Солнце и другие киносценарии

Юрий Арабов обладает уникальным сочетанием мощного интеллекта, тонкой художественной интуиции, грустной иронии и страсти. По правде говоря, использовать его талант в кинематографе — все равно что хрустальной вазой забивать гвозди. Как правило, кино не нуждается в таком уровне культуры и литературного мастерства. Его сценарии самодостаточны. Это полноценные произведения, это искусство. И даже не столь важно, снят сценарий на пленку или нет.

Мне повезло встретиться с Арабовым еще во ВГИКе, и я бесконечно благодарен замечательному педагогу Ливии Александровне Звонниковой за то, что она свела нас друг с другом. Однажды я рассказал ей о своем замысле: снять фильм по мотивам «Реки Потудань» Андрея Платонова. Тогда-то она и познакомила меня со студентом сценарного факультета Юрой Арабовым. С тех самых пор я накрепко связан с человеком, с которым мы сделали почти все мои игровые фильмы. Какими бы разными мы ни были.

Я люблю филармонию, он там почти не бывает. Я не люблю голливудское кино, которое ему нравится. Он поклонник «Битлз», а для меня это станция, которую я проехал, не останавливаясь. Тем не менее, мы работаем вместе уже более четверти века.

Первая же наша картина, по Платонову, вызвала такой град неприятностей, такой гнев высокого начальства, что я осознал: мы попали куда-то в точку. История была чрезвычайно опасна для нас обоих. Меня отчисляли из института — а это ставило крест на дальнейшей судьбе. Он не оставлял меня, не пытался уйти в тень. Он шел со мною через все мучительные этапы, прекрасно понимая, чем ему может это грозить. Верность, порядочность, честность, надежность — уже тогда я понял, что все эти качества Юре присущи в высшей степени. И позже, когда на «Ленфильме» меня не хотели запускать с игровой картиной — Юра писал сценарий за сценарием безо всякой надежды, что хоть один из них примут к производству. Одного только «Тютчева», впрочем, так и не реализованного, он исполнил в семи (!) вариантах, которые последовательно отклонялись один за другим. То же произошло и со «Скорбным бесчувствием», которое было чудом запущено, чудом снято и... положено на полку. Он был рядом со мной в эти годы, не уговаривал меня идти на компромисс, не сетовал, не пытался откреститься от товарища, неугодного сильным мира сего. Сейчас уже трудно понять, насколько высока была цена, которую приходилось платить за дружбу, сотворчество, честное имя.

А впереди ожидало миллион испытаний другого рода.

Когда мы сняли «Дни затмения», я, сделав сборку, понял, что текст надо переписывать. Другой автор мог бы заартачиться, пойти на принцип. Но Юра посмотрел материал — и в кратчайший срок переписал все диалоги.

Да что говорить, нами пройдено, преодолено и прожито столько, что отношения уже даже не нужно поддерживать. Они есть, и никакие обстоятельства не в силах их отменить.

Ему могут не нравиться фильмы, которые я снимаю по его сценариям. Мне могут не подходить какие-то вещи, им написанные. И все же я никогда не откажусь от сотрудничества с Арабовым. Во-первых, у Юры совершенное чувство слова. Во-вторых, его способность концентрироваться на замысле другого человека следует признать уникальной.

Со времен молодости нашей, полной мытарств и бесконечных экзаменов на прочность, многое изменилось. Мы редко видимся, разговариваем все больше о делах, о сценариях, о работе. Такой возраст пришел, такой этап пути, когда говорить, подтверждать друг другу взаимное понимание просто ни к чему. Оно есть, не нуждается в доказательствах, не подлежит сомнению. Что мы можем сказать друг другу нового — после всего, что пришлось вместе пережить? Отсутствие между нами всякого сена и соломы, житейской белиберды и пустой болтовни — возможно, и необходимо, и чрезвычайно плодотворно. Я благодарен Юре в том числе и за аскетизм наших отношений. Все, что мы знаем друг о друге, — на глубине. И глубина эта такова, что позволяет обходиться без лишних слов и праздных вопросов.

Наша работа уже много лет происходит по необычайно простой схеме. Я звоню и говорю: «Есть возможность сделать картину, которую я давно хотел», — и посылаю ему режиссерскую экспликацию с возможно подробным описанием персонажен, действующих лиц, всего круга исторических проблем. Он спрашивает: «Когда нужно, чтобы это было готово?». Обычно я говорю: «Через месяц». На самом деле, это немыслимо краткий срок. Нужно познакомиться с материалом, прочитать, осмыслить, придумать, написать... Но через месяц сценарий лежит у меня на столе. Арабов, как никто, умеет работать с историческим документом, умеет освоить его и осмыслить по-своему. Любой материал, мною предложенный, он обживает, как дом — и умеет создать в нем магнитное поле, наполненное конфликтными смыслами. Возможно, зоркое считывание этих смыслов (или умелое их скрещение с материалом) обеспечены наличием собственной философской позиции — независимой, незаемной, идущей от его поэтического дара. Он в состоянии обобщить, в состоянии выйти из конкретики на некую тронную высоту.

Мы очень быстро перешли на одновариантную работу. Он пишет сценарий, и я никогда не прошу его вносить какие-то поправки. Его текст всегда — завершенная, совершенная вещь. В этом огромное достоинство Арабова как автора. Но в этом же — огромная трудность для меня как для режиссера. Я не чувствую себя вправе диктовать Арабову какие бы то ни было поправки. Но сам, уже в режиссерском сценарии и в процессе создания фильма, произвожу те изменения, которые нужны визуальному произведению — ведь дистанция между литературой и кинематографом огромна. И ни разу я не слышал, чтобы он высказался решительно против. У него есть еще один дар — дар доверия. Он доверяет мне сценарий и передоверяет полномочия: от автора сценария — автору фильма.

Для меня сотрудничество с ним — это подарок судьбы. А остальное — мелочи и подробности плавания на байдарке по горной реке. Не замерзли. Не перевернулись. Остались живы. И всякий раз доплываем к месту назначения.

Молодая женщина, лица которой мы не видим, открывает крышку фонолы и включает ее.

По пустынной аллее Елагина острова моросит мелкий дождь.

В густом предрассветном тумане с зажженными огнями медленно и бесшумно двигается, словно плывет, открытый черный автомобиль с четырьмя силуэтами в цилиндрах.

Желтый свет фар, скользящий перед авто, растворяется в темно-серой воздушной каше.

Слышно только шуршание дождя, а вместо работающего мотора откуда-то доносится неприятная тихая музыка.

Но вот из тумана надвигается что-то темное и заполняет собой все окружающее пространство. Мелькнула и исчезла странно скользящая женская фигурка в черном.

И еще несколько раз возникла, повела черным плечом, сверкнула белизной лица, рук и растворилась, оставив ощущение жутковатого странного танца.

Дальнейшее напоминает кадры из немого кинематографа.

В убогом, отгороженном занавеской, нищенском углу, на грязной постели, под лоскутным одеялом стоит молодой человек в белоснежном костюме и отвратительная старуха в лохмотьях.

Молодой человек оцепенело смотрит на ребенка.

Девочка мечется на подушке и бредит.

Старуха плачет.

Девочка закашлялась, старуха подносит тряпку к ее рту.

Тряпка темнеет.

Молодой человек продолжает тупо смотреть, затем резко отворачивается и уходит. Мать остается на месте. Плачет.

Из темноты вновь мелькнул женский силуэт...

В глубине театрального лабиринта, по длинному коридору очень быстро идет молодой человек в белоснежном костюме, лицо которого мы только что видели. Затем резко уходит вправо и начинает спускаться по довольно крутой лестнице. Снова коридор, и снова лестница, ведущая наверх, широкая, мраморная.

Молодой человек взбегает по ней. Он сильно взволнован и несколько раз оглядывается, будто хочет удостовериться, что сзади никого нет.

Музыка, звучавшая до этих пор почти постоянно, теперь сменилась обычными звуками закулисной жизни театра.

Белоснежный идет медленнее и, кажется, немного успокоился. Остановился около небольшой двери, открыл ее и оказался рядом со сценой, на которой шел спектакль.

— Платон Андреевич, — подскочил к нему маленький юркий человечек и, нашептывая что-то, увлек в дальний угол к стоявшей около стены женщине огромного роста с косой на плече, а сам сразу же убежал.

Платон Андреевич недовольно осмотрел женщину со всех сторон, поправил платье и, показав на косу, сделал какое-то замечание.

Маленький человечек снова стоял рядом, но теперь в руках у него было несколько эскизов. Платон Андреевич указал, куда отнести холсты, на одном из которых была изображена маленькая сцена, длинный стол на ней, пять фигур за столом и одна белая справа на отдельном кресле.

Странные фигуры, вырезанные из картона, стали настоящими. Их серые одежды были похожи на саваны и сливались со скатертью. Головы, однако же, были живыми, и свечи, зажженные перед ними, подчеркивали своим неверным светом таинственно-торжественные выражения их лиц.

— Ты слушаешь? — спросила одна из фигур другую.

— Да.

— Приближается дева из дальней страны.

— О, как мрамор черты.

— Подойдет, и мгновенно замрут голоса.

— Да. Молчание наступит.

— Вся бела, как снега.

— За плечами коса.

— Только не маши косой, — предупредил свою собеседницу молодой человек в белоснежном костюме и добавил с сожалением: — А так на тебя смотреть нельзя, настолько безобразна.

Действительно, у гигантской девы вместо лица была нарисована жуткая маска прокаженного.

— Уж какая есть. Сами сделали-с, — ответила она низким простуженным голосом.

— Я ошибся, — вздохнул молодой человек. — Ты, по-видимому, должна быть прекрасной.

— Пошла, — тихонько приказал он, легко ударив «смерть» по деревянным ногам.

Выход ее произвел ошарашивающее впечатление. Зал сначала охнул, а потом затих.

Мистики исчезли, оставив только картонные фигуры.

— Прибыла!

— Как бела ее одежда! Пустота в глазах ее!

— Это смерть, — колыхание скатерти выдавало местонахождение мистиков.

Платон Андреевич снисходительно усмехнулся, услышав их громкий шепот.

И снова эскиз обернулся настоящей декорацией, бумажным окном, в которое, прорвав бумагу, сиганул некто в костюме арлекина.

Уже в фойе художника настиг шквал свистков и аплодисментов.

— Платон Андреевич! — окликнул его запыхавшийся нарумяненный старик во фраке. — Постойте! Автор просит вас к себе, в ложу!

Слово «автор» было произнесено с глубочайшим почтением и вызвало у белоснежного насмешливую гримасу.

— Если я ему нужен, пусть спускается сюда, — бросил на ходу Платон Андреевич, задержался на секунду, заметив преградивших путь откуда-то появившихся двух фотографов, уже успевших настроить свои камеры.

— Умоляю, один момент, — заканючили оба жалостливо, но Платон Андреевич был уже в дверях.

Дома, не раздеваясь, он лежал на кушетке, и слуга держал перед ним серебряный поднос с корреспонденцией.

— В основном, заказы, — довольно комментировал слуга.

— А ты почем знаешь?

— Потому что почерк на конвертах мужской, и ювелир, вот, опять приглашение прислал.

— Заведи граммофон, дурак! — спокойно заметил Платон Андреевич. — Что ж, по-твоему, женщина не может быть заказчиком?

Слуга не нашелся что возразить, поставил пластинку и ушел.

Платон Андреевич начал лениво распечатывать конверты, пробежав начало письма. Так же лениво рвал его. Принимался за другое и снова рвал.

Из десятка пощадил одно и, засунув его обратно в конверт, задумался. Снова достал из конверта, но читать не стал.

Снова он увидел кадры из какого-то «немого фильма».

Угрюмый петербургский двор.

Дворник разбирает мусор. Платон Андреевич подходит к нему, они разговаривают, Платон Андреевич дает дворнику монету.

Вот они разговаривают уже втроем, прибавилась отвратительного вида старуха.

Старуха повела художника в подвал, который набит «жильцами».

Кто-то спит прямо на полу, кто-то дерется, бегают, собаки, дети.

В грязном углу за занавеской, укрытая лоскутным одеялом, мечется на подушке больная девочка лет двенадцати.

У кровати стоит художник в белоснежном костюме и отвратительная старуха в лохмотьях.

Художник оцепенело смотрит на ребенка.

Девочка стонет и мечется на подушке — она бредит.

Старуха плачет.

Девочка закашлялась, старуха подносит тряпку к ее рту.

Тряпка темнеет.

Художник продолжает тупо смотреть.

На стенке висит старая репродукция с иконы «Спаса».

Девочка стонет.

Художник смотрит, затем резко отворачивается и уходит. Мать остается на месте. Плачет.

На стене висит «Спас».

В темной комнате у зашторенного окна стоит Платон Андреевич и смотрит на улицу, пока плотный лысый хорошо одетый мужчина вытаскивает из сейфа и раскладывает на столе бархатистые коробочки...

Здесь были бриллиантовые диадемы, колье, золотые, тончайшей выделки, браслеты...

— И вы хотите, чтобы все это красовалось в витрине? — насмешливо спросил Платон Андреевич, отошел от окна и сел напротив ювелира.

Тот несколько секунд непонимающе смотрел на художника, потом кивнул.

— Неинтересно, — сказал посетитель.

Ювелир продолжал выкладывать товар.

— Нам скрывать нечего, — просопел он. — Но если вы другого мнения, то, доверяя вашему вкусу...

— Вот это, — сказал Платон Андреевич, указывая на брошь, которую только что держал в руках и теперь положил перед собой и любовался блеском ее камней. — И к ней несколько ниточек жемчуга, — и, заметив замешательство ювелира, добавил:

— Времена Соломоновой роскоши проходят. Дело не в количестве драгоценностей, а в их соотношении с витриной, с платьем, в которое будет одет манекен. Впрочем, я не навязываюсь... — Платон Андреевич встал, делая вид, что уходит.

— Согласен, — вздохнул ювелир. — Вы ведь и меня должны понять. Мое ремесло начинается с витрины. И если покупатель не захочет перед ней остановиться...

— Остановится, — оборвал его Платон Андреевич и снова взял в руки брошь, рассматривая ее. — Могу вам обещать, что другой такой витрины вы не найдете во всем Петербурге.

— Но я не смогу дать вам ее с собой... — смутился заказчик.

— И не надо. Я запомнил ее.

И оба внимательно посмотрели друг на друга. После чего ювелир вытащил из кармана чековую книжку и, обмакнув перо в чернильницу, стал выписывать задаток.

Платон Андреевич задумчиво шел по серым улицам. Откуда-то неслась гнусавая шарманка, под ногами, не боясь, ходили взъерошенные голуби, выискивая прокорм в плохо пригнанных друг к другу булыжниках мостовой.

Платон Андреевич остановился, вынул записку, чтобы уточнить адрес, по которому он шел. Найдя нужную страницу, спрятал книжку в карман, свернул в узкий переулок и наконец увидел там заведение, которое искал.

Открыв маленькую дверь с мутным стеклом, над которым висела невинная вывеска «Танцевальный зал», Платон Андреевич спустился по лестнице в погреб и миновал оплывшего жиром швейцара, спавшего на стуле.

В зале находилось всего пять человек мужчин, а на сцене под нарисованной луной происходило следующее.

Какой-то потный господин в летах крутил под музыку девочку лет десяти, довольно плохо одетую, заставляя ее выделывать перед ним немыслимые па.

Музыку издавало потертое фортепиано, за которым сидела маленькая старуха с потухшей папиросой в зубах. Чтобы она могла доставать до клавиш, на стул положили несколько толстых книг. Зато ноги болтались в такт музыке, не касаясь пола. Рядом с ней примостился сухонький старичок в железнодорожном мундире и со скрипкой в руках, явно пьяный и от этого розовый.

Толстяк же, крутивший девочку, совершенно вошел в раж.

К удовольствию сидящих в зале, он начал ее переворачивать и кружить уже над собой...

Девочка заплакала.

Старичок, видя ее страдания, перестал играть, вскочил с табуретки и с заискивающей улыбкой запричитал:

— Вы это, господин хороший, того... внучку-то совсем закрутили. Нельзя-с так... хватит!

В зале смеялись и хлопали.

Толстяк сопел и продолжал крутить партнершу.

Платон Андреевич брезгливо хмыкнул и пошел вон из сомнительного заведения.

В мертвецкой он бегло осмотрел то, что лежало на столах.

Смотритель со свечкой в руках откидывал покрывала, а Платон Андреевич заглядывал под них и давал знак рукой, чтоб закрывали. Быстро шел дальше.

Снова заглядывал, давал знак и снова шел дальше.

Не найдя ничего подходящего, они вышли на внутренний балкон второго этажа. Под ними у стола, внизу, копошился препаратор с двумя ассистентами.

— А старух не требуется? — услужливо спросил смотритель у Платона Андреевича.

— На этот раз нет, — отрезал тот.

Район, куда зашел Платон Андреевич, был совсем убогий.

Мрачные дома в разводах, часто попадались нищие.

Увидев впереди молоденькую монашку, Платон Андреевич прибавил шагу.

Догнал и попытался заглянуть в лицо.

Мелькнули испуганные глаза, и девушка метнулась в подворотню. Платон Андреевич пошел за ней. Двор, еще двор, длинный черный проход.

Снова двор. Никого. Монашка пропала. Платон Андреевич осмотрелся.

Этот двор был знакомым. В глубине показалась знакомая фигура дворника, а недалеко от него сидела и отвратительная старуха.

Заметив художника, она бросилась к нему в ноги, что-то лопоча. Платон Андреевич поднял ее, о чем-то поговорил с ней, и оба скрылись в дверях.

— Я уже думала, так никогда и не придете, надуете, — причитала старуха, когда они спускались по грязной лестнице.

В мастерской Платона Андреевича на стенах висело множество работ: живопись, графика, керамика, повсюду стояли вазы с цветами и без них, висели фотографии художника в окружении знаменитых поэтов, музыкантов.

Сам хозяин стоял перед массой затвердевшего воска и как зачарованный напряженно всматривался в эту темную бесформенную массу, пытаясь увидеть черты еще не созданного.

Потом он поднял голову, улыбнулся и подошел к мольберту.

Бросил быстрый взгляд на стоявшую в глубине у окна обнаженную девочку лет двенадцати и продолжил рисунок.

Перед ним стояла та самая больная девочка, которую мы видели в нищенском убежище.

Выбрав из вороха разнообразных тканей серовато-бирюзовый газ, художник задрапировал дрожащие от холода детские плечи.

Шагнул в сторону.

Посмотрел, удовлетворенно хмыкнул. Глаза его лихорадочно блестели.

— Я устала, — тихо прошептала девочка, но Платон Андреевич не слышал.

Припудрил два красных пятна на бледных щеках своей модели.

— Как тебя зовут? — резко спросил.

И снова карандаш в его руке заскрипел по бумаге.

— Белецкая Анна Григорьевна, — прозвучал ответ.

Платон Андреевич еле заметно усмехнулся...

Потом он долго работал с платьем, которое предназначалось для нее...

Как заправский портной, склонялся над куском серовато-бирюзовой ткани, мелком размечая контуры будущей модели...

В той самой комнате, в которой у художника шел торг с ювелиром, Платон Андреевич положил коробку на стол и снял крышку.

Ювелир заглянул в нее, и лоб покрылся испариной. Посмотрел на художника. Снова в коробку, хмыкнул и неуверенно начал:

— Вы, конечно, человек знаменитый и образованный...

— Брошь! — коротко бросил Платон Андреевич.

— Но все же хотел бы заметить... Зачем ребенка-то выставлять... — спросил ювелир, доставая футляр.

— Этот ребенок принесет вам состояние... — проговорил Платон Андреевич, беря у ювелира брошь, и быстрым движением приколол ее к сероватому платью, в которое он одел манекен.

Выпрямился. Последний раз посмотрел на свою работу. Взял шляпу и, не глядя на хозяина, быстро вышел, зло шепнув себе под нос:

— Быдло!

Проходя мимо окна, он заметил стопку журналов, один из которых был раскрыт на странице с репродукцией иконы Спаса в стиле «модерн».

В полумраке на сероватом платье манекена поблескивала брошь, приколотая художником. Кукла стояла в витрине, рядом возникла фигура ювелира. Несколько секунд он, казалось, медлил, потом подошел совсем близко и осторожно, как любовник, коснулся ее открытого плеча.

Сидя в кресле, художник смотрел перед собой, потом на то место, где еще несколько дней назад стояла девочка, с которой он рисовал, а потом лепил манекен.

Долго он так сидел и смотрел, и его мрачная улыбка была реакцией на гомерический хохот Бима и Бома, который раздавался из граммофонной трубы.

Прошло шесть лет

Под знакомую тихую неприятную музыку, в густом предрассветном тумане, по пустынной аллее Елагина острова медленно плывет черный автомобиль с четырьмя силуэтами в цилиндрах, а над ним мелькнула и исчезла странно скользящая женская фигурка в черном.

Снова возникла черным шелковым плечом, сверкнула белизной лица, рук и исчезла...

В небольшой комнате, в большом беспорядке громоздились друг на друге мебель, вещи, картины, мусор, бутылки, вазы с засохшими цветами, грязные подушки, свалявшиеся в ком простыни на неубранной постели.

На столе шприц и несколько пустых ампул. Скрюченная фигура на полу.

Это Платон Андреевич.

За прошедшие семь лет художник страшно изменился, опух, постарел... Никто бы и не узнал в нем того белоснежного денди, что делал манекен для ювелира.

Тихая музыка смолкла, и комната наполнилась живыми звуками шумного города. Слышно было, как во двор въехал открытый автомобиль.

Шофер вышел из машины и отворил дверцу, выпуская респектабельного господина, который неторопливо осмотрел дом и направился к подъезду.

Поднялся на третий этаж. Позвонил.

За дверью послышалось какое-то шарканье. Щелкнули замки, и показалась совершенно заспанная физиономия слуги, небритая и опухшая.

— Не принимают, — машинально сказал небритый, протирая глаза, — до конца недели.

Гость в упор разглядывал его.

