучше того нельзя, кажется, и желать; маленький этот очерк, по моему мнению (разделяемому, надеюсь, всеми, знавшими Алексея Егоровича), ей–Богу, верх совершенства. Извините за откровенность: по прочтении статьи (конец читал Ник<олай> Федорович), знаете ли, что я сказал? Я был в восторге и мог выразить его только (еще раз извиняюсь) словами: «вот, собаку съела». Христа ради извините за неуместность выражения: право, более сильного и подыскать тогда не мог. Спросите Н<иколая> Ф<едоровича>, сколько раз прерывал я чтение выражениями одобрения Вам? — А впрочем, конечно, есть места, которые я хотел бы немного изменить, но на всякого не угодишь. А вот что: Николай Федорович со мною вполне согласен; пойду завтра к Федору Ивановичу96, узнаю его мнение и сообщу Вам. Уверен, что оно будет очень лестно […]

23 ноября 1884. Москва

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Спешу благодарить Вас за присланные билеты от имени Николая Федоровича и Семена Осиповича, которым, право, не забуду передать их завтра98. Сам же буду всячески стараться быть [в] воскресенье в Обществе и с женою, для чего теперь уже совершил подлог, переправивши, с Вашего позволения, числа. Передайте мой поклон Анне Степановне. Надеюсь Вас слышать, а ее видеть [в] воскресенье.

Искренне Вам преданный

Д. Лебедев.

1884 г.

ноябрь 23

1892. Москва

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Весьма благодарен Вам за присылку писем Дмитрия Петровича. Буду по возможности собирать их и соединим в одном №, как сделали с письмами А<лексея> Егоровича100. Николай Федорович благодарит Вас за память. На днях, если Вас не обеспокою, подговорю его и Марью Константиновну101послушать у Вас воспоминание о Д<митрии> П<етровиче>102. Мой низкий поклон многоуважаемой Анне Степановне

Готовый к услугам

С. Долгов.

23 октября 1892. Москва

23 октября 1892 г.

Румянцевский Музей

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Семен Осипович104, благодаря Бога, пришел и Вам кланяется. Тоже и Николай Федорович. Божественной комедии Данта нет налицо. Путешествий по Италии много, но позднейшее 1844 года.

Гюго и Бальзак посылаются.

С искренним уважением

Ваш покорный слуга

Григорий Георгиевский.

Сейчас Ник<олай> Ф<едорович> прислал Путешествие Цветаева105, — прилагаю.

1896. Москва

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Николай Федорович благодарит за память и посылает Вам добрые пожелания: он теперь опять занят картиной Матвеева107. Книжечку Забелина прилагаю при сем, а Рафаэля все нет как нет!108Будьте здоровы и благополучны! С большим интересом читаю теперь письма И. С. Некрасова109. Ваш преданный С. Долгов.

17 декабря 1896. Москва

Многоуважаемый Семен Осипович,

Усердно прошу Вас прислать несколько книжек; а именно:

1) La révolution française par Quinet. 2 томика.

2) La révolution française — par Michelet111—первый и второй тома.

3) Статью Евгении Тур о докторе Газе. И не знает ли Николай Федорович еще какой–нибудь книжки о том же Газе? (Статьи о нем Кони я знаю)112.

Простите, что беспокою Вас.

Анна113и я шлем Вам и многоуважаемому Николаю Федоровичу приветы.

Многоуважающая Вас

Екат. Некрасова

17 дек<абря> 1896 г.

23 октября 1898. Москва

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Николай Федорович свидетельствует Вам и Анне Степановне свое почтение. Возвращенные Вами книги: Тайны женск<их> монастырей и Nuova Antologia (6 кн.)115получены. Отправляем: 1) Стихотворения Полонского (5 ч.)116, с просьбой просмотреть поскорее, так как по случаю смерти Полонского усилился спрос на его сочинения в читальном зале.

2) Гверацци — Беатриче Ченчи по–русски117

3) Роман Дюма сына118.

Будьте здоровы, кланяюсь усердно Вам и многоуважаемой Анне Степановне. Надеюсь на днях навестить Вас

С. Долгов.

23 октября 1898 г.

6 февраля 1902. Москва

6 февр<аля> 1902

Дорогой Семен Осипович!