— До конца недели мне поздно.

— Но у нас была договоренность об отсрочке на месяц, — горячо возразил слуга. — Еще три недели до платежей!

Гость был в замешательстве. Судя по виду слуги, дела здесь шли не особо хорошо, и визитер решил не настаивать.

— Ладно, я обращаюсь к кому-нибудь другому, — пробормотал он себе по-французски и начал спускаться с лестницы.

— Стойте! — вскричал вдруг слуга, сообразив. — Вы что, никак заказ хотите нам дать?

Он с величайшей расторопностью подался вперед и загородил гостю проход. По-французски спросил:

— Вам что — портрет или пейзаж?

— Мне дом...

— Он и дом может! Да знаете ли вы, что дом — это продолжение хозяев? Макрокосм и микрокосм, понимаете? Вы где купили себе дом?

— На островах, — улыбнулся гость, отметив про себя образованность слуги.

— Тем более, на островах... — и тот чуть ли не насильно втянут заказчика в широкую прихожую.

Она также несла на себе печать беспорядка и разрушения. В ней и по краям широкого коридора находилось множество корзин с засохшими цветами, порыжевшими, пыльными... Лицо у визитера становилось все более настороженным, он потрогал цветы, отряхнул перчатки и спросил:

— А что, твой хозяин в болезни?

— В трудах. Вы же знаете этих художников, один замысел сменяет другой...

— Знаю... знаю... в Германии мне попался манифест, издаваемый изокружком — «Единение небесного и земного в божественном акте творчества»...

— Не только единение, но и преобразование! Преобразование грубой животной материи в творческое создание!.. Вы посидите пока здесь, а я доложу Платону Андреевичу... — слуга усадил гостя в потертое кресло, а сам пропал за дверью, которая вела, должно быть, в кабинет.

Оказавшись за дверью, старик перевел дух.

Это была спальня. Слабый свет, проникающий из-под занавесок, освещал грязные, свалявшиеся в ком, простыни необъятной постели.

Сам хозяин лежал не на кровати, а за ней, на полу, одетый... Старик наклонился над ним и попробовал поднять.

От приставаний слуги веки его слегка дрогнули, и, открыв глаза, он сморщился, как от нестерпимой боли.

— Здесь заказчик, — медленно, почти по слогам произнес слуга, — жирнющий гусь. Его надобно распотрошить...

Платон Андреевич на это замычал и замахал руками.

— Если вы сейчас откажетесь, то имущество наше пойдет с молотка!

Художник снова махнул рукой, давая понять, что он не согласен. И здесь старик вдруг упал перед ним на колени.

— Батюшка, Платон Андреевич! Но коли не себя, так меня пожалейте! Куда я без вас? Разве что в могилу.

На это Платон Андреевич попытался встать, но силы изменили ему и, добравшись до кровати, он упал в нее в полном изнеможении.

Слуга быстро сделал ему укол в распухшую вену.

Потом он долго купал Платона в ванне, смывая следы беспутной жизни последних лет.

Пригладив рукою сбившиеся волосы, слуга вышел в коридор со счастливой улыбкой.

— Он кончит эскиз через полчаса.

Гость встал и, кажется, собрался уходить.

...Город прошел, и на его месте появился Елагин остров с каналами, с парками, с зелеными тенистыми аллеями.

Некоторое время ехали молча.

Солнечный ветер раздувал завитые волосы Платона Андреевича в разные стороны.

— Как во сне... — прошептал он вдруг.

— Да... хороший сегодня день, — неопределенно откликнулся владелец автомобиля.

Автомобиль остановился у большого двухэтажного особняка со стеклянной мансардой, и они вошли в дом через широкие стеклянные двери...

— Ну-с, что скажете? — нетерпеливо спросил заказчик и осмотрелся в пустом зале.

Платон Андреевич на это ничего не ответил, присел на колченогий стул и начал вытирать платком пот, катившийся со лба.

— Здесь невозможно будет писать, мало света, — пробормотал он.

— Разве ваш секретарь не объяснил вам причину моего визита?

— Портрет, да? Или гипс... Не помню.

Хозяин дома внимательно взглянул на художника, вполне оценив его искусственный румянец и слегка подрагивающие пальцы нервных рук.

— Я вызвал вас не из-за портрета. Мне нужно... Оформить этот дом.

— A-а... так это вы обратились не по адресу. Я не оформляю домов, — мотнул головою Платон Андреевич. — У меня другие задачи.

— Я знаю, что всю свою жизнь вы пытаетесь создать нечто лучшее, чем создал Господь Бог, — проявил участие заказчик.

— Не говорите о том, чего вы не понимаете! — осадил его Платон Андреевич.

— Но вы же сами об этом писали!

— Так вот, господин...

— Грильо, — напомнил заказчик.

— Все, что сделал Создатель, не приспособлено для человеческой жизни! Чтобы вычленить из этого пространства, — и он обвел рукой серые своды, — гостиную, нужно потратить массу сил и времени... А сам человек?.. Я целую жизнь положил на то, чтобы продлить его жалкие дни на холсте или в мраморе... И что же? Кто оценит мои труды?

— Но, у вас же европейская известность...

— Вы меня извините, господин Грильо, но вы — дилетант, — решительно вывел Платон Андреевич. — При чем тут моя известность, если все летит в тартарары?!

— Отчего же? — не понял заказчик.

— Оттого, что я не могу быть во всех местах сразу! — капризно «объяснил» Платон Андреевич и заговорщически поманил Грильо пальцем. — Знаете этого... С нимбом на голове? — и он обвел пространство вокруг своей макушки. Щеки его порозовели, глаза оживились... Чувствовалось, что Платон Андреевич стал «обретать форму». — Так вот... Мы с ним соперники. Только никому об этом, тс-с! — и, наслаждаясь замешательством заказчика, весело продолжил. — Он сделает, а я доделываю. Скажем, сделает этот дом и набьет его лягушками да мокрицами... А я проведу сюда камин, и все мокрицы исчезнут от тепла... Понимаете?

— Понимаю.

— Ни черта вы не понимаете! Или сделает человека... Античное сложение, глянцевая кожа... и что же? Этот Антиной умрет в одночасье от какой-нибудь лихорадки!

— А вы разве можете лечить лихорадку? — спросил Грильо.

— Мое ремесло не лечить, а сделать этого Антиноя так, чтобы никакая лихорадка ему не была страшна!.. Впрочем, этот... с нимбом, все время меня обыгрывает! Он пока сильнее.

— Что же касается дома... — напомнил Грильо.

— Дом?.. Дом — это продолжение своих хозяев. И я, не зная вас, не могу за него браться.

— Я иностранец наполовину, — задумчиво сказал заказчик. — Всю жизнь путешествовал, ужасно устал и здесь наконец хочу обрести гнездо.

— Этого мало. Чем вы занимаетесь?

— Я? Ну, скажем, бизнесмен...

— A-а... «Биржевой вестник», кредит и учет... — хмыкнул Платон Андреевич. — Очень приятно было познакомиться...

— Что ж... не смею настаивать... — Грильо в свою очередь откланялся. — Но, может быть, вы хотя бы проконсультируете меня, что со всем этим делать?..

Платон Андреевич поморщился.

— Извольте, но только проконсультировать... — и добавил небрежно:

— Счет за консультацию я пришлю вам по почте... — Художник прошел в соседнюю комнату, довольный уже тем, что, несмотря на головную боль, все-таки смог набить себе цену.

Чьи-то тонкие пальцы перевели стрелку на большом циферблате, затем... побежали вверх-вниз две золоченые цепочки, качнулся маятник, и раздалось мелодичное «тик-так». Часы пошли.

Игрушечный пастушок начал кланяться, а смущенная пастушка делать книксены.

— ...И, наконец, я покажу вам нашу гордость, — сказал Грильо, останавливаясь около небольшой двери на втором этаже. — Уникальная коллекция, для нее надо сделать особую комнату, и чтобы она находилась рядом со спальней жены...

С этими словами заказчик открыл дверь, пропуская художника вперед. Платон Андреевич застыл на пороге... В комнате было множество часов старинной работы — от настольных маленьких до больших, касавшихся головою потолка, а в самом центре, в потоках льющегося из окон света, сидела девочка лет шестнадцати или миниатюрная женщина, она прижимала к уху маленькие часики и внимательно их слушала.

— Аня... — прошептал Платон Андреевич, потому что узнал ее.

Эта была та самая натурщица, которая так внезапно пропала из доходного дома шесть лет назад. Удивительно, но за это время она как будто не изменилась. Она была почти той же самой девочкой из петербургских трущоб, но девочкой, сделавшей головокружительное сальто и превратившейся из «гадкого утенка» в «прекрасного лебедя»...

— Вы обознались, — сказала она спокойно. — Меня зовут Мария...

Странно, но на Грильо эта ошибка художника произвела, казалось, неприятное впечатление.

— Это моя жена, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Познакомьтесь.

— Да... Платон Андреевич, — пробормотал художник потерянно, но, вглядевшись в знакомое лицо, продолжил: — Нет, в самом деле, господа, или я что-то путаю... Помните девятьсот восьмой год, Пески, вы лежите в болезни, а я делаю с вас...

— Пески? — недоуменно спросила Мария, все более интересуясь ситуацией. — Это где, дорогой? — спросила она у мужа.

— Далеко отсюда, — холодно произнес он, — на другом конце города.

— Должна вас огорчить, но я никогда не была в Песках, — улыбнулась Мария. — Я вообще не была в 1908 году в Петербурге...

— Странно... Извините меня, господа... — Платон Андреевич и Грильо вышли из комнаты.

— Вот и все, — сказал заказчик. — Теперь посоветуйте, к кому я могу обратиться.

— Теперь нет хороших мастеров, — пробормотал Платон Андреевич. — Ладно уж, только учтите, что со мной скупиться не надо...

— А что? — спросил вдруг Грильо, после небольшой паузы. — Мари, в самом деле, кого-то вам напоминает?

— ... Или обращайтесь к какому-нибудь прохвосту, — закончил свою мысль Платон Андреевич. — Что же касается дома, то каминами мы займемся в первую очередь!

— Только не в спальне жены.

— Почему?

— Дело в том, что Мари терпеть их не может, — сказал Грильо, пристально глядя ему в глаза.

Лужайку перед домом заливало июльское солнце.

Хлоп! И сачок накрыл зазевавшуюся капустницу.

Маша присела, запустила в прозрачный колпак свою тонкую руку. Через секунду в пальцах ее трепетал белый комок. Она запустила бабочку в банку и поднялась.

Платон Андреевич стоял за деревом и исподтишка наблюдал за Марией Алексеевной...

— Аня! — позвал он ее, когда она повернулась к нему спиной.

Но она не отреагировала. Погналась за очередной бабочкой и ловким движением сачка попыталась сбить ее на траву, но промахнулась.

— Ай-яй-яй. Мария Алексеевна, — укоризненно пробормотал художник, подходя к ней, — не совестно вам убивать живое?

— Я люблю их, — и Маша проводила глазами улетевшую красавицу, — потому что они летают! — с детской непосредственностью добавила она.

Он вдруг взял ее руку и поцеловал. Она не отдернула пальцев, воспринимая этот жест как должное.

— Анна Григорьевна! — прошептал Платон Андреевич. — Ну зачем делать вид, что вы меня не узнаете?

— Я в самом деле не узнаю вас... — сказала Мария, глядя куда-то поверх его головы, и продолжала преследовать строптивую бабочку.

— Может быть, вы были обижены, что я не заплатил вам за сеансы? Но вас так внезапно выселили, что я... — не отставал художник.

— По-моему, у вас жар, — Мария провела рукой по его мокрому лбу и добавила: — Успокойтесь!

— Я не успокоюсь, пока вы не прекратите ломать эту комедию! — начал сердиться Платон Андреевич, с трудом успевая за убегающей девушкой. — Я же не спрашиваю, как вы вырвались из нищеты, как попали к этому... дельцу, — он произнес последнее слово с отвращением, а Маша тем временем настигла свою жертву.

— Ну, хорошо... — заговорщически прошептала она. — Думайте себе что угодно, но только никогда не зовите меня больше Анной!

— Так значит: вы это вы?

Оба присели над сачком.

— Ну конечно, я — это я!

Платон Андреевич и сам улыбнулся, чувствуя, что с его плеч свалилась величайшая тяжесть.

— Слава богу! — прошептал он, целуя ее руки. — А то мне начинало казаться, что я схожу с ума!

— Пусть вам отныне ничего не кажется! — Маша спрятала пленницу в банку и поцеловала его в лоб.

Вскочила с колен и погналась за очередной бабочкой, но обернулась:

— А художников я не люблю! — игриво добавила она. — Они все выдумщики. Вот и вы придумали себе какую-то Анну...

Платон Андреевич проводил ее полувлюбленными глазами.

Из окна своего кабинета на них смотрел задумчивый Грильо.

Раскатав несколько кусков сероватой ткани, художник кроил платье. Поднял голову и пробормотал себе под нос:

— Ладно... я докажу! — и радостно улыбнулся.

Как заправский портной, колдовал над тканью, мелко размечая контуры будущего изделия.

В спальне Мари раздался стук в дверь.

— Да-да...

Хозяйка была в легком халате. Не стесняясь своей настойчивости, художник протянул ей плечики со словами:

— Возвращаю вам свой долг...

— Это?..

Не утерпев, Платон Андреевич сам снял чехол.

Под ним оказалось платье — роскошное, сероватое, с бирюзовым отливом, — то самое, что шесть лет назад он сшил для манекена в витрине ювелирной лавки.

Мари внимательно смотрела на платье. Платон Андреевич жадно пожирал ее глазами, стараясь приметить радость от столь неожиданного подарка. Однако особенной радости не было в лице Маши. Она, казалось, о чем-то задумалась... Наконец в ее глазах промелькнуло нечто вроде удовлетворения...

— Тебе нравится эта вещь, дорогой? — бросила она появившемуся в дверях Грильо.

— Мило, — сдержанно ответил тот. — Сколько мы вам должны?

— Нисколько... эта вещь принадлежит вам по праву, вам, живой...

— Вы самый странный человек, который бывал у нас, — со светской любезностью сказала Маша, передавая платье мужу.

Тот нехотя взял обновку и ушёл, оставив их наедине.

— Значит, мы раньше никогда не встречались? — скрывая свое торжество, спросил художник.

— Никогда, — механически повторила Маша и вдруг улыбнулась.

Из кармана сюртука он вытащил книжицу небольшого формата и передал ей.

— Прошу посмотреть...

— Это... какой-то художник?

— Этот художник — я, — объяснил Платон Андреевич. Маша, сдерживая досаду, просмотрела репродукции.

— Погодите, — Платон Андреевич взял у нее альбом и раскрыл на нужной странице.

Маша молчала.

В ее руках находились две графические эскизные работы, изображавшие обнаженную девочку с некрасивым лицом и горящими выразительными глазами.

Пауза продолжалась довольно долго.

— Это... вы недавно нарисовали, — сказала вдруг Маша властно и, поглядев ему в глаза, передала книгу.

Он раскрыл ее на первой странице и сунул ей под нос год издания:

— Год издания одна тысяча девятьсот десятый, а сейчас, как вы знаете, девятьсот четырнадцатый, — небрежно произнес он. — Не советую вам больше спорить со мной...

Взяв со стола карандаш, наслаждаясь триумфом, он надписал титульную страницу, положил карандаш и оставил хозяйку одну.

...Грильо, между тем, открыл здоровенный шкаф, в котором помещался гардероб жены. Повесил подаренное платье на свободное место, хотел уже закрыть дверцу... Но вдруг остановился. Казалось, какая-то мысль пришла ему в голову. Он начал рыться в других вещах и наконец нашел то, что искал. Взял платье, только что принесенное художником, и приставил его к другому — к тому, что давно висело здесь. Оно также было сероватым с бирюзовым отливом... Платья были совершенно одинаковыми!

Платон Андреевич быстро спустился по каменной лестнице к ожидавшей его автомашине, которая сразу же отъехала.

Настроение у художника было прекрасное.

Он улыбался.

Когда, согнувшись, Платон Андреевич вылез из камина, то увидел перед собой пару лакированных ботинок. Это был Грильо.

— Тяга будет отличной, — вытирая руки, сказал художник, так и не дождавшись обращения к себе.

— Что вам известно о прошлом моей жены? — произнес вдруг Грильо трагическим голосом, так что Платон Андреевич даже фыркнул.

— Знаете что, господин Грильо, в нашем контракте не предусмотрены такие разговоры.

— Вы должны! Вы обязаны сказать!.. — почти закричал Грильо. — Для вашей же пользы...

— Я никому ничего не обязан, — зло оборвал его Платон Андреевич.

— А если я вас очень попрошу? Поклонюсь в ноги?!..

— Зачем же в ноги? — начал куражиться Платон Андреевич. — Вы должны приставить мне пистолет к виску, а если я не отвечу, спустить курок или сойти с ума... — и художник снова скрылся в камине.

— Второе я уже сделал, — сказал Грильо и вдруг сник. — Вы уволены. Расчет получите завтра, — безразлично закончил он.

— Почему? — растерялся Платон Андреевич, присев в створе камина. — Ведь дом не закончен даже наполовину.

— Я найду другого мастера. Всего хорошего, господин оформитель! — И с видом человека, внезапно почувствовавшего смертельную усталость, Грильо пошел по лестнице на второй этаж.

— Баста! — в сердцах сказал Платон Андреевич, швыряя в угол плащ и шляпу и бросаясь на свалявшиеся простыни огромной кровати. — Меня рассчитали!

— А! — всплеснул руками шедший за художником старик-слуга. — Это все ваш гонор! Должны бы понять, что сейчас не девятьсот седьмой год и публика к вам охладела...

— Заткнись! — заорал Платон Андреевич. — Я живу не прошлым, а будущим!

— Значит, вы живете долговой тюрьмой, — вывел обреченно слуга.

На это Платон Андреевич запустил в него подушкой. Старик, плача и причитая, ушел из спальни.

— Хамы! — проскрипел зубами Платон Андреевич.

Его руки сами потянулись к валявшемуся шприцу.

Тонкая игла проникла в наполненную ампулу.

В отстроенной и отремонтированной гостиной шла большая карточная игра. В центре ее был Грильо. Он сидел за столом, широко расставив локти, с засученными рукавами сорочки, без сюртука. Вокруг стола столпилось множество потных и возбужденных лиц. Было, в общем-то, тихо, лишь отдельные реплики игроков прорезали эту возбужденную тишину, как ножом. И вдруг она лопнула: толпа ухнула, зашевелилась, и Грильо пододвинул к себе пачку ассигнаций; он выиграл.

...В стеклянные двери оранжереи кто-то постучал. Мари отложила лейку и подошла к стеклу. За ним в полутьме она увидела фигуру в широкополой шляпе... Мари отворила защелку, и в оранжерею вошел Платон Андреевич. Снял шляпу, приложился к руке хозяйки.

— Такие вот дела, Мария Алексеевна, — с шутливой грустью сказал он. — Изгнанник возвратился вновь...

— Сядем, — рассудительно предложила Мария и присела на край фонтана, в котором, однако, не было воды.

— А где господин Грильо? — полюбопытствовал Платон Андреевич. — Он приступил уже к своим обязанностям?

— О да. Вы так красиво оформили гостиную, что от игроков отбоя нет.

— Скажите, карточная игра и есть главное дело вашего мужа?

— А я и не знаю, — просто ответила Маша. — Я не влезаю в его дела. А если и так, то чем это дело хуже других?

— Ничем не хуже других скверных дел, — едко сказал художник. — Я рад, что у вас в с е в порядке.

— А как ваши дела? Нарисовали что-нибудь новенькое?

— Я нарисовал несколько векселей, — радостно поделился этим Платон Андреевич, — но срок платежей уже прошел. Вчера меня описали.

— А-а, — протянула она, поняв. — Это жалко.

— Вы уже нашли другого художника? — быстро спросил он.

— Пока, кажется, нет...

— Я нехорошо разговаривал с господином Грильо... Передайте ему мои извинения...

Не отвечая, Мари встала и принялась поливать странные экзотические растения.

— И скажите, что я готов возобновить наш контракт даже за меньшее вознаграждение.

— О нет-нет, — быстро проговорила она. — Он даже слышать о вас не хочет.

— Ну хотя бы за половину... — настаивал Платон Андреевич. — Это грабеж, но в моем положении... Я согласен и на это!

— Думаю, что он не согласится, — спокойно подтвердила она. — Заходите еще... — протянула ему руку для прощания...

— Анна! — вдруг властно сказал Платон Андреевич, крепко сжимая ее пальцы.

Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом...

...Игра за столом продолжалась. Свечи оплывали, и Грильо пододвигал к себе очередную выигранную сумму...

— Я не Анна, — отчетливо произнесла Маша.

— Хватит! — грозно крикнул художник. — Довольно я терпел твои мистификации! Вспомни, как шесть лет назад я пытался вытащить тебя из нужды. Но я не хотел, чтобы ты становилась содержанкой таких отвратительных червей, как твой Грильо!..

Мари неожиданно рассмеялась.

— Что вы от меня хотите? — холодно спросила она.

— Анна! — сказал он вдруг нежно, привлекая ее к себе. — Упроси его, чтобы он возобновил контракт...

Она уперлась руками в его грудь.

— У меня просто сердце разламывается, — фальшиво пробормотал он, — когда я только представлю себе, что он превратит тебя в вещь!

— Грильо очень добрый человек...

— И богатый.

— И богатый, — подтвердила Мари.

— А если бы я был богат, — продолжал он свои увещевания, — я бы мог на что-то рассчитывать?

— На что же?

— Ну хотя бы на то, что ты оставишь его... и выйдешь за меня замуж! — с «потолка» взял он.

— Но вы никогда не станете богатым, — рассудила Маша и направилась в гостиную.

— Отчего же?

— Оттого, что на ваших картинах не разбогатеешь, — и, обернувшись в дверях, добавила презрительно: — Я никогда не понимала, как это серьезно можно заниматься такими пустяками...

Платон Андреевич заскрипел зубами от злости. Перестав контролировать себя, он оттолкнул Мари и решительными шагами пошел в гостиную.

— Куда вы? — бросила она вслед художнику, и странная нечеловеческая усмешка мелькнула на ее лице.

Он не ответил.

...Один из игроков бросил бессильные карты на стол. Бледный, задавленный собственным ничтожеством, он поднялся с кресла и принужденно зевнул.

Рука Платона Андреевича затряслась, когда он коснулся пальцами красной спинки...

В это время маленькая женская рука слегка коснулась бокового кармана пиджака художника и мгновенно исчезла, что-то оставив там.

— Позвольте мне, господа, испытать судьбу, — сказал Платон Андреевич, по возможности, решительно.

На его голос Грильо оторвался от зеленого сукна стола, поднял глаза.

— Вы? — удивился он. — Зачем?

— Ваш оглушительный успех вселяет надежды, — губы художника нервно дергались.

— Я бы не советовал вам играть, — угрюмо сказал Грильо, отводя глаза в сторону. — Кроме того, я играю на живые деньги...

Художник растерялся и машинально сунул руку в карман. Почти сразу вынул и некоторое время с недоумением рассматривал лежащий на ладони бриллиантовый перстень, словно стараясь что-то вспомнить.

— А кто вам сказал, что у меня их нет? — проговорил он, казалось, самому себе и отдал перстень крупье...

Распечатали новую колоду. Крупье сдал карты. Играли в покер.

Грильо сидел напротив художника. Кроме них, играли еще трое.

Платон Андреевич осмотрел те пять карт, которые пришли к нему, и нашел, что они лишены «последовательности», столь необходимой в покере. Борясь со своим волнением, он оторвался от них, и вдруг увидел Мари. Она недвижимо, в упор смотрела на него.

Он попытался ей улыбнуться. Мари как будто бы не заметила его улыбки. .

Вид ее был суров и холоден, она будто чувствовала, что у художника совершенно безнадежные карты.

Пытаясь успокоиться, Павел Андреевич сбросил их, «купив» новые пять.

Осторожно развернул... Семерка, еще одна семерка, опять семерка, и в довершение всего «джокер», изображавший дьявола. Если его объявить семеркой, то получалось «каре» — четыре одинаковые карты, довольно сильная комбинация в покере...

— Тысяча, — прошептал Платон Андреевич, когда пришла его очередь набавлять.

Игрок слева сбросил карты, второй сделал то же.

— Пять, — сказал Грильо.

При втором круге третий игрок поднялся из-за стола... Остались двое — художник и Грильо.

— Десять тысяч, — предложил Платон Андреевич, чувствуя себя как во сне.

— Сто, — тускло ответил Грильо.

Казалось, он был разозлен упорством художника и решил наказать его за дерзость.

Глаза Маши расширились, и вся она напряглась, затаила дыхание.

Платон Андреевич не думал больше ни о чем, только об игре. Он снова внимательно всмотрелся в свои карты и вдруг отметил, что в колоде появилась четвертая семерка, та, которую он непонятным образом проглядел ранее. Это был предел могущества в покере — пять одинаковых карт...

Мир перед ним закружился...

— Триста тысяч, — прошептал художник.

Грильо не поверил ему.

— Расписку, — хрипло потребовал он.

Тишина в гостиной не поддается описанию. Присутствующие боялись пошевелиться. Отложив карты, Платон Андреевич стал медленно выписывать расписку, макая перо в чернильницу, поданную ему.

Закончив, он посмотрел на Грильо...

Бывший заказчик тупо глядел на стол. Обе его руки были положены на карты, и... мизинец левой предательски дрожал.

Художник отдал расписку крупье.

— Пятьсот тысяч, — предложил Грильо.

— Семьсот, — откликнулся Платон Андреевич

...Настал момент открывать карты.

— Ну... — сказал художник, смеясь. — Выкладывайте свое «каре»!

Грильо перевернул карты, пристукнув их рукой, так что туз отлетел в сторону. Но там их было еще три — «каре» из тузов!

Рев толпы покрыл это движение — яростный вздох облегчения тех, кто заключил пари с Грильо.

Одна лишь Мари молча, в упор смотрела на художника...

Платон Андреевич, меж тем, внешне спокойно, неторопливо разложил на столе свои пять — с улыбающимся чертом посередине.

— Ну как, Грильо, нравится вам этот джентльмен?..

Дьявол улыбался.

— Ваша... — пробормотал игрок...

Поднялся из-за стола. Сделал несколько шагов, и тут же упал с закатившимися глазами...

Платон Андреевич засмеялся, сгребая карты рукой. Уткнулся в них лицом... С ним была истерика.

По булыжной мостовой стучали подковы лошадей. По петербургскому небу плыли низкие тучи, предвещая скорую осень. В пролетке сидели Платон Андреевич и Маша, которая покрепче заматывала шарф на шее художника.

— Холодно... Может быть, вернемся?

— Теперь тебе больше некуда возвращаться, — прошептал он, сжимая ее руку. — Но объясни мне, что же все-таки произошло?

— Произошло то, что вы разорили нас, — с неожиданной нежностью протянула Маша и прижалась к его плечу. — Нет, я должна вернуться...

— Зачем?

— Затем, что Грильо болен и не встает.

— И тебе очень жалко его?

— Жалко не жалко... но я ведь не могу оставить его в беде, — капризно произнесла Маша. — Это вы теперь свободны как ветер...

— К черту свободу, к черту все! Послушай, поедем ко мне в мастерскую. А потом вернешься к себе на острова...

— Мне неудобно.

— Да будет тебе! Я покажу массу забавных вещей... И приедешь назад к своему больному...

Мари колебалась. Опьяненный ее близостью, Платон Андреевич, не спрашивая больше разрешения, бросил кучеру:

— На Литейный! — и покрепче сжал ее руку.

Догнав Мари на лестнице, художник хотел поцеловать ее, но она кокетливо увернулась, и на глаза его попалась брошка.

Они вошли в квартиру, и художник провел ее в мастерскую. Сел в кресло, жестом пригласил гостью последовать примеру. — И много за это платят? — спросила она, обводя взглядом... скопище картин, рисунков, эскизов, непонятных гипсовых изломов...

— Как когда. Но дело не в деньгах. Дело в красоте, которую мы пытаемся постичь, вычленить из этого нелепого мира...

— Разве этот мир нелеп? — удивилась она, рассматривая стоявший в углу граммофон и перебирая пластинки.

— Это еще мягко сказано. Он — безобразен! Тление, болезнь и смерть — вот его удел. Когда я увидел тебя в болезни шесть лет назад, я поклялся: сделать тебя нетленной и тем самым продлить во времени и пространстве... впрочем, я ошибся. — Платон Андреевич был возбужден и не отрывал восхищенного взгляда от Мари, которая ходила по мастерской и все рассматривала, как хозяйка.

— Почему же? — спросила она, склонившись над коробкой пластинок, перебирая их, наконец поставив одну на граммофон, завела его и опустила иглу на диск.

— Потому что ты, живая, намного превосходишь мое бледное творение, — он подошел к ней, притянул к себе.

Она на этот раз не сопротивлялась и покорно встала совсем рядом. Он, оглушенный ее податливостью, пробормотал горячо, чтобы закрепить успех:

— Помнишь наш прежний разговор? Я спросил тебя: если бы я стал богат, то согласилась бы ты выйти за меня замуж...

— Это что, предложение? — спросила она, садясь к нему на колени.

— Да, — подтвердил он, сам уже наполовину поверив в собственные слова.

Потянулся, чтобы поцеловать ее, но она сама с готовностью подставила ему губы, а через секунду отстранилась... подошла к кровати и, не обращая внимания на художника, сняла с себя кофточку.

Он увидал ее детские худые плечи, и странная робость овладела им.

— А с той, которая была так похожа на меня... вы делали картину? — спросила Мари, подходя к нему и призывно улыбаясь.

Спросила так, будто хотела поиграть с ним в знакомую игру, будто вопрос уже сам по себе был не важен, будто хотела внушить ему какую-то совершенно другую мысль...

— Аня... опять ты за свое, — пробормотал Платон Андреевич, пытаясь улыбнуться в ответ и не понимая, что он должен говорить на самом деле.

Чтобы скрыть свое смущение, он попытался ее обнять, но объятие вышло каким-то холодным.

— Забудь об Анне, — и Мари в упор поглядела в глаза художника, — ее больше нет... — На этот раз она была серьезна.

— Умоляю... не своди меня с ума! — застонал он от бессилия понять ее и отпрянул к стене.

Ему вдруг стало страшно.

Она неподвижно стояла перед ним, светя в полумраке матовыми плечами. Улыбка сошла с ее лица. Может быть, оттого, что Платон Андреевич не делал попыток приблизиться к ней.

— Зайди за эти ширмы, — выдавил из себя художник, чтоб разрядить ситуацию.

Она нехотя пошла туда, куда он указал ей. Наступила тишина... Платон Андреевич услышал, как тикают часы.

Зашел за ширмы сам. Они, оказывается, прикрывали довольно глубокую нишу, в которой в полупрозрачных саванах стояли... человеческие фигуры в полный рост.

— Прекрасно, — произнесла Мари, нервно усмехаясь. — Из чего они?

— Всего лишь воск, — нехотя объяснил он, — а можно использовать и дерево. Довольно простой механизм: пружина, завод — и кукла может поднимать руки, даже улыбаться...

Платон Андреевич сорвал с одной фигуры саван, и обнажилась широкая грудь в гусарском мундире, усы, круглые глаза навыкате...

— Ужасно глуп, — сознался художник, — но при всей глупости я почитал его лучше оригинала. Из человека и куклы я выбирал последнее. Впрочем, у меня остались одни нелюбимые... той, что я сделал с тебя, здесь нет... Ну что, таракан?! — обратился он к молчаливой фигуре. — До чего же ты усат, братец! — и быстрым движением вырвал у него усы, как срывают погоны с разжалованного, — и весел... а можно и голову тебе оторвать, — сказал он сам себе, схватил несчастного воина за уши и резко рванул на себя...

Что-то хрустнуло. Голова гусара начала крениться на грудь.

— Так тебе и надо! — удовлетворился Платон Андреевич и повернулся к Маше, чтобы поделиться с ней радостью.

Однако ее не было за спиною. С недоумением художник вышел из-за ширм... Гостьи не было и в комнате!

...Он нагнал ее на лестнице. Она бежала, застегивая на ходу накидку!

— Аня! — он попытался обнять ее, но она изо всей силы вырвалась, сбросила с себя его руки, так что он даже раскрошил себе палец неизвестно обо что.

— Если вы сейчас задержите меня, — прошипела Мари, — то между нами будет все кончено!

Судорога энергичной злобы перекосила ее детское лицо, сделав его уродливо-отталкивающим, так что Платон Андреевич оторопел. А Маша, стуча каблуками, побежала вниз.

— Сорвалась? — спросил из-за спины старик-слуга, который по случаю богатства надел на себя кружевное жабо...

— Сорвалась, — задумчиво повторил художник.

— Значит, стареете. Раньше с вами таких осечек не случалось... Платон Андреевич неопределенно хмыкнул.

Из пальца сочилась кровь. Вместе со стариком он возвратился к себе в квартиру, перевязал палец платком и зашел в мастерскую. Под ногой его что-то звякнуло, он нагнулся и с удивлением обнаружил брошку...

Брошку с платья Мари...

Именно об нее он поранил свой палец. Но не это кольнуло его... Что-то поразительно знакомое почудилось художнику в прозрачной зелени ее камней. Как зачарованный он опустился в кресло... Вдруг лицо его изменилось... Он вспомнил!

Порывисто поднялся, открыл здоровенный шкаф и начал вытряхивать из него содержимое. На пол полетели многочисленные папки с эскизами, он открывал их и, глотая многолетнюю пыль, бегло просматривал. Затем бросал и брался за новые.

...Вот оно, нашел!

Это была картонка, зеленая картонка, изображающая брошь. Очертаниями своими и, главное, колоритом она чрезвычайно напоминала эту, с платья Мари. Картонка имела сзади булавку и легко прикреплялась к различным бумажным листам, разных цветов и оттенков... Он нашел куски материи, что были натянуты на небольшие подрамники. И тот, последний кусок, с которым лучше всего гармонировал макет броши, — зеленовато-сероватый, с бирюзовым отливом...

Платон Андреевич вспомнил, как шесть лет назад прикрепил настоящую брошь к платью манекена ловким, энергичным жестом... то было в ювелирной лавке.

Сейчас он держал перед собой макеты того и другого, платья и броши, остатки давно выполненной работы. Держал, сходя с ума и не веря самому себе...

Из маленькой сторожки были видны кресты и надгробия.

Перед Платоном Андреевичем сидел здоровенный мужик с испитым лицом и читал пухлую книгу, слюнявя палец и морщась, как от зубной боли.

Художника знобило. Он поминутно тер свои руки, как будто мыл их, то ли от холода, то ли от нервов...

— Нету, — наконец сказал мужик и захлопнул книгу. — Может, на Волковом кладбище есть, да только не у нас.

— И слава богу! — обрадовался Платон Андреевич и дал мужику монету за труды...

Он шел по улице, прилегавшей к монастырю, и сам смеялся своим бредовым домыслам.

Внезапно из-за поворота совершенно бесшумно выскочил автомобиль.

Только в самую последнюю секунду Платону Андреевичу удалось увернуться из-за колес...

И серое чудовище, чрезвычайно напоминавшее автомобиль Грильо, промчалось мимо...

Платон Андреевич огляделся. Постоял несколько секунд, будто бы решая, идти дальше или не идти.

И снова он был на кладбище, на этот раз Волковом. Сморщенный старик сидел с ним на крыльце сторожки и листал книгу с покойниками, поднося к выцветшим чернильным строкам свое пенсне.

— Нету, — сказал он. — Ничем не могу помочь!

— Огромное вам спасибо! — радостно поблагодарил Платон Андреевич.

Старик захлопнул книгу и положил ее в открытый шкаф.

— Может быть, тут... — пробормотал он, беря в руки пыльную тетрадь.

Платон Андреевич, собиравшийся уже уйти, застыл на пороге.

— Нет, ничего нету... — и старик, посмотрев тетрадь, вернул ее назад в шкаф.

— И не может быть, — сказал Платон Андреевич, нахлобучивая шляпу.

А неугомонный архивариус взял в руки какай-το пыльный листок, сложенный вдвое... Раскрыл его... Уверенный в бесполезности дальнейших опытов, Платон Андреевич улыбался...

— А-а... — пробормотал старик. — Вот где она... Пойдемте со мной!

...Они ушли от роскошных могил и обелисков в ту часть кладбища, где могилы были победнее, неухоженнее.

— Кажется, здесь, — пробормотал «Вергилий», принюхиваясь и озираясь.

Прошел к изъеденным деревянным крестам, остановился у одного с металлической ржавой пластинкой... Платон Андреевич, ослабев, сел на маленькую деревянную скамеечку, торчавшую из травы.

Старик поманил пальцем. Художник, не имея силы встать, спросил только:

— Что там?

— Удостоверьтесь сами...

Платон Андреевич поднялся.

На ржавой табличке темнели кривые строки:

«Анна Григорьевна Белецкая. Р. 1894 — Ум. 1908. Мир праху твоему».

Он крепко запер входную дверь, несколько раз повернув замок.

Плотно закрыл дверь в мастерскую, зашторил все окна, лег ничком на диван.

Тускло светил огарок свечи на столе... Он поднял голову... Ему показалось какое-то движение за ширмами...

Нет, ничего. Он уже хотел снова уткнуться в подушку, как вдруг этот шорох повторился...

Платон Андреевич с ужасом обернулся на ширмы и заметил, что в самом основании их, там, где материя слегка не доставала до пола, виднелось что-то белое...

Чувствуя, что разум его начинает отказывать, он кинулся к ширмам, свалил их с грохотом на пол и остолбенел: прямо на него победоносно смотрел недобитый молодец-гусар. Его идиотское лицо то грозно сдвигало брови, то ухмылялось, поминутно меняя выражение... Он был не зачехлен, простыня упала вниз...

Да нет! Это трепещущее пламя свечи сделало его живым. Ударом кулака Платон Андреевич свалил истукана на пол. На него повалил остальных кукол и начал избивать их железной кочергой.

Остановился, вышел из ниши и оглянулся. Позади него лежали поверженные в прах куклы с деформированными, перепутанными частями. Это было похоже на братскую могилу. Художник бросился вон...

Как пуля вылетел из подъезда, и встречный ветер откинул его назад...

Мимо промчался экипаж. Колеса мелькнули почти перед самыми глазами. Топот лошадей скоро утих и превратился в невидимый дождь...

На Елагином острове он заблудился в каких-то лопухах, упал, перепачкался в грязи. С трудом поднялся, хотел уже выйти на мелькнувшую в темноте дорожку, как мимо прошли двое в черных плащах и цилиндрах. До ушей художника донеслась неторопливая беседа:

— Джокер убил его... Бедная...

Они ушли. Платон Андреевич вышел на дорожку и очутился прямо перед домом Грильо.

Вот он, в темноте, безмолвный и нелепый, скрывающий в себе, быть может, страшную тайну Почти все окна погашены, лишь тускло светятся два, — в гостиной и на втором этаже...

Платон Андреевич хотел позвонить, но, взявшись за ручку двери, обнаружил, что она не заперта. Тихонько толкнул ее, и дверь бесшумно поддалась.

Швейцара не оказалось, но только Платон Андреевич хотел прошмыгнуть в гостиную, как услышал неторопливые стариковские шаги.

Что-то шепнуло ему, что он не должен попадаться на глаза, и Платон Андреевич спрятался в нишу под лестницей.

Швейцар закрыл входные двери, кряхтя и шаркая тапочками, ушел.

В доме была полная тишина, лишь наверху, на втором этаже, раздавались какие-то тихие, ритмичные стуки, на которые художник поначалу не обратил ни малейшего внимания.

Он стоял, обливаясь потом, весь в напряжении, будто нападение на него могло произойти в любую секунду.

Внезапно он ощутил затылком какую-то странную выпуклость, шероховатость. Оглянулся... Это была дубовая крышка гроба, обтянутая красноватой материей. Платон Андреевич удивился, что не заметил ее раньше...

Стуки сверху, между тем, не прекращались. Решившись, художник вышел из своего укрытия, начал тихонько подниматься по лестнице на второй этаж.

Когда какая-то половица заскрипела, он чуть не лишился чувств, зная, что нет ничего страшнее, если его обнаружат...

В спальне Мари было темно, зато в соседней комнате горел свет. Платон Андреевич догадался, что дверь туда не заперта. Набравшись смелости, он тихонько толкнул ее и окаменел...

Это была комната с коллекцией часов... Все они были заведены и шли: и большие, и маленькие, настольные и те, которые стояли на полу... Только сейчас художник услышал, как громко тикают все вместе!

Посередине комнаты... танцевала Мари! Именно танцевала, ритмично постукивая каблучками.

Бог знает, какую странную музыку она слышала в этом тиканье! Судя по ее движениям, она танцевала вальс... Что-то отвратительно механическое проглядывало в ней, так что... Платон Андреевич чуть не закричал... Но зажал рот рукой.

Спустился на первый этаж... Все его существо молило об одном: бежать! Бежать из этого дома... Его внимание привлек вдруг тусклый свет из гостиной...

Не повинуясь предупреждающему его страху, Платон Андреевич вошел туда и увидел то, что предполагал увидеть.

В центре гостиной на сделанном постаменте стоял открытый гроб, в котором в цветах по пояс лежал хозяин этого дома Грильо...

Огонь тускло догорал в камине. Лицо покойного было торжественно-глухим. Нижняя губа слегка отвалилась, обнажая ряд серых зубов.

— Бедняга... — прошептал Платон Андреевич. — Ты упустил свою Галатею...

Но внезапно чьи-то руки обхватили его со спины... Он вскрикнул, хотел освободиться, но не мог вырваться, а только повернулся к нападавшему лицом...

— Дорогой! — шептала Мари, пытаясь его поцеловать. — Я ужасно рада, что ты пришел попрощаться с ним.

Платон Андреевич с ужасом и отвращением оттолкнул ее.

— А я так боялась, что ты не придешь! — трагически бормотала она, будто не было до этого таинственного вальса. — Удар случился позавчера... Прости, что я так ужасно покинула тебя тогда в мастерской... Но ты был сам виноват. Я еще не привыкла к тебе...

Платон Андреевич, освободившись, отступал к камину.

— Но теперь я многое поняла... Я поняла, что без тебя я жить уже не смогу...

— Да-да... — шептал художник, отмечая, что чем ближе он подходил к камину, тем медленнее шла на него Мари.

А вот она и совсем остановилась, в полуметре от огня... Чувствуя, что он находится в безопасности, Платон Андреевич прислонился к горячей стене...

— Я давно собирался у вас спросить, — сказал он, наблюдая, как отблески пламени играют на ее лице. — Почему, с какой целью ушли вы из магазина?

Ее игрушечное лицо внезапно побелело.

— Из ма-га-зи-на?! — медленно произнесла Мария, отвечая художнику пристальным, глубоким и хитрым взглядом.

— Ну да, — сказал Платон Андреевич спокойно. — Странно, что вы до сих пор не узнавали меня... Никогда не ожидал такой неблагодарности от собственной вещи!

Она безмолвно смотрела на него.

— Я не знаю, почему вы убили Грильо, — продолжал Платон Андреевич, наслаждаясь своей властью. — Может быть, он разгадал вашу тайну! Впрочем, он вам был уже не нужен, вы высосали его, как лимон! Какой он по счету?

— Это вы убили его! — без выражения сказала она.

— Запомните раз и навсегда, вы должны быть в витрине! И никогда вам не сравниться с живой... чьими правами вы завладели!

Не в силах бороться с собой, он вдруг схватил Мари и бросил ее к огню.

Она истошно закричала, с дикой силой подалась назад...

Тогда художник вытащил горящую головню из камина и ткнул ею в лицо куклы.