Николай Федорович посылает Вам на просмотр книжку Дмитриевского «Правосл<авное> паломничество на Запад», Киев 1897120, где Вам может быть интересно примеч<ание> на стр<анице> 54, — и шлет поклоны Вам и Григорию Петровичу121.

И я усердно кланяюсь

Ваш

С. Слуцкий.

P. S. Графиня122очень просит, чтоб собралось побольше членов в экстр<енное> распоряд<ительное> заседание в пятницу, где будут какие–то «два весьма важных дела для Общества».

26 декабря 1903. Москва

Милостивая Государыня Екатерина Степановна.

Сослуживцы Н<иколая> Ф<едоровича> по Архиву приняли участие в расходах по погребению его, а Архив приобрел место в Скорбященском монастыре. Что сделали и сделают музейцы — не знаю. Мы же в Архиве начинаем говорить о постановке памятника на его могиле124.

О народной школе в Пензенской губернии он много говорил; русско–чувашская125, точно сейчас названия не припомню, но если нужно, постараюсь узнать.

Ваш покорн<ый> слуга

Сергей Белокуров

26 декабря 1903 г.

15 марта 1904. Москва

Москва. 15 марта 1904.

Многоуважаемая Екатерина Степановна!

Давно следовало мне поблагодарить Вас за Ваши добрые слова по поводу моих воспоминаний о незабвенном Николае Федоровиче. Исполняю это теперь, посылая Вам и 2–ю статью о нем127. Он не раз упоминал о Вас, а Ваша столь искренняя статья128о нем сделала для меня приятною обязанностью поделиться с Вами моими думами о нем. Отзыв Ваш ободряюще повлияет на мою посильную дальнейшую работу, которая не легка и по существу, и по внешнему свойству огромного рукописного матерьяла. Если бы Вы видели, в каком хаотическом состоянии эти тетрадки и листки!.. Приготовить их к печати будет чрезвычайно трудно, и хотя друзья покойного почему–то возлагают эту обязанность на меня, я считаю единственным человеком, которому эта задача по силам, Николая Павловича Петерсона (Члена Окружного Суда в Асхабаде), человека наиболее знавшего Николая Ф<едорови>ча и относящегося к его учению с истинным благоговением.

Что касается Вашего замечания о том, зачем мои статьи печатаются в «Русс<ком> Архиве», то причиною такого выбора во 1) просьба одного почитателя Николая Ф<едорови>ча — Юрия Петровича Бартенева, а во 2) я сильно сомневаюсь, чтобы убеждения Н<иколая> Ф<едорови>ча подошли ко вкусам большинства наших наиболее распространенных журналов. Я же решил соединить статьи в целую книжку, которая предназначается, конечно, не для продажи (что несоединимо с убеждениями Н<иколая> Ф<едорови>ча!), а для раздачи тем, кто его знал129, и некоторым его не знавшим, которым следовало бы его знать, напр<имер>, нашим философам: от них, надеюсь, можно ожидать той независимости и смелости мысли, которая бесспорно необходима для непредубежденного рассмотрения его главных учений, способных показаться слишком головокружительными для мало привычных к абсолютной свободе философского мышления и рассуждения.

Н<иколая> Ф<едорови>ча я знал сначала как занимавшийся несколько лет (но не служивший) в Румян<цевской> Библиотеке, а затем нас сблизило не прекращавшееся до последних дней его домашнее знакомство; мне много лет подряд случалось писать его статьи под его диктовку; по воскресеньям он обыкновенно у нас обедал, причем это бывал его единственный обед за всю неделю. — Позволяю себе обратить Ваше внимание на приложенное ко 2–й статье письмо Достоевского с отзывом его и Владимира Соловьева о Н<иколае> Ф<едорови>че130; письмо это чрезвычайно важно во 1) как свидетельство о философской ценности учения Н<иколая> Ф<едорови>ча, а во 2) для выяснения убеждений самого Достоевского и Вл. Соловьева, на которого «Великий Старец» несомненно глубоко повлиял невидимым для публики и критики образом.

С глубоким уважением

В. Кожевников.

Адрес: Калошин пер. (Арбат), д. Давыдова, Владимиру Александровичу Кожевникову.