Она отбросила голову, но этого оказалось достаточно: Платон Андреевич заметил, как воск начал капать с бледного лица...

Тогда он захотел уничтожить ее всю. Бросился к ней, пытаясь запалить платье, но здесь раздался выстрел... Художник почувствовал, что... кровь залепляет ему глаза, пошатнулся, упал...

Слуга держал в руках пистолет. Мари стояла в стороне, и лицо ее ничего не выражало.

Двое в черном вошли и бесшумно вынесли тело Грильо, и тогда Мари вместе со слугой подошли к лежащему ничком Платону Андреевичу. Слуга наклонился, перевернул тело, убедился, что художник мертв.

Швейцар стирал с пола следы крови.

Мари вместе со слугой подняли художника и положили на место Грильо, сложив ему руки на груди.

Погасив огонь в камине и задернув шторы, оба вышли.

В дверях звякнул ключ. Его заперли...

Платон Андреевич открыл глаза, он очень ослабел, но не настолько, чтобы оставаться здесь и ждать собственной гибели.

С трудом он встал на четвереньки, не умея найти опору.

Как мог, он подполз к окну и, облокотившись на подоконник, начал открывать его. Рамы не поддавались. От усилий из головы сильнее пошла кровь.

Наконец дерево скрипнуло, и художник распахнул окно. Со стоном перевалился через подоконник и упал на мягкий дерн перед окном.

Поднялся на четвереньках, кое-как побрел прочь — скорее, скорее, лишь бы добраться до города...

Внезапно на ночной листве он заметил отблески света.

Осознав, что он выбрался на шоссе, которое через мост выведет его в город, он притаился в кустах.

Недалеко от него остановился открытый автомобиль, в котором сидело несколько человек.

— Он не мог далеко уйти... — сказал женский голос, это был голос Мари...

Машина отъехала, освещая яркими фарами темноту перед собой.

Стало тихо. Художник выглянул из-за кустов. Шоссе было пустым. И вот он, — желанный мост, совсем рядом! Решившись, Платон Андреевич вышел на шоссе и быстро, как мог, стал подниматься по нему, как в гору...

В лицо беглеца ударил столб света. Платон Андреевич на минуту ослеп, а когда пришел в себя, то увидел, что с моста прямо на него прет автомобиль. Они перехитрили его, ожидая именно на мосту...

Автомобиль шел на полной скорости. Платон Андреевич понял, что т а к не гонятся за беглецами. Так едут только тогда, когда хотят раздавить...

Уже совершенно без сил он пошел прочь, тупо представляя сужающееся пространство за спиной. Затылок его, как у святого, источал венчик света. Этот свет все более разгорался, к нему прибавилось отвратительное фырканье пущенных в ход механизмов.

А кукла, изображавшая женщину, азартно приподнялась на сиденье мчавшегося автомобиля.

Чувствуя полное безразличие к своей судьбе, Платон Андреевич лег на мостовую, закрыл голову руками, чтобы не видеть того, что произойдет дальше.

Вся фигура его, скрюченная и поломанная, осветилась ярким огнем...

Аллеи парка, маленькие дорожки заросли травой.

По деревянному мосту давно уже никто не ходил.

Деревья заснули. Сквозь густые их кроны пробивались солнечные лучи.

Издали выглядывает мрачный, заброшенный дом. Темносерый, двухэтажный.

Вот он весь. Смотрит на нас стеклянными глазами, некоторые из них разбиты, некоторые заколочены. Рядом давно забытая пролетка, изрешеченная дождем и ветрами.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЧНЕТСЯ МИРОВАЯ ВОЙНА.

...И тогда отец решил поставить капкан.

В те времена мы еще не стали пригородом, а были обычной деревней, рабочим поселком. Резиновая фабрика дымила каждый день, и во рту горчил тяжелый привкус резиновой пыли.

Река, доходившая до фабрики, была, конечно, чище, чем сейчас. Я помню, как ребята ловили в ней щук. И только перевалив за красные кирпичные стены, она начинала дымить, становясь тяжелее и теплее. Фабрика спускала в нее что-то, какие-то красители, и река несла все это в город. Сам же город можно было увидеть с холма недалеко от леса. На закате, как и фабрика, он отливал багряным.

— Не попадется, — сказал сосед.

— Влипнет, сука, — не согласился отец.

Он смазал и очистил капкан от грязи. Поставил его у сарая, замаскировав травой. В качестве приманки решил использовать цыпленка, защемил лапу, и цыпленок оглушительно заверещал. На его писк начали сбегаться куры, но отец прогнал их метлой в сарай и ушел в дом.

Я на цыпочках приблизился к капкану.

— Не бойсь, Вовк. Будет твоей матери воротник, — криво усмехнулся сосед.

Он всегда усмехался, тяжело и недовольно, словно навеки был уязвлен этим враждебным для него миром.

Я хотел дотронуться до цыпленка и, даже более того, освободить, но встретился глазами с отцом, что глядел через стекло во двор.

Фабрика дымила, заволакивая небо и солнце. Приближался вечер...

Заснуть я, конечно, не мог. Вера сломалась сразу и спала как сурок. Уже тогда она была на две головы выше меня и ложилась всегда на левый бок, лицом к стене. Отец с матерью спали в комнате рядом с кухней. Луна смотрела на меня в упор своими выклеванными глазами. Над моей головой висели Буденный и Каганович, им тоже было не до сна, впрочем, они никогда и не спали.

Пробило двенадцать. Я зевнул и, закрывая рот, вдруг услышал со двора какое-то урчание, как урчит собака на солнцепеке, когда видит кого-нибудь незнакомого.

Вьюн залаял, закудахтали куры. Отец вскочил и в нижнем белье выбежал во двор. Я толкнул Веру в бок:

— Попалась! — но она не захотела вставать.

А я, натянув трусы, бросился на улицу. У капкана стояли мать, отец и сосед. У матери на плечах был накинут плед.

— Тащи керосин, Клава.

— Ага...

Она бросилась исполнять отцовский приказ. Она вообще все делала, что бы он ни приказывал.

— Иди в дом, — кинулась мать ко мне, но я увернулся от ее цепких рук.

В капкане трепетало что-то рыжее и пушистое. Рыжее настолько, что даже при луне оно было огненно-рыжим. Я не мог подойти ближе, чтоб рассмотреть. Они бы загнали меня в дом, как пить дать.

А мама уже бежала назад, неся в руках канистру.

— Сейчас ты побегаешь, сука, — усмехнулся отец. Он вылил из канистры керосин и чиркнул спичкой.

— Не надо! — заорал я.

Огненный столб взвился над сараем, так что мужчины едва успели отпрянуть. Начали сбегаться соседи.

Я громко и горько ревел. Мать властно взяла меня за руку и потащила в дом.

— Вы... Зачем?.. ф-фашисты...

— Что? — требовательно спросила мать, желая, чтобы я повторил.

— Фашисты! — сказал я. — Чтоб вы все...

На севере от фабрики выросли блочные дома. Их было три, и они напоминали зубы исполинского существа. Сама же фабрика уже не дымила, да и от поселка почти ничего не осталось. Несколько покосившихся деревянных нор с навеки прокопченными стенами доживали свой век за гнилыми заборами. Лес и холм были те же. Река стала мутной, бензиновой, однако рыбы в ней еще жили.

В одной из комнат крупноблочного дома сидел круглолицый лысоватый человек и клеил обложку у толстой книги. За его спиной висело аляповатое деревянное распятие, которые обычно продаются на наших базарах-толкучках. На серванте стояла пара кошек и несколько фотографий. На одной из них был навеки запечатлен тот, кто сжег капкан вместе с попавшей в него добычей. Внимательные и суровые глаза, смотрящие из-под армейской фуражки, тонкая полоска упрямых губ...

Человек оторвался от своей работы, потому что ему послышалось ковыряние ключа в замке.

— Кто здесь?..

— Да я...

Это была его мать с переполненной сумкой, покрытой газетами.

— Верка не появлялась?

Он мотнул головой. Мать отодвинула со стола книгу, но неудачно, так что та грохнулась на пол, и недоклеенная обложка треснула.

— Гляди, какие симпатяги.

Сумка была доверху набита резиновыми игрушками.

— Вот это гордый, скупой... — и она вытащила медведя с небольшим присоском вместо левого глаза.

— А этот красивый, военный...

Она говорила об одноухом зайце цвета хаки.

— А это что? — спросил он.

В его руках была резиновая сфера с длинной лапой, из которой торчали заточенные пластмассовые когти.

— Калоша, — сказала мать.

— Это — оборотень, Дракула.

— Они все не прошли ОТК. А я взяла. Может, детям твоим сгодится...

— У меня не будет детей, — сказал он.

Сгреб монстров в охапку и отнес в угол, туда, где стояли другие неведомые существа, однорукие и безносые, грязных расцветок, но бравые на вид.

Зазвонил телефон. Сын снял трубку.

— Что?..

— Ничего не слышно.

— Дай-ка... — и она стала слушать сама.

— Это он!

— Кто?

— Это ты, что ли? — сказала мать в трубку.

Были явственно слышны разряды в трески молчаливой линии.

— По-моему, он где-то здесь! Рядом!

Лицо ее, до того бледное и осунувшееся, зажглось. Глаза увлажнились. Не объясняя своих действий, она бросилась на лестничную площадку. Хлопнула входная дверь.

Он взял молчаливую трубку, которую мать забыла положить на рычаг. Растерянно поднес к уху. Тут же послышались короткие гудки.

Поднял с пола книгу. Разгладил титульную страницу. Только взялся за клей, как раздался требовательный звонок в дверь.

— Ключи не взял! — воскликнула счастливая мать.

Рядом с ней стоял длинный и худощавый гражданин с испитым лицом и моргающим взглядом.

— Это Вильям Артурович, — сказала мать, — троюродный брат Машки. Он пока у нас поживет. Познакомьтесь.

— Володя...

Гость, однако, представляться не стал. Отстранив человека, ставшего на его пути, он проник в комнату и широкими шагами начал мерить ее, к чему-то внимательно принюхиваясь.

— Он ничего не слышит и не говорит, — пояснила мать. — Но все понимает, сволочь.

— Э-э... Не надо, вы что? — закричал Володя, бросаясь к гостю.

В руках Вильяма билась золотая рыбка, выловленная им из аквариума.

— Ы-ы-ы... — сказал хлопотливо гость, показывая на рыбу.

— Ну да, — согласился Володя, — рыба. Только и ей жить хочется.

— Может, ему поесть надо? — с тревогой спросила мать.

Володя вырвал у глухонемого рыбу и бросил ее обратно в аквариум.

— Ты его пока развлеки, а я ужин сготовлю.

Мать ушла на кухню. Гость по-прежнему с беспокойством осматривал комнату, махая длинными руками. Неловким движением он сбросил гипсовую кошку с буфета, и Володя с трудом подхватил ее.

Потеряв терпение, он решил применить силу. Бросился и крепко обнял гостя, уняв тем самым его беспокойство. Посадил напротив себя. Достал колоду карт, стасовал их и жестом предложил немому вытащить любую карту.

Тот неподвижно сидел перед ним, поглядывая на колоду с тревожным недоверием. Тогда Володя сам вытащил карту, причем зубами, положил ее к себе на ладонь и сделал два быстрых движения... Карта исчезла.

Однако на гостя это не произвело особого впечатления. Вместо того чтоб развеяться и заинтересоваться, он надул обидчиво губы, будто его проводили на явной мякине.

Володя вытащил из колоды еще одну карту, и она исчезла на ладони точно так же, как и первая.

И здесь он вскрикнул от боли, потому что немой вдруг вцепился в него мертвой хваткой. Как опытный самбист, он завернул за спину руку, и из рукава Володи посыпались спрятанные там тузы и дамы.

— К-ы-ы-х! — укоризненно сказал немой, пробуя карты на зуб.

— Дурак ты, — вздохнул Володя.

Здесь позвонили. Досадуя на странного гостя, Володя открыл.

— Добрый вечер...

— Да, да, все готово...

Он бегом возвратился в комнату, взял со стола переплетенную книгу и, поглаживая ее, вручил посетителю.

— Тут обложка немного треснула, а так все в порядке...

— Ага... — невнимательно согласился клиент, суя Володе измятый рубль.

— Мы, по-моему, договаривались на два...

— Разве?.. Я всегда один платил...

— Может, и один... Ладно, — и хозяин со вздохом спрятал рубль в нагрудный карман рубашки.

Возвратился к себе. Вырвал у немого одноухого зайца, у которого гость хотел оторвать последнее ухо, положил честно заработанный рубль в копилку.

Из кухни пришла мать с яичницей. Тихонько поделилась с Володей своими впечатлениями от гостя:

— А он мне нравится... Главное, что тихий...

Немой на это вытащил из кармана индивидуальную вилку и отхватил здоровый кусок яичницы.

Молил меня к нему явиться,

Услышать жаждал, увидать,

Я сжалился, пришел и, глядь,

В испуге вижу духовидца!

Он лежал на матрасе, на полу и при помощи карманного фонарика учил наизусть сцену из «Фауста».

Ну что ж, дерзай, сверхчеловек!

Где чувств твоих и мыслей пламя?

Зачем, взомнив сравняться с нами,

Ты к помощи моей прибег?..

Немой, лежащий на кровати Володи, глубоко и ровно дышал. Мать спала в своей комнате. Он закрыл глаза и, прижимая «Фауста» к сердцу, как это делают школьники, повторил, запоминая:

Ну что ж, дерзай, сверхчеловек...

И тут же все забыл, потому что почувствовал на лице чьи-то руки, к тому же шершавые и холодные. Испугался и вскочил со своего ложа.

Перед ним было странное продолговатое лицо, некрасивое и накрашенное, лицо, большую часть которого занимали глаза, источавшие обильную влагу.

— Что?! — сказал он.

— Конец, — ответило лицо перекошенными губами. — Его проиграли... в карты!

— Кого?

— Да человека! Че-ло-ве-ка!.. — и она беззвучно зарыдала, припав к братской груди. — Поедем, а?.. Ты... Только ты можешь помочь... или я сама... пойду на нож!

— Поедем... — подтвердил он, загипнотизированный ее горем. Встал и, шатаясь, начал напяливать брюки.

— Деньги возьми, — сказала сестра, сморкаясь, — выкупать придется...

Он взял в руки гипсовую кошку с буфета.

* * *

На улице не было ни души. Холодный колкий ветерок дул со стороны города. Одинокие фонари раскачивались над головой, уголовным светом подчеркивая темноту глухой окраины.

Они спрыгнули с последнего трамвая и побежали в глубину покосившихся одноэтажных домов. Вера бежала впереди. Она была на голову выше брата, сутулой и длиннорукой. Он едва поспевал за ней, прижимая к груди злополучную кошку.

Переступив через груду черного шлака, вбежала в подъезд, разрисованный угольной похабщиной. В длинный коридор выходило множество дверей. Вера открыла одну из них...

Густой туман, как в Лондоне, сразу же забил горло и легкие. Окурки на столе подмигивали, как угли в печи. Разбросанные карты и чья-то плешивая голова, храпевшая на них. Еще кто-то спал на полу у окна. А на кушетке лежал совершенно голый молодой человек, задрав остроносое лицо в потолок.

— Это он... — шепнула Вера.

Кинулась к молодому, начала целовать его, тормошить, приводя в чувство. Он наконец застонал и попытался сесть.

— Уводим, — приказала сестра. — Помоги.

Она подперла молодого человека под левую руку, Володя же взял под правую и тихонько, шаг за шагом они вытолкали его в коридор.

Спящий на столе застонал и обхватил голову руками. Мутным взором засек движение у порога комнаты. Захотел подняться.

— Деньги! — шепнула Вера, видя нетерпеливое движение хозяина.

Володя понял. Возвратился и поставил копилку на стол. Хозяин сложил губы буквой «о» и сделал звук, с каким выходит воздух из шины. Володя не стал дожидаться продолжения и выбежал в коридор. Схватив с вешалки то, что первым попалось в руки, Вера кое-как прикрыла бледную наготу пленника. Когда выбрались на улицу, Володя разглядел: это была мантия деда-мороза, истрепанная, но с сохранившимися кое-где блестящими звездами.

— Хозяин, сука, массовик-затейник, — пробормотала Вера на безмолвный вопрос брата.

Молодой человек стал похож на колдуна, но на колдуна-неудачника, сбившегося с гелиоцентрической орбиты и попавшего на какие-то задворки вселенной. К тому же он находился в глубоком трансе и, видимо, смутно понимал, что с ним происходит.

Трамваев не было. Идти до дома пешком, да еще с замороженным дедом-морозом, представлялось проблематичным. Вера выскочила на шоссе и стала ловить попутку.

Ей повезло. Визжа тормозами, рядом с ними остановился милицейский «воронок». Володя подался назад. Самое худшее произошло — их сейчас явно загребут в отделение. Однако Вера была, как никогда, радостной. Брат видел, как она забралась в кабину и расцеловалась с шофером, по виду, азиатом.

— Это Видади, — закричала она брату, — мой лучший друг. Залезай!..

Видади, ухмыляясь, открыл «воронок» и помог Володе загрузить туда молодого человека. Забрался в кабину, и машина тронулась. Вера сидела рядом с ним и без умолку говорила о чем-то.

Ехали долго. Молодой человек сидел на скамейке напротив Володи и кашлял. Между ними чернела большая клетка, накрытая какой-то рваной, промасленной тряпкой.

— Чего везешь-то? — поинтересовалась Вера у шофера.

— Лису везу.

— Лису? — поразился Володя, услышав разговор через сетку, что отделяла его от кабины.

— Сучка она. Собака бешеная, рыжая... Трех человек перекусала.

— Убьете, наверное, — предположила Вера.

— Стрельнем. Было б чем, — сказал Видади, похлопывая по пустой кобуре.

Володя поглядел на клетку. Губы его внезапно пересохли от чувства, что это уже было в его жизни.

Он откинул тряпку... Клетка была пустой.

— Эй, начальник!.. — и Володя, подняв клетку, показал ему. Видади грязно выругался.

«Воронок» занесло на повороте, и шофер с трудом вывернул руль.

Ходики показывали начало третьего.

— Чего это? — спросила сонная мать, приподнимаясь на локте.

— Это... человек, — пробормотала Вера в свое оправдание.

— А-а... — протянула мать и больше ни о чем не спрашивала.

— Клади его на матрас, — сказал Володя.

От сырости и позднего времени его трясло.

— А ты? — обрадовалась Вера.

— А я у Лехи переночую.

Захватив «Фауста», Володя вышел на лестничную площадку. Сосед Леха жил этажом ниже и отличался тем, что мог принять Володю в любое время дня и ночи.

Позвонил... Долго стоял под дверью, переминаясь, чтобы дать время сонному человеку одеться и открыть. Нажал звонок еще раз.. Глухо.

Вышел на улицу. Давясь зевотой, стал тяжело соображать, куда пойти. Выбрал единственное, что оставалось, — железнодорожную платформу.

Когда-то это была большая станция, последняя на пути к городу. Но лет десять назад она потеряла свое значение и превратилась в обычную, дачную, у которой останавливалась не каждая электричка. Скамейки, однако, остались...

В маленьком зале ожидания не было ни души. Володя открыл «Фауста» и прочитал:

Я в буре деяний, в житейских волнах,

В огне, в воде, всегда, везде...

Далее читать он не мог. Лег на скамейку и сразу же заснул.

* * *

Назавтра была назначена репетиция. Их кружку дали бывший красильный цех, наскоро переоборудованный под театральную площадку. Наверху были битые стекла и ветер. Фабрика уже в течение многих лет умирала. Производство сокращалось, не нужное никому, за исключением тех, кто остался работать здесь.

Режиссером и их руководителем была немолодая девушка, закончившая до этого институт культуры. Глаза у нее были затравленными, а веки — опухшими даже тогда, когда она смеялась.

— Володенька, твоя сцена... Фауста прошу, вот так, у камина...

Камином служила старая заводская печь с тяжелой железной дверцей.

Фауст сел на табуретку и сложил руки на груди. Это был рослый молодой парень с добродушным и грубым лицом, похожий на десантника. Трудно было вообразить, что из такого получится толк, во всяком случае, на этом поприще. Опасаясь провала, но не имея выбора, режиссерша нервничала еще больше.

— Давай, Петя, — обреченно сказала она. — Начинай.

Нужно заметить, что роль свою Фауст знал назубок и бойко оттарабанил:

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Пахнуло жутью замогильной!

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою сплою дыханье захватило!

С первой же фразой режиссерша взяла с табуретки листок бумаги и начала теребить, а потом рвать его на мелкие части.

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

— Не то, Света, — сказал Володя.

— А что тебе не нравится?

— Не чувствует он моего присутствия. Ты, Петь, зовешь меня, как девчонку. А я ведь не любовница твоя, а дух! Понимаешь? В моей власти — превратить тебя в пепел! Стереть в порошок. И если я пришел на твой зов, Петь, значит, в тебе — сила, заставившая меня повиноваться!

Володя вошел в мистический раж. Под глазами его чернели круги от бессонной ночи. Левая щека дергалась. Он вдруг дико захохотал, изображая всемогущество, и раскинул над Фаустом руки.

— Володенька, ты успокойся, — Света кинулась на эти страшные руки и привела их в исходную позицию.

— Не могу я это играть, — сказал Петя, почесывая затылок. — Пойду я.

— Петенька, милый! Ну потерпи. Премьеру отыграем, и все. Ведь у тебя получается.

Она причитала так, будто просила отложить исполнение смертного приговора.

— Лучше бы братьев Вайнеров поставили, — сказал Петя.

— Материальный ты человек, — вздохнул Володя. — Невозможно с тобою мистику играть.

— Володенька, теперь твой текст... Прошу, — режиссерша умоляюще сцепила свои кулачки.

Володя нахмурился, входя в состояние замогильное, грозное...

— Не смотри на меня, — сказал он Петьке. — Я роль из-за тебя забываю.

Медленно возвел глаза к потолку, к битым закопченным стеклам, которые одним своим видом настраивали на мистический лад. Света, судя по стесненному дыханию, должна была вот-вот расплакаться.

— Кто звал меня? — подсказала она.

— Ну? — спросил Володя, припоминая.

— Ужасный вид! — оттараторил Петька, как выстрелил.

— Заклял меня своим призывом! — вспомнил Володя и торжественно помрачнел, как и подобает духу, — настойчивым, нетерпеливым...

— Ужасный вид, — сказал Петя, щелкнув семечком.

— Уберите его! — закричал Володя. — Я не могу при нем играть!

— Молил меня к нему явиться! — подсказала Света. — Услышать жаждал, увидать...

Володя нахмурился, стараясь вспомнить текст, который он учил прошлой ночью. Но материальный взгляд Фауста не давал выхода мистическому чувству.

— Все, — сказал он. — Баста.

— Ну тогда и я пошел, — заметил Петя. — Следователя могу, рыцаря, а этого...

— Убирайтесь! Все убирайтесь! Мне никто не нужен! Уходите все! А-а!.. — забилась Светлана в истерике.

Петя стушевался и вмиг изменил свое решение. Принес воды, начал поить клацавшую зубами режиссершу. Володя же пронизал Светлану огневым взором и наложил руки над ее головой.

— Чувствуешь тепло? — требовательно спросил он.

Та робко кивнула. Слезы высохли, дыхание стало ровнее... Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд. На куче битого кирпича сидел тот самый парень, которого они вытащили из пьяной квартиры прошлой ночью...

Подошел к нему и представился:

— Николай...

Репетиция была скомкана и закончилась быстро. Когда расходились, новый знакомый пошел следом.

На улице проглянуло солнце. Так случалось часто в эту осень: весь день дует и моросит, а под вечер вдруг устанавливается неяркая розовая тишина.

— А что с руками? — спросил вдруг Николай, будто они уже были знакомы не первый день.

Он слегка заикался и был моложе Володи лет на десять.

— А с руками вот что...

Внезапно, быстрым жестом Володя заломил свои пальцы назад, почти дотянувшись кончиками до внешней стороны запястья.

— Это — от расстройства центральной нервной системы, — брякнул вдруг Николай, демонстрируя полную бестактность.

— Это — от ума, — сказал Володя.

Они пошли берегом реки. Справа желтело высохшей осокой небольшое болотце, слева виднелся редкий лесок.

Добрались до слияния двух рукавов, один вытекал из-под земли, по-видимому, из труб и был бензиново-черный, другой, зеленоватый и более чистый, тек из Старицы — основного русла, как его здесь называли.

— Это Стикс, — сказал Володя, указывая на подземный источник.

— Тебе сколько лет? — поинтересовался вдруг Николай.

— Я тебе в отцы гожусь...

— А пальцы гнешь... — хмыкнул новый знакомый.

Володя сверкнул на него черным глазом.

— Господи! — трагически распростер он руки. — Почему мне вечно попадаются материалисты?

— Пойдем, — сказал вдруг Николай и увлек его через мосток на другую сторону реки.

Там было кладбище на краю леса.

— Вот здесь, — пробормотал Коля, останавливаясь у серой плиты, — лежит моя мать.

Могила была неухоженной. Выбитые в камне буквы давно уже не подкрашивали. Засохшие цветы стояли в грязной банке.

Володя, выдержав паузу, взял его за рукав и отвел на другую линию.

— А здесь лежит мой отец...

За аккуратной свежевыкрашенной оградой стоял небольшой обелиск.

— Много, наверное, денег потратили...

Володя зыркнул на Николая глазом.

— Прах нужно держать в чистоте... На Страшном суде это зачтется...

— Они никогда не воскреснут, — сказал Николай.

Володя не стал спорить с материалистом. По узкой размокшей дорожке возвратился к реке и направился к небольшому холму.

— Я раньше электриком был на фабрике, — признался он вдруг, — проводка у нас горела, и меня сильно побило... После этого вот книги научился переплетать...

— А зачем в этом кружке играешь?

— Я с детства хотел стать актером.

Николай прыснул.

— Везет мне. У меня отец актер...

— Как фамилия?

— Фролов...

— Тот самый? Народный артист?.. — не поверил Володя.

— Тот самый, — с внезапной ненавистью пробормотал Коля.

После паузы добавил:

— Мы раньше здесь жили, вот там... На другой стороне Старицы.

— Что-то я вас не помню, — пробормотал Володя.

Поднялся на холм. Сел прямо на траву, скрестив ноги по-турецки. Николай огляделся. Прямо перед ними висело розоватое марево пустырей, уходившее в туманное небо. Позади, у горизонта оскалился город. Слева была какая-то свалка. Справа — лесок и кладбище.

— Это — холм Силы, — сказал Володя.

— Что это такое?

Вместо ответа Володя вытянул руки к закату, растопырил пальцы и начал их медленно сжимать, шумно дыша через нос.

— Я подзаряжаюсь, — ответил он на безмолвный вопрос Николая. Сделав свое упражнение несколько раз, встал.

— А ты отведешь меня на спектакль твоего отца?

— На какой?

— На любой. Я ничего не видел.

— Хорошо, — согласился Николай.

В мастерской варился клей. Несколько распотрошенных книг лежало на столе. Еще здесь была огромная зеленая машина для обрезания страниц, которая вечно не работала, и приходилось обрезать вручную, специальным ножом...

Надев нарукавники, Володя начал брошюровать страницы, принюхиваясь к терпкому запаху клея, который очень любил.

В дверь постучали. Вспомнив, что он закрылся на ключ, Володя щелкнул замком. На пороге мастерской стоял его новый постоялец — глухонемой.

Володя очень удивился и протянул руку для приветствия. Глухонемой на это вынул из потертого портфеля толстый сверток и дал его вместо руки.

Володя развернул газету и прочитал заглавие рукописи «Ритуальные действа народов Ближнего Востока». Поднял глаза на немого.

Тот, как никогда умно, смотрел ему прямо в глаза.

— Я понял, — сказал Володя. — Всё сделаю.

Гость издал нечленораздельный звук, вынул из клея кисточку и попытался сунуть в рот. Володя вовремя вырвал ее, оставив в цепких пальцах гостя кусок щетины.

Немой неожиданно рассмеялся и ушел.

Перед известным академическим театром, которым славился это город, была обычная оживленная толкотня. Володя, подходя к ярко светящемуся вестибюлю, ожидал, что у него сейчас начнут спрашивать лишний билетик, и сердце его сладко ёкнет, — мол, вы не попадете, а я вот попаду...

Однако случилось обратное. Прямо перед стеклянными дверями ему предложили два билета в партере, и он уже полез было в карман за деньгами...

— Ты что, сбрендил? — выскочил из вестибюля Николай. — За такую муру деньги платить?

В руках его был пропуск на два лица. С первых же шагов в храме искусства у Володи защемило сердце, и он был вынужден прислониться к белой колонне.

Николай сунул ему бутерброд, купленный в буфете, но Володя только головой мотнул.

— Ты что, в театре никогда не был? — спросил Николай.

Прозвенел первый звонок, и зрители неспешно потекли в зал.

— Программу, — вдруг вымолвил Володя деревянными губами.

— Да ладно тебе, — дернулся его новый друг. — Я тебе и так все фамилии назову.

Тяжелый академический занавес слегка дрожал и шевелился. Свет начал медленно гаснуть, бархат налился багряным, а потом медленно пополз в разные стороны, поднимая пыль со сцены.

Показался стол, за которым сидел чернявый человек в пенсне и что-то писал.

— Яков Свердлов, — сказал Николай, — заслуженный артист Мелентьев.

К нему в кабинет вошел другой, высокого роста и с донкихотской бородкой. Он привел матроса, обвязанного патронами.

В зале раздались аплодисменты. Захлопал и Володя. Щеки его порозовели. Только и спросил:

— Он?

Николай смущенно потупился.

— Вот, Яков Михайлович, — сказал длинный с бородкой, — я привел к вам того, о ком вы говорили.

Человек в пенсне встал и пожал морячку руку. Осведомился:

— Готов ли ваш крейсер к выполнению боевого задания?

— Готов-то он готов, только в братве единства нет, — сказал морячок. — Воду мутит черт поддонный.

— Это кто ж таков?

— Да меньшевик с эсером. А я ведь говорить не обучен. Я же простой комендор...

— Говорить не надо. Руководить будете, — сказал ему человек в пенсне.

— Ну, я пошел, — пробормотал Николай, не выдержав.

Сзади зацыкали. Володя пытался удержать его за руку, но Николай вырвался и зашагал по чужим ногам, чертыхаясь и оправдываясь...

— Лучше вот так, — сказал морячок и прочертил на карте восстания, что висела на стене, жирную стрелку.

Народ после спектакля выходил озабоченный, серьезный. Озабоченный тем, как бы быстрее получить пальто, а серьезный оттого, что на улице пошел дождь.

— Ты куда теперь? — окликнул Володю Николай.

Тот неопределенно махнул рукой.

— Пошли со мной. Неохота возвращаться к отцу одному. Тебе понравилось?

— М-м-м... — пробормотал Володя и пустил лоб складками.

Они пошли к автобусной остановке. Моросило. Вода и грязь летели из-под колес машин.

— Как ты думаешь, — спросил вдруг Володя задумчиво, — я мог бы сыграть Якова Свердлова?

Николай хихикнул и ничего не сказал.

...К ужасу Володи, народный артист Фролов уже был дома, потому что добрался сюда на своей машине. Кроме него, еще приехала какая-то восторженная голландка, которая через фразу спрашивала: «Что это?» Сидел еще задумчивый тип с трубкой, а четвертым был — лысоватый, вертлявый — из массовки на крейсере, что час назад в театре кричал сорванным голосом: «Полундра! Фараоны наших бьют!».

— Где шлялся? — спросил Фролов у сына, но тот, не став отвечать, сказал:

— А вот это мой новый друг Вольдемар. Твой поклонник...

— Михал Михайлович, — представился Фролов, подавая руку.

У Володи от смущения отнялся язык.

— Ты проходи, не стесняйся, — приказал Коля, широким жестом стянул через голову куртку и пошел в ванную смывать с себя грязь.

— Это друг моего сына, — представил гостя Фролов и потрепал по плечу.

— Вы видели пьесу? — спросила голландка.

Володя кивнул.

— Как она есть? Хорошая?

Володя хотел соврать, но Михал Михайлович опередил его:

— Жуткая бодяга, вчерашний день. А режиссура — вообще ни к черту.

— Что это? — не поняла она.

— Слишком компилятивно по языку и слишком убого по замыслу, — сказал человек с трубкой. — Но актерская игра скрашивает суггестивность режиссуры.

— Что это? — спросила голландка.

— Мы возили этот спектакль во Францию, — сказал Михал Михайлович. — Буржуазия в брильянтах и мехах смотрела на наших морячков. Ничего не понимала и оттого хлопала.

— Один анекдот! — воскликнул лысоватый. — Про Мирзояна. Вы везли этого дурака в Рим. И пошел он в платную уборную по своей нужде. Все сделал, а выйти не может. Не соображает, что нужно опять заплатить, чтобы выйти. А самолет уже вылетает на Москву. Мирзояна ждут и волнуются: похитили, убили... Перед самым отлетом прибежал весь, извините за выражение, в дерьме. Оказывается, он как-то там через подвалы выбирался, решетку ломал...

— О! — удивилась голландка интересному рассказу. — Кто есть Мирзоян?

— Это автор того фарса, который вы сегодня смотрели, — объяснил, улыбаясь, Михал Михайлович.

Прибежал пушистый спаниель. Из всех гостей он выбрал Володю, начал тереться и лизать руки. Володя вцепился в него, чтобы хоть чем-то заняться и скрыть смущение.

— Весь маразм идет от нашего главного режиссера, — сказал Фролов голландке. — Только маразматик в наше время будет ставить р-революционных братишек...

— Дело не в братишках, — сказал вдруг Володя, может быть, оттого, что спаниель ушел. Все обратились к нему.

— ...Дело в том, по-моему, что вы играете ложь...

— Так и мы говорим, молодой человек, что пьеса плохая, — заметил тип с трубкой.

— А зачем за нее браться? Во Францию возить? — Володя тряхнул головой. — Вы ведь, по-моему... — он наморщил лоб, припоминая, — и стали лауреатом из-за этой пьесы...

Воцарилась неловкая пауза. Одна лишь иностранка не дослышала, но переспросить на этот раз не решилась.

— У моего Бакунина появился достойный сатрап, — криво смеясь, заметил Михал Михайлович.

Володя поднялся и, чувствуя себя Мирзояном, который выбирался на волю через канализацию, ушел.

Он возвратился домой в начале второго. Подходя к дому, заметил, что окна его квартиры ярко освещены. Это было ему не в диковинку, в его семье ложились поздно, и он вечно недосыпал.

Лифт не работал, и пришлось подниматься по лестнице. Дверь открыла возбужденная мать.

— У нас гости, — сказала она, делясь радостью.

Володя стащил в прихожей ботинки и вошел в комнату. За накрытым столом сидел немой, а рядом с ним была немая, не знакомая до этого никому из них.

Вера пыталась разговаривать с ними на жестах, и это, признаться, у нее получалось. Немой хранил молчаливое достоинство, не ввязываясь в женский разговор, а его подруга, напротив, вся отдалась непринужденной беседе.

— Как это... как это у неё получается? — пробормотал Володя. имея в виду Веру.

— Не знаю, — сказала мать. — А как тебе невеста его, красивая, правда?

Володя кивнул. Невеста косила на левый глаз, и ее хотелось помыть.

— Тогда я к Лешке пойду переночую, — вздохнул Володя.

— Иди, — согласилась мать.

Он и ушел. Спустился к Лехе, позвонил. На этот раз сосед оказался дома.

— A-а, Вольдемар, — радостно сказал он. — Опять ночевать негде?

Володя, не ответив, вошел в квартиру.

Здесь был, как обычно, страшный бардак. Оборванные обои свисали клочьями. Невыключенный телевизор светился белым экраном. Непривинченные к стенам полки лежали на полу вместе с отверткой и дрелью.

— Пивца хочешь? — спросил Леха.

Был он в кальсонах и голым по пояс. Судя по налившейся голубизне глаз, не совсем трезвым. В белобрысых волосах запутались хлебные крошки.

— Хочу, — сказал Володя.

Леха щелкнул пальцами и вынул из холодильника, в котором больше не было ничего, две бутылки. Открыл их об стол так, что пробки полетели в Володю. Плеснул жидкость в кружки и чокнулся.

— Прихотливый ты человек, Володька, — сказал, хрустнув сухарем. — Недалекий, но пронзительный. Если у тебя какие трудности, скажи, — так и так, мол, Леша, трудности у меня. Помоги. И Леша сделает. Всё сделает. Жижей кровавой харкать буду, — он бережно обнял Володю за плечи, как обнимают невесту перед свадьбой. — У меня в буфете спрятано два хромированных лезвия. И оба — для тебя. Ты понял, понял Лешу?

— Понял, — ответил Володя. — Я спать хочу.

— Не извилистый ты, а честный, — пробормотал Леша. — Одного я только не пойму, отчего у тебя баб нет? Не знаешь, как их взять? Так я научу. А ты запишешь. И назовешь «Рассказ бывшего мясника Леши». Лады? Как сказал поэт Пушкин: «К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь».

Володя кивнул, чувствуя, что в ближайший час не заснуть.

Рассказ бывшего мясника Леши, подкрепленный одним примером

— Заведи ты себе сберкнижку, — начал Леша, внимательно рассматривая свои ногти.

— Невозможно, — возразил Володя, — денег нет.

— Пятерка есть?

— Нету.

— Ну тогда я тебе займу. Сберкнижку дадут тебе на руки. Приходи домой и припиши к этой школьной цифре нуля так... — он запнулся, прикидывая, — нуля четыре.

— Ты с ума сошел? Меня же возьмут за приписки!

— Так ты же эту книжку в сберкассу не предъявишь. А когда захочешь забрать свою трудовую пятерку, скажешь, что книжку потерял...

Володя заморгал от сна и напряжения. В таких хитрых вещах его разум был не очень силен.

— Ты слушай Лешу. Он худому не научит, — продолжал сосед, ровняя свои ногти финкой. — Знакомишься с бабой и ведешь ее домой.

— Невозможно, — опять возразил Володя, — у меня дома — глухонемые.

— Я уступлю тебе для этого свою квартиру. Приходите, располагаетесь... И вдруг ты говоришь: «Что-то, радость моя, у меня спина зачесалась. Не пойти ли помыться?» И уходишь в ванную. А на столе, как бы ненароком, оставляешь свой паспорт и сберкнижку, на счету которой сколько?

— Сколько? — тупо спросил Володя.

— Пятьдесят тысяч, — щелкнул пальцами Леша.

Володя нахмурился оттого, что, против своей воли, начал постигать дьявольский план бывшего мясника.

— Скажи мне, где такая женщина, которая не заглянет в чужую сберкнижку ввиду отсутствия ее хозяина? Как писал поэт Пушкин: «Слыхали ль вы?» Нет, не слыхали. А когда ты возвратишься из ванной, то можешь делать с ней, что хочешь. Вот была у меня одна, гордая... — голубой взгляд Леши затуманился. — Я для нее десять нулей приписал. Она аж остекленела. «Это, — говорит, — все твое?» «Не мое, — говорю, — а твое. Мне нужно, чтобы ты меня отвозила на работу и привозила. Для этого куплю тебе тачку. Работать не будешь. Зато дом постерегешь. Усекаешь?»

— Ну и... — пробормотал Володя, чтобы разрядить паузу.

— Ну и сказал я ей через час: «Нет, Дуся. Не сходимся мы характерами. Мне другая нужна, честная...»

Леша закрыл финку, давая понять, что разговор окончен.

— Ладно, — прошептал Володя, вставая и снимая с себя пиджак. Открыл платяной шкаф. Оттуда с грохотом вывалился человеческий скелет и лег к ногам всеми своими костьми.

— Это... ч-что? — заикаясь от ужаса, спросил Вольдемар.

— Это Дуся, — задумчиво сказал Леша.

В дверь позвонили.

— А это менты пришли, — сообщил бывший мясник и вынул из письменного стола черный пистолет.

Пошел открывать... Трясясь от ужаса, что он может не успеть, Володя стал заталкивать скелет в шкаф. И только сейчас увидел на нем железную бирку с инвентарным номером.

— Это тебя, — сообщил Леша, появившись в дверях. Володя погрозил ему кулаком и вышел в прихожую.

На пороге стоял Николай. Сообщил, улыбаясь:

— Мне твоя мать сказала, что ты пошел сюда ночевать.

Володя заскрежетал зубами, потому что ходики в прихожей показывали половину третьего.

— Я презираю своего отца, — сказал Николай. — Он душу мне вытряс. Если бы не он, из меня бы еще мог получиться какой-то толк...

— Да ты проходи, не стесняйся, — предложил Леша, с любопытством его рассматривая.

— Он всегда лжет, — продолжал Николай. — Он сеет вокруг себя одни интриги и клевету, он...

Неизвестно, что бы еще они узнали в этот поздний час о народном артисте РСФСР. Неизвестно, потому что Володя вдруг всплеснул руками и страшно закричал, кривя рот:

— Оставьте! Оставьте меня в покое!!!..

* * *

Выглянуло солнце. Оно всегда выглядывает, чтобы дошибить меня. Целое лето не показывается, и только тогда, когда всё уже кончено и предрешено, вылезает, напомнит о себе часок и закатится до будущего года. Я думаю, что жить не стоит хотя бы потому, что солнце в наших широтах бывает все реже.

Наступила суббота. Я проснулся поздно, около десяти. Матери и Веры не было дома. Немой лежал с открытыми глазами, неподвижно уставившись в потолок. Натянув штаны, я вытащил из портфеля книгу, что дал мне этот странный тип. Я сделал обложку синей. А на ней еще выдавил золотое тиснение: «Ритуальные действа».

Перелистал... Я любил свою работу, особенно когда ладно получалось. Выглянул в окно. Во дворе детишки играли в песок. Не дам я ему эту книгу сейчас, подумалось вдруг. Хоть сам немного посмотрю. Взял кусок черного хлеба с кухни и полез на крышу. Я всегда вылезал на нее, когда светило солнце и находилось свободных полчаса. У меня были ключи от чердака.

Зазвенело битое стекло под ногами, опять, наверное, пили. Может, новый замок повесить?.. Крыша была плоской, как у большинства многоэтажек. С нее я видел на многие километры вперед.

Красная молчаливая фабрика. Река, подползающая к лесу. Желтая сухая трава... Постелив газету, я опустился прямо на нее и раскрыл книгу на середине. Пахнул запах свежего клея. Ксерокопия чернела своими жирными ятями. Бумага была свежей, еще не измятой. Я открыл на параграфе одиннадцатом: «Как погубить здорового человека...»

— «Для этого брали куклу, — прочел я, — и воображали ее человеком, которого требуется извести...».

Заскрипела дверь, ведущая на крышу. Я вздрогнул и оторвался от интересной книги... Это был немой.

И я разозлился. Ужас моей жизни заключался еще и в том, что у меня не находилось времени, чтобы побыть одному. Ни минуты. Ни секунды на собственную душу.

Чувствуя, что прогнать его будет трудно, я напустил на себя чопорность. Книгу прятать не стал, мало ли, что я читаю. Отсел в сторонку и повернулся к нему спиной.

Он подошел к загородке, заглянул вниз. Потом нагло приблизился ко мне и вдруг отчеркнул своим крючковатым пальцем как раз тот параграф, который я читал... Про загубление человеческих душ.

Отчеркнул и хитро так на меня посмотрел, всепроникающе хитро. И вдруг я понял, что передо мною отнюдь не дебил. И мне стало страшно. Это всегда случается, когда хорошо знакомые вещи вдруг поворачиваются к тебе своей неизведанной стороной.

Он вдруг выбросил длинные руки вперед... В лицо мое пахнуло теплом сухого испепеляющего полдня. Я вскочил на ноги, прижимая книгу к себе. Вскочил, пронзенный чувством того, что я понимаю каждый его жест, как не понимал до этого любое слово, произнесенное на родном языке.

Немой положил мне руки на плечи. Из глаз моих брызнули слезы. Я всё, я всё понял... Он был огромен, и мне показалось, что с каждой минутой он становится всё больше. Он придвинул ко мне свое лицо... Только сейчас я заметил, какие глубокие морщины его пересекают. Они были похожи на высохшие русла рек, на старые разрушенные каналы в пустыне...

Пододвинув свое испепеленное лицо вплотную, он вдруг крепко поцеловал меня в губы.

Ноги мои подкосились. Я упал и заплакал. Он неподвижно смотрел на меня, как с вершины горы. Грудь моя разрывалась от необыкновенной печали, которую он поселил в моем сердце.

— Но почему? — закричал я. — Почему я должен тебе верить?!..

Закричал, но сам не услышал собственного голоса...

Мне показалось, что он усмехнулся. В одну секунду с лицом его произошла странная метаморфоза. Глаза стали пустыми и изменили цвет. Длинный подбородок уменьшился и пополз к глазам. На лоб спустилась белесая непослушная прядь... Передо мною стоял мой собственный отец, умерший десять лет назад.

...Не знаю, что со мной произошло. Как будто бес обуял. Видимо, разум, чтобы спастись от безумия, потребовал от тела какого-то действия.

С хриплым криком я ударил его прямо в грудь. Он отлетел к загородке и, нелепо взмахнув руками, упал вниз. На секунду передо мною возникли подошвы его грязных тапочек...

...Я стоял на коленях, обхватив голову руками. Рот мой был открыт, но ни один звук не мог исторгнуться наружу. Одно чувство завладело мной: я убил человека! Все остальное — неважно.

Прижимая к груди проклятую книгу, я бросился по лестнице вниз, поминутно оступаясь и рискуя свернуть шею. Выскочил на улицу, ожидая увидеть толпу людей...

Солнце светило в зените. Двое мальчишек сделали из песка город. Трупа не было, да и толпы тоже. Он не приземлился...

Чувствуя в груди непереносимую боль, я пошел домой.

— Достали! — сказала мать, закрывая за собою дверь, и сунула ему под нос брошюру «Язык немых. Самоучитель».

Володя, не сказав ни слова, пошел в свою комнату.

— Чего это он? — спросила мать Веру.

Та лишь плечами пожала. Мать включила телевизор. Забралась на стул с ногами и раскрыла купленный самоучитель.

— Так... — пробормотала она и сложила руки определенным образом, как то советовала картинка.

Вера присела рядом. По телевизору, между тем, показывали интервью с народным артистом РСФСР Михаилом Михайловичем Фроловым.

— Мне кажется, что сегодняшняя молодежь, — говорил он, обворожительно улыбаясь, — как никогда нуждается в революционной теме, в романтической патетике первых лет революции.

— Можно ли назвать эту тему главной в вашем творчестве? — пискнула журналистка, истекая счастьем.

— Она и есть главная, — сказал Михал Михайлович. — Только не надо пересматривать историю. Сейчас в моде — вводить в нее новых действующих лиц, обелять наших идейных противников, затушевывать классовые противоречия...

— Можно и так, — заметила Вера, растопыривая пальцы.

Мать на это ответила тем, что описала руками невидимый полукруг.

На пороге комнаты стоял Володя и внимательно слушал то. что неслось из телевизора.

— Что дала вам роль Федора в пьесе Мирзояна «Крейсер»? — продолжала журналистка свое черное дело.

— Надо заметить, — ответил Фролов, — что эта пьеса — одна из самых любимых моих пьес в репертуаре нашего театра. Некоторые говорят, что она устарела и не отвечает духу сегодняшней перестройки театрального дела. Чего в этих словах больше: снобистского невежества или сознательного расчета зачеркнуть наше славное прошлое?..

Володя щелкнул кнопкой, и телевизор погас. Пошел в угол, где лежали резиновые уроды, и начал копаться там, выбирая...

Мать и сестра переглянулись. Поведение Володи становилось странным. Вера воздела свои ладони вверх, а мать осадила ее тем, что, сцепив их, вывернула наизнанку.

Из всех игрушек он выбрал какого-то синего младенца и ушел к себе, плотно затворив дверь. Мать тут же снова включила телевизор, однако звук сделала потише.

...Володя лежал в постели, положив руки под затылок. Сестра, скинув тапочки, полезла к нему и, внимательно рассмотрев, сказала:

— Где это ты обжегся?

Володя равнодушно скользнул по ней глазами. Она же вытащила из тумбочки вату, смочила ее в какой-то парфюмерной жидкости и начала вытирать ему губы, причитая:

— Господи... Ты что, чайник поцеловал?

С губ слезала белая пленка, обнажая нежную розовую мякоть. Выступила кровь.

— Если это сделала женщина, — сказала Вера, — то я ее прирежу.

Выбросила вату в пепельницу Склонила ему голову на грудь.

— А Коля опять запил, Коленька... Лапочка...

Сладко всхлипнула. Он вдруг взял ее за плечи и так крепко, что она вскрикнула. Поставил ее лицо против своего и долгим немигающим взглядом пронизал ее насквозь.

— Ты что? — пыталась улыбнуться Вера, но с каждой секундой ей становилось все страшнее.

— Скажи, — пробормотал он вдруг, — откуда я появился в вашей семье?...

Она ничего не поняла. Не поняла до такой степени, что от страха даже потеряла способность к речи.

А Володя с силой поднял ее над кушеткой. Опустил на пол. Открыв дверь, вытолкал сестру к матери.

* * *

Он шел по улице, никого не видя и не замечая. Ветер гнал осеннюю листву. Неровные кирпичи бывшей рабочей слободы ощерились на него своими клыками. Это был тот самый одноэтажный район, из которого неделю назад они вытаскивали Николая.

Днем здесь выглядело всё не так. С трудом найдя дом, возле подъезда которого лежала куча черного шлака, Володя поднялся по лестнице и позвонил в обшарпанную дверь.

Открыла какая-то старуха, круглая, как пингвин.

— Чего пришел? — сказала ему, как старому знакомому.

И замахнулась раскаленным утюгом. Володя стоял неподвижно, глядя ей прямо в глаза. Старуха опустила утюг и попятилась.

— A-а, старый знакомый, — протянул плешивый, появляясь в прихожей. — Ты куда дед-морозовский халат дел? Мне же отчитываться перед завкомом!

Этот был тот самый хозяин квартиры, который в ту ночь спал прямо на столе.

Володя спокойно и безмолвно смерил его взглядом. Старуха вдруг исчезла. Предметы потеряли свои черты и подернулись пеленой. Четкой осталась только фигура хозяина.

И эта самая фигура вдруг начала вытворять какие-то странные вещи. Володя понял, что это происходит тут же, но только не сейчас, а в будущем. В каком именно, далеком или близком, он не мог просчитать.

Хозяин квартиры внезапно разделся до трусов. Всхлипывая и косясь по сторонам, он побежал на кухню и, закрыв плотно форточку, вывернул до конца газовые горелки. Прикрыл кухонную дверь и лег на пол, ничком, затыкая уши, чтобы никого не слышать.

Володя прошел в комнату. Будущее окончилось, как вспышка. Хозяин квартиры, прежний, одетый, смотрел на него, пытаясь разобраться в себе самом, отчего он вдруг испугался этого странного гостя.

В комнате находилось двое мужчин и одна женщина, лениво щиплющая виноград, который лежал на столе.

Володя нашел ванную и зажег свет. Николай лежал в ванне одетый и спал. Правда, воды в ней не было. Володя крепко взял его за грудки и тряхнул. Тот сразу же пробудился, испуганно захлопав глазами.

— Ты веришь в Страшный суд? — спросил Володя.

Николай снял с губы волос. Пробормотал, сплюнув:

— Я верю в народный суд... — и, подумав, добавил: — А кто судить-то будет?

— Я, — сказал гость.

Николай, окончательно протрезвев, тревожно взглянул на своего нового друга.

— Ты что... пьяный?

Ничего не ответив, Володя развернул маленький газетный сверток, который лежал у него на коленях. В нем оказалась резиновая кукла, изображающая голого малыша. Спросил:

— Что это?

— Атомный телескоп, — наобум предположил Николай.

— Это — вольт, — сказал Володя, аккуратно заворачивая игрушку, — при помощи которого я буду судить людей.

Завернул. Посмотрел на Николая. Тот молчал, не находя слов. Тогда Володя протянул ему руку и с силой вытащил его из ванны...

Не дожидаясь, пока Николай подымется с пола, пошел прочь. В прихожей бабка, похожая на пингвина, почему-то поклонилась ему.

* * *

В пустом заводском цехе завыл ветер, начавший дуть со вчерашнего вечера. Битые стекла наверху дрожали и перезванивались. Пустая печь отвечала им низкими тревожными вздохами.

Режиссерша Света нервничала.

— Может, разойдемся? — предложил довольный Фауст, закрывая газету. — Все-таки на работу завтра. Выспаться надо...

— Будешь репетировать один! — воскликнула она звонко.

— Не буду я репетировать в этой темноте, — отрезал Фауст.

Действительно, тусклая лампочка, висевшая под самым потолком, освещала лишь саму себя.

Режиссерша всхлипнула. Достала из спортивной сумки две свечи, похожие на церковные, запалила... От их дрожащего пламени стало совсем жутко.

— Давай, — скомандовала она.

— Не буду, — отрезал Фауст.

— Я тебя заставлю играть! — завопила Светлана.

Из глаз ее брызнули слезы. Она затопала каблучками и начала ломать руки. Ее истерические действия оказали на Фауста странный эффект.

Воровато оглянувшись, он привлек ее к себе и крепко поцеловал в губы. Оторвался, держа ослабевшую Свету за талию, иначе бы она грохнулась на пол.

Прямо на них смотрел Володя. Лицо его было черным. Длинные тени ложились на щеки и лоб.

— Вот и дух пришел, — пробормотал Фауст.

— Давайте, давайте, давайте... — запричитала Света, пытаясь скрыть собственное замешательство.

Фауст вздохнул. Тоскливо посмотрел на битые стекла. Прислушиваясь к завывающему ветру, вошел наконец в настроение и начал:

Клубятся облака,

Луна зашла,

Потух огонь светильни...

А с потолка,

Бросая в дрожь,

Пахнуло жутью замогильной!

Свету начало трясти. Посчитав причиной этого силу искусства, она закивала:

— Хорошо, достоверно... А теперь дух, пожалуйста...

Володя стоял между двумя свечками и молчал. Фауст хотел подсказать ему текст, но почему-то в этот раз не рискнул.

Пауза затягивалась...

— Вы считали меня дурачком, — сказал наконец Дух, — кого на ярмарке показывать. Не понимая, что мечом я должен буду вас наказывать... Вы загубили свою жизнь. И теперь мне придется ее взять, — добавил он, переходя на другой размер.

— Это что такое? — не поняла Света. — У нас же Пастернака перевод, а ты мне читаешь Холодковского...

— Духи так не говорят, — заметил Фауст.

Володя усмехнулся.

— Хватит! — заорала Света. — Убирайтесь все! Оставьте меня в покое, вон!..

С ней начиналась обычная истерика. Володя, наблюдая за ней, поглаживал сверток, в который была завернута кукла.

В его глазах пространство цеха вдруг резко изменилось. Появилась смутная мебель и кушетка... На ней лежал какой-то мужчина.

Судя по всему, он находился без сознания, потому что Света делала ему искусственное дыхание, массировала сердце... Отчаяние ее нарастало с каждой секундой...

Володя сжал губы. Видение исчезло так же внезапно, как и пришло. Остался все тот же цех и недовольная всем миром Светлана.

Засунув сверток под мышку, Володя ушел.

Назавтра он вышел на работу. Отпер дверь мастерской, повесил ключи на гвоздь. Всё было, как и прежде. Засохший клей в банке, огромная машина для обрезания страниц, рукописи, лежащие аккуратными столбцами.

Володя сел за стол и, подперев подбородок рукой, задумался. Потом взял листок бумаги и написал несколько фамилий...

Сначала зачеркнул первую, вторую... Потом перечеркнул все, выбросил листок в корзину. Включил плитку и поставил разогревать клей. Дверь приоткрылась...

— Можно к тебе? — это был Николай с небольшим рюкзаком. Опустил его на пол и сел напротив Володи.

— А я из дома ушел. Буду теперь жить у тебя.

— Зачем?

— Потому что хочу помочь... С тобою что-то не то...

— Ты себе помоги, — усмехнулся Володя.

Выключил плитку. Коротко бросил:

— Пошли, — и вышел в коридор.

Николай, надев рюкзак, двинулся следом...

* * *

Володя шел вдоль реки, направляясь к холму Силы. Быстро поднялся наверх и сел по-турецки.

— Присядь, — сказал он, закрыл глаза, подставив лицо бледным лучам солнца. — Ты знаешь, кто такой Ангел Истребления?

— Нет, — ответил Коля, не собираясь врать.

— Это тот, кто силой, данной ему свыше, уничтожает зло.

— Как это зло?.. Людей, что ли?

— Людей, — глухо сказал Володя.

Коля бросил на него тревожный взгляд. Река медленно текла к красноватой фабрике. Двое мальчишек сидели с удочками, а их товарищ ездил на велосипеде вокруг и что-то кричал.

— Этот Ангел — человек? — осторожно спросил Николай.

— Да...

— Тогда кто ему дал силу ангела и почему? — Коля заговорил почти шепотом, против своей воли втягиваясь в этот странный разговор.

— Я не знаю, кто... Не все ли тебе равно?

— Пришельцы... — съязвил Николай, но тут же прикусил язык, потому что Володя метнул в него огненный взгляд.

Сорвав сухую травинку, Коля зажал ее в губах. Сказал как можно более серьезно:

— Я не понимаю тогда, почему бы им самим не искоренить зло? Зачем отдавать силу человеку?

— Потому что они ничего не понимают в земных делах. Им надо, чтобы судьей был человек, — закрыв глаза, Володя вывернул свои ладони прямо к солнцу.

— Это очень опасно, — пробормотал Николай. — Если эту силу получит подлец, то мир захлебнется в крови... Ангелом Истребления должен стать только очень добрый человек...

— Этот Ангел — я...

Коля ожидал такого ответа. Выплюнул травинку... Последний шмель вился над холмом и сладко, по-июльскому жужжал.

— Видишь мои губы? — и Володя вдруг наклонился к нему. Они были покрыты коричнево-белой коркой, словно обожжены.

— Он поцеловал меня, передав силу... Сила вообще передается через поцелуй.

Николай провел пальцами по его губам...

— А если ты поцелуешь другого человека?

— Ничего не случится, — сказал Володя. — Сила останется при мне. Только если я захочу избавиться от нее, я должен буду поцеловать землю.

— Мать сырую землю? — не сдержался Николай.

Володя кивнул.

Шмель опустился на цветок клевера и залез в него всеми своими лапами.

— Как же ты будешь судить людей... Ты что, так разбираешься в них?

— Нет, — признался Ангел. — Но я получил дар предвидения... Предвидения того, что может случиться с этим человеком в будущем...

— И что же? Что случится со мной? — Николай от любопытства даже взял его за руку.

Ангел смерил его взглядом. Потом, уставившись в землю, выдавил:

— Не знаю. Не могу...

— Почему?

— Чтобы я увидел будущее человека, мне надо на него рассердиться...

Коля засвистел, отгоняя от себя тревожные мысли. Открыл рюкзак и начал перебирать вещи.

— А кофе-то я забыл...

— Веришь ли, только сейчас моя жизнь наполнилась каким-то смыслом, — сказал Володя обычным человеческим голосом. — Раньше я плакал по ночам от книжек, которые я не прочитал, от стихов, которые я не написал, от слов, которые никогда не скажу... Понимаешь?

— Понимаю, — сухо согласился Коля. — Можно ли мне называть тебя Ангелом Тотального Истребления?

— Ты, кажется, не веришь мне? — удивился Володя.

— Как выглядело существо, которое передало тебе силу?

— А вот это не важно, — уперся Ангел.

Шмель улетел. Один из мальчишек, ловивших рыбу, закатал штаны и полез в воду, чтобы оторвать зацепившийся о корягу крючок.

— Еще он мне сказал одну странную вещь... Будто мой отец — не родной. А я совсем от другого... Может такое быть, как ты думаешь?

— Ты же у нас Ангел, — сказал Коля, — тебе виднее...

Потом добавил после паузы:

— Ты уже уничтожал кого-нибудь?

— Нет.

— Тогда откуда тебе известно, что ты действительно получил силу?

Ангел не ответил.

Леша открыл им, как всегда, голый по пояс. Жуя и чавкая, кивнул и пропустил вперед.

— Он теперь будет у тебя жить, — сказал Володя про своего спутника.

— А долго? — спросил Леша.

— Не знаю, — вздохнул Николай. — Только я не смогу платить за постой...

— Тю... Так Леша и не требует. Леша этого барахла навидался во... — и мясник провел рукой по шее. — Леша тридцать тысяч имел зараз. А всё благодаря чему? Благодаря разрубам. — И он начал загибать вечно грязные пальцы:

— Какие есть разрубы? Тамбовский, ярославский, киевский, московский, ленинградский... Какой самый честный? Ленинградский. Он называется — себе и людям. А какой самый жлобский?

— Московский, наверное, — предположил Николай, с тревогой посматривая на Ангела.

У мясника работал телевизор. И Ангел так и впился в экран.

— Сейчас не мясник пошел, а молотобоец, — продолжал Леша, все более возбуждаясь. — Что такое квалификация? Это когда ты всё сам. Корову уложишь, шкуру сдерешь, а тушу обработаешь. Я ведь и корову завалю, и лошадь, и быка...

По телевизору показывали разгром какой-то демонстрации.

Черные люди под напором воды из шлангов бежали в разные стороны.

— И правильно, — сказал мясник, комментируя эти кадры. — А то моду взяли — свободу им подавай...

— Может быть, этот? — спросил вдруг Николай, посылая Ангелу особый взгляд.

Ангел вгляделся в мясника. Лицо у Леши вдруг осунулось, как воздушный шар, из которого вышел весь воздух. Появилась седая щетина. Он сидел в кресле-каталке в длинном больничном коридоре и звал кого-то, открывая беззубый рот.

Володя отрицательно покачал головой. Видение исчезло.

— ...Берешь курицу за рубль семьдесят, — твердил Леша, — сводишь ацетончиком клеймо, а потом продаешь за два шестьдесят...

— Покажи ему угол, — прервал его Володя.

В смежной комнате был страшный беспорядок. На полу валялись окурки и рваные журналы. Целый полк дохлых мух лежал на подоконнике.

— Живи сколько влезет, — пробормотал Леша. — Разрешаю.

Он хлопнул гостя по спине и ушел. Николай сел на кровать, открыл рюкзак и начал доставать оттуда свой нехитрый скарб.

— А ты ведь не из-за меня ушел из дома, — сказал вдруг Ангел. Николай вытащил из рюкзака фотоальбом. Признался:

— Из-за отца. Не могу жить с ним под одной крышей.

— Что это?..

— Фотографии. В память о матери... Я всегда беру их, когда ухожу из дома.

Володя взял альбом в руки.

Здесь была снята светская жизнь, о которой обычный человек мог только догадываться. Михал Михайлович здоровается за руку с бывшим Председателем Верховного Совета. Михал Михайлович стоит на фоне Акрополя. Михал Михайлович обнимает Жана Габена...

— Вот это моя мать, — показал Николай на миловидную женщину небольшого роста, которая держала народного артиста под руку.

Ангел внимательно вгляделся в фотографию.

— Она умерла не своей смертью, — сказал он вдруг.

— Попала под машину, — подтвердил Коля.

Похоже, он начинал верить в таинственные способности своего друга.

— Я возьму этот альбом к себе, — сказал Ангел.

Дома он застал заплаканную немую. С ней интенсивно переговаривалась мать. Похоже, что она успокаивала ее.

Сестра лежала на разобранной кровати, повернувшись лицом к стене. По телевизору оканчивалась программа «Время».

— Еще десять активистов, представителей движения чернокожего большинства, были брошены за решетку по прямому указанию президента Мабуту. Сегодня же архиепископ Танзании обвинил Мабуту в кровосмешении и каннибализме...

Мать и немая махали руками. Володя наклонился над сестрой. Чувствуя ее глубокую прострацию, сообщил:

— Он — у Леши...

Сестра вскочила...

— Откуда?.. — и глаза ее наполнились счастьем.

— Я привел.

И брат удалился в свою комнату, тихонько затворив дверь. Вера начала быстро одеваться, мечась по комнате в поисках вещей.

У себя Володя зажег настольную лампу, лег на диван и открыл фотоальбом... Перед ним предстала сказочная жизнь, полная красоты и успехов...

Он грустно усмехнулся. Что значит теперь для него вся эта мишура, для него, подвигнутого на великое дело?

Дверь открылась, и вошла мать.

— Ты не знаешь, Вовк, как объявить всесоюзный розыск?

— Зачем?

— Да Вильям Артурович пропал, немой наш. Видишь, как невеста переживает?

— Она не беременна от него? — вдруг заинтересовался сын.

— С чего это ты взял?

— Так... Просто... этот немой никогда не вернется...

Мать очень удивилась таким словам. Он же вдруг крепко схватил ее за руку.

— Я давно собирался спросить, мама... Кто мой отец?

У нее отвисла челюсть. Только сейчас он как следует разглядел ее, потому что раньше для этого не хватало ни места, ни времени.

Маленькая, сухая... с выцветшими голубыми глазами, завитая и нелепо накрашенная...

Она взяла с серванта фотографию, сунула в лицо сыну.

— Этого я знаю, — сказал Володя. — Я имею в виду настоящего...

Мать ударила его наотмашь по щеке и выбежала из комнаты.

* * *

В старом цехе, где они репетировали, повесили занавес и вынесли стулья. На них расположилась комиссия, которая должна была принимать спектакль. Были двое от фабкома и парткома, да начальник ВОХРа в военной фуражке, читавший «Социалистическую индустрию». Возглавляла комиссию тугая, как тесто, женщина с шестимесячной завивкой на голове.

— Кто это? — спросил боязливо Фауст, одной рукой приоткрыв занавес, а другой обнимая Свету за талию.

— Это из управления культуры...

Светлана была как из стекла. То есть бледна и прозрачна. Мелкие озера в глазах рябили барашками.

— Не подведите, мальчики!.. Володенька, ты не забыл свою роль?

Тот мрачно взглянул на нее, теребя в руках плащ из черного бархата. Он никак не мог найти прорезь, сквозь которую можно было просунуть голову.

— Кого ждем? Не все еще собрались? — нервно спрашивал Мефистофель.

— Не зуди, Тимофеич. И так тошно...

Действительно, Мефистофеля играл инвалид Тимофеич, который был выбран на эту роль из-за хорошей памяти и из-за своего одноглазия. Левую щеку его пересекала черная повязка, придававшая ему романтически-пиратский вид.

Володя наконец-то нашел прорезь. Но оказалось, что плащ едва достает ему до колен.

— Гнусно, — пробормотал он, осматривая ноги. — Может, штаны снять?

Фауст, подсматривающий за зрителями, вдруг удивленно свистнул.

— Неужели тот самый? — спросил он Свету с крайним изумлением.

Та лишь руками всплеснула, показывая, что ей уже все безразлично, как безразличен комар приговоренному к смерти.

Володя поглядел в щелку.

По цеху шел Михал Михайлович Фролов. Легкая дубленка, распахнутая на груди, подчеркивала его демократическое превосходство над всеми остальными. Улыбаясь, протянул руку кудрявой. Все повскакивали со своих мест, будто шаровая молния влетела... Фролов снисходительно махнул кепкой, пригладил левой рукой редкие волосы и сел на первый ряд, положив ногу на ногу.

— Зачем он здесь? Славы тебе захотелось, да? — накинулся Ангел на Свету.

Та выставила вперед руки и, как слепая, вышла на сцену. Начальник ВОХРа сложил газету. Кудрявая сделала в блокноте первую пометку.

Светлана начала беззвучно открывать и закрывать рот.

— Вы не волнуйтесь, — сказал ей Михал Михайлович. — Говорите погромче...

Все сладко заулыбались и закивали головами, полностью согласные с мнением народного артиста.

— Это все еще сыро... И нет драматургического единства,  — пролепетала Светлана, — оттого что здесь — только отдельные сцены.

— А у Гете вообще нет драматургического единства, — заметил Фролов.

Завитая радостно кивнула и сделала в блокноте вторую пометку. Света хотела сказать еще что-то, но не смогла. Обреченно вздохнув, отвела занавес.

На сцене сидел Фауст, накрытый пледом. Одна рука вылезала наружу, и стала видна татуировка, изображающая серп и молот с надписью: «Петя 1976».

Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил...

Пока он проговаривал свой длинный монолог, Володя исподтишка посматривал на Фролова. Поначалу лицо артиста было веселым, но вскоре стало рассеянным и сонным.

Поэтому Ангел решил оглушить его совпадением личного опыта и образа, написанного Гете.

Я — океан

И зыбь развитья,

И ткацкий стан

С волшебной нитью,

Где, времени кинув сквозную канву,

Живую одежду я тку божеству.

Володя играл Духа вдохновенно и торжественно, во всяком случае, ему так показалось. Роль была небольшой, и, отговорив текст, он ушел за кулисы с сознаньем выполненного долга.

Только успел снять бархатный плащ, как перед ним оказался Михал Михайлович собственной персоной. Сердце у Ангела ёкнуло. Он понял, что народный артист потрясен его игрой.

— Куда вы дели моего сына? — спросил Михал Михайлович, жуя резинку.

Такого оборота Володя не ожидал.

— Вот что, голубчик. Если вы не оставите Николая в покое, я буду вынужден обратиться в милицию...

— А я-то... я-то здесь при чем? — наконец смог выговорить Ангел.

— Не лгите. В последнее время он только и говорил про вас. Какой вы добрый и странный... В общем, если Коли не будет завтра дома, то пеняйте на себя... Кстати, не надо так выть, даже тогда, когда вы играете Духа... Тем самым вы только подчеркиваете свой дилетантизм. Простота и естественность — вот главные качества актера... Всего хорошего.

Быстрыми шагами Фролов направился в зал. Подошел к завитой, что-то прошептал и подал руку. Вышел из цеха...

Ангел терзал свой манжет, застегивая и расстегивая его... Спектакль кончился фразой Мефистофеля:

Поздравить с жизнию тебя могу,

Которая тебе еще в новинку.

Светлана задвинула занавес, не дожидаясь аплодисментов. Тем более что в комиссии царствовало тягостное молчание.

— Пошли... — прошептала Света, приглашая актеров спуститься в зал.

Они и вышли туда, не переодеваясь. Фауст в тюбетейке, Тимофеич — с пером, а Володя — в штатском.

— Хорошо все-таки писали греки, — сказал начальник ВОХРа, закуривая «Беломор».

Представители фабкома и парткома весело переглянулись.

— Хорошо, — согласилась завитая. — Тема угадана верно... — она посмотрела в свой блокнот и лицо ее прояснилось. — Только вот что я хочу сказать... По поводу недраматургичности Гете... Тут я полностью согласна с Михал Михайловичем Фроловым... Нельзя ли было выбрать что-нибудь другое. Например, Дворецкого...

— А мне понравилось, — сказал вохровец. — Черт особенно сыграл свое... Хм-да, ведь как он, чертяка, душу христианскую соблазнил...

— Это бесспорно, — поддержала завитая, — тут двух мнений быть не может. — она снова заглянула в свой блокнот. — Вы комсомолец? — спросила она Фауста.

— Да, — признался тот.

— И здесь я опять не могу не согласиться с народным артистом Фроловым, — сказала завитая, — ведь какое время на дворе, демократизация, новые живительные ветры... А у вас — мистика...

Володя принес стакан воды и начал отпаивать Светлану.

— А по-моему, хорошо, — не согласился вохровец. — Только дети бы не испугались... Вот ты, парень, слишком того... Страшен очень, — он говорил про Володю.

— А где сам Фролов? — поинтересовался Тимофеич.

— Михал Михайлович просил извиниться перед вами. У него вечерний спектакль, — сообщила завитая и, обратившись к Володе, добавила: — Мне тоже показалось... Что вы еще недостаточно вжились в роль Духа... Каково будет мнение партийной организации?

Фабком и партком переглянулись опять.

— Какое тут может быть мнение, — проговорил наконец представитель парткома. — Дерзать, работать...

— Именно, — и завитая захлопнула свой блокнот.

* * *

«Скорая помощь» приехала через минут сорок. Мы погрузили Светлану на носилки и внесли в машину. Чувствуя, что Фауст поглядывает на часы, я сказал ему:

— Иди. Я сам отвезу.

Санитар сел в кабину, а я притулился рядом со Светой. Взял ее за руку и крепко сжал, стараясь передать ей часть своего тепла.

— Ты не верь им... Ты замечательно сыграл, — шептала она.

— Они думают, что духи не такие, — сказал я, усмехнувшись. — Но скоро они узнают, какие... Все узнают, все!

За окном неслись, подпрыгивая, редкие огоньки.

...Я снова возвращался поздно, досадуя на жизнь, что сегодня опять не удастся выспаться.

Кроме того, я нервничал, поскольку даже с такой маленькой ролью не мог справиться... В воздухе кружились первые снежинки, под воротник забирался ветер. Я вдруг подумал о том, что миссия моя безнадежна. Если я до сих пор не смог обнаружить человека, достойного называться злым и потому подлежащего уничтожению, то дела плохи. А может быть, Коля прав и я просто всё выдумал?..

Первым делом я зашел к нему. Дверь была открыта. Леша лежал на диване и храпел. Николай в кресле читал какую-то книгу.

— Как прошел спектакль? — спросил он.

Я решил не отвечать на этот вопрос.

— Тебе надо возвращаться к отцу.

— Это он тебе сказал?

— Неважно... Просто я не вижу резона в твоем уходе. Твой отец — не хуже и не лучше других людей.

— Я попрошу тебя замолчать... — пробормотал он. — Если бы у тебя действительно был дар провидения, то ты бы понял, каких бед может натворить этот человек.

Я промолчал. В самом деле, будущего Михал Михалыча я не разглядел.

— Ты понимаешь, какая штука... — попытался объяснить я. — Похоже, что вообще нету злых людей... Вот я присматриваюсь, слежу... Ну, думаю, вот он... А потом смотрю, что лет через десять этот человек превратится в калеку...

— Я думаю, это ошибка, — пробормотал Николай. — Если ты будешь медлить, то зло перейдет в наступление...

— А ты, похоже, поверил в мою миссию, — усмехнулся я.

— Что же касается отца... То моя мать погибла из-за него.

Я не стал переспрашивать. Хотя и удивился...

— Это было самоубийство, — объяснил Коля.

Я поднялся и направился к двери. Мне почему-то стало неприятно слушать его.

— Он все время лжет. Думает одно, а делает другое... понимаешь?

— Спокойной ночи, — пожелал я Николаю и пошел к себе.

На душе было мерзко от собственного бессилия. Знобило, слипались глаза. Открыл замок и на цыпочках прошел в свою комнату. Мать все-таки проснулась.

— Погляди, Вовк... Не затопили?

Я потрогал батарею.

— Нет, мам...

Старуха застонала и перевернулась на другой бок. Веры не было — опять где-то шлялась.

Я так устал, что даже не смог умыться. Кое-как добрался до постели и рухнул в нее. Под ухом тихонько жужжал невыключенный транзистор.

Сначала я не слышал его, погруженный в тяжелое забытье. Но потом дошло наконец до разума:

— Международный суд в Страсбурге начал сегодня заочно разбор преступлений диктатора Мабуту. Бывший советник президента подтвердил на вечернем заседании, что Мабуту виновен в каннибализме и геноциде, которые он вместе со своими приспешниками...

Я сел на постели и сделал приемник погромче. Однако там пошли сообщения из братских стран социализма.

В душе моей что-то ёкнуло... Я набрал телефон Лехи. Сначала трубку не брали, но потом Николай печально откликнулся:

— Алло...

— Вот что, Коля. Как ты думаешь, каннибализм — смертельный грех?

— Думаю, что да. А в чем дело?

— Ни в чем. Извини.

И я положил трубку. Переведя дух, открыл «Ритуальные действа» и прочитал параграф, на который указал мне Ангел.

Достал резинового лилипута и дюжину булавок. Расположил перед собою на столе, закрыл глаза... Я попытался представить себе диктатора сначала черного, потом белого... Однако оба варианта не удовлетворяли. Наконец в голове моей возник средний — лицо метиса.

Решившись, я открыл глаза и начал читать по книге страшным замогильным голосом:

— Глава мертвых! Пусть прикажет тебе владыка через живого и посвященного змея! Блуждающий орел, пусть прикажет тебе владыка боками быка! Змей, пусть прикажет тебе владыка через вестника и льва! Михаэль, Габриэль, Рафаэль, Анаэль!

Хлопнула форточка, открывшись... Меня передернуло от ужаса. На минуту пришла мысль, что не худо бы всё это бросить. Но, решившись идти до конца, я прикрыл форточку и снова начал творить свое черное действо:

— Ангел с мертвыми глазами, повинуйся или исчезни вместе с водой! Крылатый телец, работай или возвращайся к земле! Орел, прикованный цепью, повинуйся моему знаку или удались от этого дуновения. Вода, возвращайся к воде. Огонь, возвращайся к огню и гори. Да упадет земля на землю силою моего духа!

Я взял булавки и начал втыкать их в резинового младенца, повторяя нечестивое имя:

— Мабуту! Мабуту! Мабуту!..

Стояла мертвая тишина. Мне было трудно дышать. Младенец передо мною превратился в ежа...

Утром меня разбудил не будильник, а Леша. Не знаю, кто его пустил. Может быть, мать, когда уходила на работу.

Он тряс меня за плечо, а я, проснувшись, с ужасом увидал, что стрелки показывают пять минут десятого.

— Слушай, Вовк, у тебя трояк есть? — спросил Леша.

Я вскочил и только тут понял, что спал одетым.

— Вовк, а Вовк... — ныл Леша, наливаясь синевой.

Я быстро убрал со стола вещественные доказательства своей нечестивости: младенца, книгу и булавки. Запер всё это в шкаф и объяснил соседу:

— Я на работу опаздываю...

Он что-то заныл и заохал. Смочив лицо водой, я выбежал на лестничную площадку. Дождался, когда Леша выйдет, и молча запер дверь.

— Что за жизнь у Леши пошла, — ныл сосед, увязавшись следом. — Я же вас всех имел, свободы, гения и славы палачи!

Только выйдя на улицу, я сообразил, что мне ужасно хочется есть. Полез в карман и выгреб оттуда рубль мелочью. Леша хищно посмотрел в мой кулак, но я, погрозив ему, зашел в магазин.

Хотя вывеска тускло сообщала, что это «КООП», выбор здесь был привычен и постоянен: несколько наименований рыбных консервов, болгарские банки фруктового компота, крупы и хлеб... Но мне, однако же, повезло. Только что привезли рублевый творог, за которым уже выстроилась бодрая очередь оживленных старушек.

Плюнув на опоздание, я выбил в кассе чек и встал в конец. Сегодня торговала продавщица, которую я особенно не любил, фамилия ее была Бельдяш — об этом сообщала аккуратная табличка, последнее нововведение нашего коопторга.

Была эта Бельдяш смуглой и, что называется, жгучей. Два раза я скандалил с ней по пустякам, и во время крика усы над ее верхней губой угрожающе шевелились.

Леша расположился сбоку и улыбнулся. Видно, вспомнил свою молодость, как он сам колдовал за прилавком... Бельдяш работала четко и быстро. Довольная очередь неумолимо продвигалась вперед. Из радиоточки несся «танец маленьких лебедей».

— Как ты хорошо вешаешь! — сказал сладко Леша. — Точно, грамм в грамм!

Бельдяш скользнула по нему мутным взглядом.

— Не, я молчу... — пробормотал Леша в восторге, однако обещания своего не сдержал. — И бумаги мало кладешь... И творог — не моченый...

Он торжествующе осмотрел очередь.

— А ведь перестроилась! — и он показал на Бельдяш грязным пальцем. — Фартук новый надела, колпак... Просто, шери-бренди ангел мой...

— Не гавкай, — издала она горловой звук. — Если выпил, так и сопи в две дырочки.

Здесь очередь заволновалась, заверещала, как дрель с тонким сверлом. Голоса-то слабые подобрались, старушечьи...

— Иди, иди отсюдова. Не отвлекай, а то милицию позовем...

Леша кивал и со всеми соглашался. Я чувствовал, что он замыслил шкоду, и хотел уже было увести из очереди, но он опередил меня.

Все так же обворожительно улыбаясь, Леша вытащил из штанов красную книжечку и приставил ее вплотную к усатому лицу продавщицы. Бельдяш застыла с ножом наперевес.

— Прошу не расходиться, товарищи, — сказал Леша кислым, официальным тоном. Шагнул за прилавок... Снял с весов упакованный творог. Стрелка точно возвратилась на «ноль», встав напротив него тютелька в тютельку.

— Куда ж она ее засунула? — пробормотал мясник, озираясь.

И здесь Бельдяш вдруг захлопала глазами. Делала она это быстро, как мелкий дождь бьет по лужам.

— А-а... — наконец-то нашел Леша отвертку. — Позвольте вам продемонстрировать, товарищи, один научный опыт.

Он взял гирьку, на которой было выбито «500 гр.», и положил на весы. Стрелка весело пошла вперед и остановилась на делении 650 граммов. И вот здесь наступила мертвая тишина, две старушки передо мною вытянули тонкие шеи, а когда разглядели вес и гирьку, то открыли рты.

— Делается это так, — сказал Леша, повалив весы на бок и залезая в них отверткой. — Видите этот винт? Он особым образом регулирует пружину. И при помощи его я могу обвешивать вас, на сколько угодно... Вот, пожалуйста...

Он что-то там подкрутил, подвертел, поставил весы и бросил на них ту же гирьку в 500 граммов. Стрелка показала семьсот...

— А так все точно, на нуле стоит, — закончил Леша, снимая гирьку.

Стрелка, в самом деле, возвратилась на ноль... Бельдяш по-прежнему хлопала глазами. Огромная грудь ее ходила то вверх, то вниз.

— Не ты одна такая умная, — сказал Леша. — Как говорил Спиноза, на каждый гвоздь найдется молоток...

Он хотел сообщить еще что-то, но не смог. Потому что Бельдяш, дико закричав, замахнулась на него ножом. Леша увернулся, но задел локтем пирамиду консервных банок, и те с грохотом посыпались на пол.

— Не трогай его! — закричала кассирша, которая только сейчас возвратилась в зал. — Он — наш!!..

— Так у него документ липовый, — закричала Бельдяш, разворачивая Лешину книжечку.

А там, между прочим, была одна обложка.

Это особенно уязвило продавщицу. Она взяла Лещу за волосы, да так, что в руке ее остался здоровенный клок...

Старушки метались по залу. В дверях магазина показался милиционер. Тот самый Видади, который вез нас в «воронке», когда мы Николая выручали...

В одно мгновение он скрутил Леше руки, но не язык.

— На тебя теперь вся надежда, — сказал мне Алексей разбитыми в кровь губами. — Режь их, стриги!..

Видади подтолкнул его к выходу.

— Покайтесь, граждане! Ангел Смерти грядет, — прокричал бывший мясник, оборачиваясь.

Исчез в проеме двери. Старушки вопили и требовали директора, подняв над головами завернутый творог. Бельдяш громко рыдала. А я был оглушен... Откуда Леша узнал о моей миссии?

Я внимательно всмотрелся в усатую продавщицу. Магазин исчез. Прилавок превратился в письменный стол. Возникло узкое окно, забранное решетками. Бельдяш уже не плакала, однако под правым глазом у нее показался синяк. Беззвучно шевеля толстыми губами, она рассказывала что-то человеку, сидящему напротив...

Видение исчезло. Старушек пригласили в подсобное отделение для перевешивания творога. На стекле витрины появилась корявая надпись: «Отдел закрыт». Мне стало грустно оттого, что я так и не купил творога. Пусть с обвесом...

Радиоточка сообщала последние известия. Я уже собирался уходить отсюда, как вдруг обожгли слова:

— ...По сообщению агентства Франс Пресс, президент республики генерал Мабуту умер от сердечного приступа. В крупнейших городах страны прошли многотысячные демонстрации с требованием политических свобод и гарантий прав личности. В столице объявлен комендантский час.

Ноги мои подкосились. Не в силах стоять, я опустился на корточки, коснувшись руками холодного пола...

Я вбежал к Николаю и прислонился к косяку, переводя дыхание. Лицо его было странным. Немой вопрос застыл в глазах, казалось, что он о чем-то догадывается.

— Я хотел сказать... — начал я, но он прервал меня...

— Вчера по телефону ты спрашивал о Мабуту?

Я кивнул и заметил, что в Колином лице промелькнула брезгливость. Ничего больше не говоря, он начал собирать свой рюкзак, застегнул его на все крючки и сунул мне ключ со словами:

— Отдашь Леше.

Насвистывая что-то, стал спускаться по лестнице. Я побежал за ним следом, пытаясь поймать за руку, чтобы остановить... Поскользнулся, упал.

Хромая, догнал его на улице.

— Ну ты же сам просил, чтобы я действовал! — крикнул ему, и даже слюни брызнули из моих губ.

— Ты убил человека! — прошипел он с ненавистью. Вскочил на площадку подошедшего трамвая и уехал.

* * *

Голова моя разламывалась. В ушах звенел стройный и торжественный хор голосов, казалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут. Сердце рвалось наружу, щеки горели...

Доковыляв до холма Силы, я на четвереньках взобрался на него, помогая себе руками. Распрямился... Передо мною была река и кладбище. С запада шла здоровенная туча, черная, как нефтяное пятно.

— Вставайте, лежебоки! — закричал я, всё более ужасаясь своими возможностями. — Нечего лежать без дела!

Ударил гром. Наступила темнота. Порыв резкого ветра опрокинул меня навзничь, и в лицо мое полетели ледяные капли града...

И я увидел... Нет, мне только показалось, что кладбище стало наполняться каким-то народом. У меня не было подзорной трубы, чтобы разглядеть их. Некоторые были одеты как на званом обеде. Я видел их платья, развевающиеся на ветру... Большинство мужчин было в строгих черных костюмах. Многие несли букеты цветов — и в блеске молнии цветы отливали серебром.

Я замахал им рукой, давая понять, что я здесь, на холме...

— Я все вам прощу... — хотел им крикнуть, но не смог. Я вдруг понял, что они направляются не ко мне.

Несколько фигур побежало к шоссе и начало там голосовать, ловя такси. Другие сразу же бросились в магазин. Со своего холма я явственно видел черную очередь, которую они создали у дверей.

— Вернитесь, мертвецы! — заорал я, сложив ладони трубой. — Там ничего нет!..

Но гром перекрыл мои слова. Удивительней всего повела себя третья группа. Они сели за деревянные столы, врытые в землю, и начали сразу же возбужденно махать руками. До меня донесся задорный стук костяшек.

— Рыба! — закричал кто-то и смешал всю комбинацию,

— Опомнитесь! Покайтесь... — взывал я сверху, но они, похоже, вообще не догадывались о моем существовании.

Впрочем, нет, вру... Двое каких-то колченогих и низкорослых подбежали к моему холму и начали о чем-то оживленно говорить друг с другом, указывая на меня пальцами.

— Зовите всех остальных! — приказал я им, но реакция на мои слова была обидной и неожиданной...

Один из них сделал руками неприличный жест, отдаленно напоминающий качели, а другой, беззвучно захохотав, побежал к своим друзьям, чтоб поделиться радостью...

— Ах вот вы как! — страшно пробормотал я. — Сейчас, сейчас я вам...

Кровь бросилась мне в лицо. Я был уязвлен до глубины души. Что я мог им сделать? Как наказать? Только одним, только одним...

Проклиная весь мир и собственное бессилие, я опустился на колени и приблизил свое лицо к холодной земле. На секунду мне стало страшно оттого, что я сейчас совершу. Но тяжелое чувство неспособности распорядиться отпущенным мне даром победило все остальное... Я поцеловал землю и почувствовал, как она ответила мне тем же.

Выпрямился... На кладбище не было ни души. У подножья холма — тоже. Пошел сильный дождь...

* * *

...и тогда отец решил поставить капкан.

В те времена мы еще не стали пригородом, а были обычной деревней, рабочим поселком. Резиновая фабрика дымила каждый день, и во рту горчил тяжелый привкус резиновой пыли.

Река, доходившая до фабрики, была, конечно, чище, чем сейчас. Я помню, как ребята ловили в ней щук. И только перевалив за...

— Похоже на менингит, — сказала врачиха. — Помогите его поднять.

Мать и Вера усадили Володю на кровати.

— Вытяните руки и дотроньтесь указательным пальцем до своего носа...

— ...не бойся, Вовк. Будет твоей матери воротник, — криво усмехнулся сосед.

Он всегда усмехался, тяжело и недовольно, словно навеки был уязвлен этим враждебным для него миром.

Я хотел дотронуться до цыпленка и, даже более того, освободить, но встретился глазами с отцом, что глядел через стекло во двор.

Фабрика дымила, заволакивая небо и солнце...

— ...придется госпитализировать, — и врачиха засунула свой стетоскоп в футляр.

— Я не отдам его в больницу, — сказала вдруг Вера, заслоняя кровать своим немощным телом.

— Вы что, с ума сошли? — вскинулась на нее врачиха. — Он же умрет у вас!..

— Это у вас он умрет... — Вера была непреклонна.

Мать пожала плечами.

— Я бы тоже не отдавала...

...в капкане трепетало что-то рыжее и пушистое. Рыжее настолько, что даже при луне оно было огненно-рыжим. Я не мог подойти ближе, чтобы рассмотреть. Они бы загнали меня в дом, как пить дать.

А мама уже бежала назад, неся в руках канистру.

— Сейчас ты побегаешь, сука, — усмехнулся отец.

Он вылил из канистры керосин и чиркнул спичкой...

— ... какой же это менингит, — пробормотал профессор, садясь за стол и вытаскивая бланки от рецептов. — Просто переутомление, нервы...

— Я же говорила! — воскликнула Вера и даже подпрыгнула от радости.

— Только это у нас уже есть, — осторожно заметила мать, видя, что профессор собирается выписывать рецепты.

Она показала ему старые, те, что писала участковая.

— Забыть и растереть, — сказал профессор, бегло их просмотрев. — Эти рецепты выписывала шимпанзе...

...огненный столб взвился над сараем, так что мужчины едва успели отпрянуть. Начали сбегаться соседи.

Я громко и горько ревел. Мать властно взяла меня за руку и потащила в дом.

— Вы?.. Зачем?.. ф-фашисты...

— Что? — требовательно спросила мать, желая, чтобы я повторил...

— ...так он же умер, — сказал Вере санитар со «Скорой помощи», поднимая больному веки. — Нечего было нас вызывать.

— А по-моему, не умер, — возразил второй санитар. — Мы ему вколем папаверин.

За окном белел первый снег.

* * *

За окном чернел первый снег, потому что за день он смешался с грязью.

Володя лежал на диване дома, коротко остриженный, живой. Услышал, как открывается входная дверь... Потом мать сказала что-то... Вошел Николай. Они обнялись.

— А ты неплохо выглядишь...

Володя усмехнулся и провел рукой по своим глазам.

— ...ресницы.

Николай понял, что изменилось в его лице. Веки опухли, и почти все ресницы выпали.

— Как поживаешь?.. Что у отца в театре?..

— Ничего себе. Я скоро уеду, — сказал Николай.

— В Печоры Псковские. Слыхал о таком местечке?

Володя отрицательно покачал головой.

— Там большой монастырь... Монахи собираются реставрировать одну церковь, я и решил помочь вместе с друзьями.

— Ты разве умеешь? — удивился Володя.

— Научусь. А что театр мимики и жеста?..

Коля вдруг странно поглядел на больного.

— При чем тут театр мимики?

Но гость не стал объяснять. Полез в сумку и вытащил оттуда пакет с яблоками и апельсинами.

— Пойду я, — пробормотал он, вставая.

— По-моему, ты хотел сказать еще что-то...

Коля уже шел к дверям, но вдруг остановился.

— Я спросить хотел... Что ты сделал со своим даром?

— С каким даром? — не понял Володя. — А-а... — он натянуто улыбнулся. — Это была шутка. Вернее, болезнь...

Николай потупился.

— Значит, шутка... Но Мабуту умер...

— Мало ли бывает совпадений.

— А это... тоже совпадение?!.. — Николай, побледнев, сунул ему газету.

На раскрытой странице чернело два некролога. Володя вгляделся в столбики подписавших их, потом — в сами фамилии усопших.

— Кто это?

— Это — из театра отца. Главный режиссер и директор...

— Соболезную...

— А знаешь, кто теперь занимает эти два поста?.. — и, не дождавшись ответа, Николай как выстрелил: — Мой отец!

Володя вздрогнул. Он только сейчас понял, что Коля пытается вдолбить ему какую-то мысль, возможно, дикую и страшную, но он, по причине ослабленности мозгов, не может воспринять ее. Только и мог сказать:

— А я-то здесь при чем?

Николай волновался. Лицо его пошло пятнами.

— И это... это тоже ни при чем?!

Он сделал руками несколько жестов, как разговаривают немые... Больной отодвинулся от него подальше, к стене...

— Ты отказался от дара, верно? — в голосе Николая промелькнули просительные нотки.

Володя молчал.

— Значит, отказался, — и Коля обреченно опустил голову. — Поздравь себя и человечество. Ангелом истребления стал мой отец.

— Слушай, — сказал Володя. — Ты не знаешь, что помогает от бессонницы?

— Элениум, димедрол...

— Я валериановые капли пью, и ни черта, — он встал и напялил брюки.

— Ты куда?

— Душно, ей-богу...

Накинув пальто, больной вышел на лестницу. Николай поплелся следом. Спустились вниз...

— Теперь говори, — разрешил Володя, запахивая на груди шарф.

На улице стояла промозглая сырая погода, с мелкой изморосью, идущей с неба.

— К отцу неделю назад пришел немой актер из театра мимики и жеста... Вроде бы хлопотать о чем-то. Они заперлись в кабинете.

— А как они разговаривали друг с другом?

— В том-то и штука... Когда немой ушел, отец был в страшном возбуждении. Я таким его никогда не видел. Сказал мне странную фразу о том, что теперь он устроит человеческую жизнь по законам морали и права...

— При чем тут мораль и право?

— Ни при чем... Тем более что назавтра умер главный режиссер, а через день — директор...

Володя наклонился и скатал снежок. Запустил им в доску объявлений. Пробормотал:

— У него странные представления о морали и праве.

— Значит, твой ангел тоже был немым? — вцепился в него Николай. — Что же теперь будет, Володька? Он же весь мир кровью зальет!..

— Ты правильно выбрал монастырь, вовремя... — и Володя лизнул снежок.

Прищурившись, весело пробормотал: — Оказывается, не только я сумасшедший, но и ты!..

Николай взмахнул руками, чертыхнулся и пошел, слегка пошатываясь, к железнодорожной станции.

* * *

Работал телевизор. Я сидел у Алексея, забравшись с ногами в кресло. Передавали какую-то молодежную дискуссию. Звук был выключен, но по лицам участников я догадывался, что вопросы поднимались острые, болезненные...

Леша сидел в кальсонах на кровати и вздыхал, просматривая газеты:

— Ну, народ мрет... Просто косяками, как на войне...

— У тебя нет димедрола или элениума? — спросил я.

Он отрицательно мотнул головой. На экране беззвучно запел какой-то бард.

— Скажи мне, отчего ты ушел из мясников?..

Леша сложил газету и углубился в последнюю страницу. Рассеянно сообщил:

— Заведующая новая пришла. И попросила. А с нею — весь коллектив. В ногах валялись: уходи, Лешечка... или мы все уйдем. А я им сказал: давайте пять кусков, тогда и уйду. Ну, сбросились, дали...

— Пять кусков, это сколько?

— Эх, Вовка, неискушенный ты человек...

Леша встал, открыл буфет и начал там рыться. Вытащил какие-то таблетки, надел очки и, прищурившись, прочел название.

— Держи. Лучше любого элениума. Только больше двух таблеток не принимай, а то...

— Спасибо, — и я спрятал таблетки в карман.

По телевизору вступили в бои старшие — убеленные сединами мужи.

— Надоел я им очень, — продолжил Леша свой рассказ. — Куражился, духарил... На работу в собственном троллейбусе приезжал. Дашь шоферу червонец, он всех пассажиров высадит, мол, троллейбус дальше не пойдет, просьба освободить салон... Ну, меня одного и подкатит...

Я перестал слушать. На экране появился Михал Михайлович Фролов. Он чему-то учил молодежь, поднимая указательный палец вверх. Я вывернул ручку звука, однако изображение по-прежнему осталось немым.

— Леша, — взмолился я, — сделай что-нибудь!..

Он подошел к телевизору и сильно ударил его кулаком в бок. На минуту прозвучал знакомый голос;

— ...ние разъедает цинизм и пустота. Забвение культурных традиций, отгораживание от жизни рок-музыкой, этим духовным СПИДом, выращенным в тайных лабораториях за...

Он снова сделался немым. Леша стукнул еще раз.

— ...жалкий авангардизм... нравственность... Положительный герой...

Передо мною промелькнули слова, быстрые, как вагоны несущегося поезда. После этого исчезло вообще всё, не только звук, но и изображение.

Я задумался, чувствуя в душе своей уколы из недавнего прошлого.

— Если бы ты был царь, Леша... И пришлось бы тебе умирать... Кому бы ты передал свою безграничную власть, доброму наследнику или злому?

— Злому, — ответил Леша, не задумываясь.

Он снова уселся на диван и открыл газету.

— Почему именно злому? — не понял я.

— Потому что он бы действовал. А добренький только бы сидел сложа руки. Мучился бы угрызениями совести, мировыми вопросами... А-а... — и мясник с досады только рукой махнул.

— Но есть же мораль, священные права личности...

— Ты у нас интеллигент, — сказал он зло. — Тебе в этом и разбираться. А я одно знаю: чтобы подлецов уничтожить, надо самому быть подлецом. Понял?

Я кивнул. Я действительно кое-что понял, но только не то, что доказывал он. Спросил, уточняя последний штрих:

— ...В этих некрологах в газете... много театральных деятелей?..

Леша с удивлением уставился на меня.

— Да нет... Только двое из пяти... А что?

— Ничего, — отрезал я. — Ты как-то говорил, что у тебя припрятаны какие-то лезвия...

— Ну?

— Дай мне одно на время. Кое-кого попугать хочу...

Он молчал, все более изумляясь. Я весело подмигнул ему и потрепал по плечу.

* * *

В городе мне всегда было холоднее и неуютнее, чем у нас. Наверное, сказывалась влажность. Дома еще оставался снег, а здесь он совсем исчез: голые мостовые, обветренные и мокрые кирпичи домов...

Я очень боялся, что к Фролову меня не допустит консьержка, сидевшая в подъезде. Однако стул ее был пуст... Я быстро проскочил в лифт и поднялся на седьмой этаж. У двери народного артиста РСФСР я сделал необходимые приготовления. Вытащил из кармана нож, снял с него чехол и засунул в рукав пальто. Позвонил... Залаяла собака. Дверь открыла миловидная блондинка в импортном тренировочном костюме.

— Здравствуйте, — сказал я, слегка клацая зубами. — Можно Михал Михайловича?

— А вы кто? — спросила она.

— Я актер самодеятельного театра. И товарищ Фролов назначил мне встречу на двенадцать...

— Михал Михайлович в гараже, — пробормотала блондинка. — Будет минут через сорок. Можете подождать его на кухне...

— Нет уж. Я лучше попозже зайду, — согласился я с облегчением. — А Николай дома?..

— Он уехал из города.

— Надолго?

Блондинка пожала плечами. Я сказал:

— Извините, — и начал спускаться по лестнице.

Консьержка уже сидела на своем месте. Я обворожительно улыбнулся ей синими губами и, не дав ничего спросить, выбежал на улицу и стал соображать, что мне делать дальше.

Я не знал, где у них гараж. Но подозревая, что он может быть недалеко, пошел по двору...

На мусорных ящиках сидели голуби. Несколько старух обсуждали что-то на длинной лавочке. Через сто метров я увидел кирпичную кишку гаражей...

Сжав покрепче нож, я медленно пошел мимо железных дверей с массивными висячими замками. У одной из них стояла белая «Волга» с раскрытым капотом. В ее мазутных кишках копался человек, которого я искал. Он был одет в линялые, как фреска, джинсы и свитер. Меня он не видел, весь погруженный в свою хирургическую операцию. Его спина была вся передо мною, поджарая, с полоской майки и трусов...

Я вытащил из рукава нож. Пошел на подгибающихся ногах, чувствуя, что цель все дальше отодвигается от меня, как во сне. Заурчало в животе, некстати и позорно... В двух шагах от цели нож выпал из моих рук и громко лязгнул о мостовую.

Фролов оглянулся. Наверное, он увидел меня на четвереньках, быстро засовывающего лезвие в рукав. Я выпрямился. Михал Михайлович смотрел мне прямо в глаза.

А он изменился. Глубокая вертикальная складка легла между бровями, да и глаза смотрели так, будто выносили смертный приговор. Мне захотелось закрыться от них руками, и я едва удержался от этого.

— Зачем ты здесь? — сказал Фролов наконец.

У меня мурашки поползли от его тыканья. Я понял, что теперь мне вряд ли удастся скрыть причину своего визита. Он вдруг усмехнулся.

— Неужели ты думаешь, что я, как телец, подставлю себя под нож?

Николай оказался прав, во всем прав... Мне показалось, что я слышу немой вопрос или упрек.

— Я ни в чем не виноват, — пробормотал я.

— Ты виноват, — жестко сказал Михал Михайлович, — во-первых, в том, что упущено время, а во-вторых, в том, что уехал Николай...

— Я не понимаю... — залепетал я. — Почему я виноват за Николая?.. Я знаю его слишком мало, чтобы иметь на него хоть какое-то влияние.

— Такие, как ты, влияют не словами, а примером. Примером собственной загубленной жизни. Они развращают всех остальных одним своим видом. Вина твоя глубока хотя бы уже тем, что ты, находясь с ним рядом, не удержал его от отъезда...

— Я не учитель жизни и не судья! — вскричал я, оправдываясь не перед ним, нет, а перед собой.

— И не палач, — прошептал Фролов искривленными губами.

— Нет, — подтвердил я, — и рад, что палачом никогда уже не буду.

Мы стояли друг против друга. Миссия моя не просто провалилась. Произошло худшее: он читал мои мысли, как ноты. Такого не мог и я, когда находился в его положении. А что я мог? Ничего. Поэтому и пробормотал, подделываясь под его тон:

— Я хочу, чтобы ты помнил, перед тем как судить... На каждого палача найдется свой палач, более жестокий и сильный, чем тот, кто был первый...

— Это ты о себе говоришь? — засмеялся он.

Изо рта его летел пар. Со стороны могло показаться, что беседа доставляет нам огромное удовольствие. Мне ничего не оставалось, как уйти...

* * *

Вера сидела с красными глазами, никак не реагируя на мой приход. Она могла так сидеть день, два... Впрочем, мне уже было все равно. Когда под ногами разверзается пропасть, не обращаешь внимания на мелкие ссадины.

Я снял шапку и пригладил ежик отрастающих волос.

— Все летит в тартарары, — сообщил я Вере, чтобы ее утешить. В комнате было холодно. Я потрогал батарею:

— Не говорили, когда затопят?

Вера вдруг легла на стол и закрыла лицо руками. Я решил к ней не приставать.

Меня вдруг уязвил бардак, царящий в комнате. Сваленные в кучу игрушки, разбросанные рубашки, книги, раскрытые посередине... Я решил навести порядок, но неосторожным движением повалил груду книг на пол... Увидел фотоальбом, который я взял у Николая.

— Он забыл фотографии...

Вера будто пробудилась от моих слов.

— Это был единственный человек, которого я любила, — произнесла она с глухим надрывом.

Несмотря на сомнительную патетику, я посочувствовал ей:

— Почему же был...

— Потому что он никогда не вернется...

Она снова уткнулась в свои ладони. Я подошел к ней сзади и погладил по волосам:

— Не убивайся... Может быть, сейчас вообще не время любить.

— А когда оно будет — это время? — спросила она сквозь слезы.

— Не знаю... Наверное, тогда, когда зло будет наказано...

Я сел рядом и обнял ее за плечи. Только сейчас я заметил, что перед ней лежит распечатанное письмо.

— От него?

Она кивнула:

— Опустил перед отъездом.

— Мне там ничего нет?

— Есть, — глухо сказала Вера.

Развернула, отыскала место и прочла: «А Володе передай, что он упустил единственный шанс...»

Замолчала.

— Это всё?

— Всё.

Я поднялся и, захватив фотоальбом, ушел к себе. Улегся на диван и некоторое время смотрел в пустоту. Не скажу, чтоб ревел, но глаза щипало.

Чтоб отвлечься, открыл картонные страницы, которые в прошлый раз так и не досмотрел... Море, солнце. Биг-бен. Гвардеец с шотландской волынкой. Какие-то негры...

И вдруг вслед за этими фотографиями я увидел и другие, снятые в те времена, когда Фролов был молод и, наверное, счастлив.

Я с удивлением узнал те места, в которых прожил всю свою жизнь. Старица. Дымящая фабрика. Деревянный мост, на котором Михал Михайлович стоял в окружении трех молодых людей... Одна из девушек мне кого-то напомнила. Я внимательно вгляделся в размытый снимок.

Это была моя мать.

Она одевалась, зябко потирая руки. Достала розовую кофту на пуговицах, какие носят теперь только в деревнях, и черное платье.

— Я к Машке пошла, — сказала, смачивая подмышки «Красной Москвой». — А ты что будешь делать, Вовк?

Он не ответил.

— Выключи нагреватель, — посоветовала мать. — Завтра обещали затопить.

Хлопнула входной дверью.

Он лежал, уставившись в потолок и укрывшись старым пальто. За окном был непроглядный вечер.

Наконец встал и начал подготавливаться ко сну. Достал из-за шкафа электрокамин, смахнул тряпкой пыль. Поставил его на кровать, к самым ногам, и включил в розетку. Сначала что-то заискрило и защелкало. Он с опаской отдернул руки. Треск прошел. Спираль начала наливаться багрянцем.

Посмотрел на градусник, сделанный в форме Боровицкой башни. Ртуть стояла на делении +6. Рядом, в деревянной рамочке находилась фотография того, кого он всю жизнь называл отцом. Володя положил фотографию ничком и пошел в ванную.

Клацая зубами, разделся догола. Включил горячую воду и встал под душ.

Холодная дрожь прошла и превратилась в другую — в блаженную, когда жаждущее тепла тело постепенно краснеет и кожа начинает покалывать от забегавшей внутри крови.

Выйдя из ванной, он впустил в комнату горячий пар. Полез в буфет и вынул оттуда снотворное, которое ему подарил сердобольный мясник. Выпил, следуя совету, две таблетки.

Быстро, чтобы не замерзнуть, скинул с себя халат, залез под одеяло. Рефлектор слегка потрескивал. Струя тепла шла от ног к голове.

Володя взял «Ритуальные действа» и открыл на середине. Начал читать малопонятный текст, чтобы переход от яви ко сну совершился более мягко и незаметно.

«...ангел с мертвыми глазами! Повинуйся или исчезни вместе с водой! Крылатый телец, работай или возвращайся к земле!.. Михаэль, Габриэль, Рафаэль, Анаэль!..»

В голове возник сладкий малоприметный шум... Глаза начали слипаться. Володя отложил книгу и глубоко вздохнул.

...Он чувствовал тепло, как от летнего солнца, и чем теплее ему становилось, тем более креп сон. Его душа улетала к яркой оранжевой звезде, заливавшей холодное черное пространство своим горячим светом. Синие звезды, мелкие, как иней, гасли и таяли перед этим мощным светом.

Он приближался к звезде все ближе и уже явственно видел раскаленный океан на ее поверхности. Волны, как лепестки чудовищного цветка, раздвигались перед ним, заманивая все глубже и дальше. И от величины пожирающего его огня возникла мысль, что вернуться, пожалуй, и не удастся...

...Сначала загорелась книга, которую он бросил у ног. Загорелась от рефлектора. Потом огонь перебросился на постель. Если бы Володя не принял снотворного, то смог бы, наверное, проснуться.

Он беззвучно закричал, приказывая телу повиноваться и встать. На его крик из океана огня выглянула лиса. Как столб пламени вырывается из горящего дома, она прыгнула вперед, перелетела через его голову и упала вслед за ним в океан...

Больше он ничего не чувствовал и не видел.

Русский зимний пейзаж. Утонули в снежных сугробах избы. Кое-где мирный дымок. Сумерки. «Петрищева» — чужими буквами выведено на дощечке название русского села. А вдали — тот же как будто мирный пейзаж, но из глубины нелепо твердым шагом идет, вскинув автомат, гитлеровский часовой.

На окраине деревни из канавы ползком выбирается человек. Лица не видно. Только фигура. Ватные штаны. Ватная куртка. Приподнявшись, человек замирает, вглядываясь в сумерки. Оттуда доносятся собачий лай, чужая речь, чужой смех.

Из сумки, висящей на боку, человек достает бутылку.

Часовой все видит. Осторожно отступив в тень, он прижимается к темной стене, сливаясь с ней. Руки человека вставляют капсюль в горлышко зажигательной бутылки.

Человек занес руку с бутылкой... Взмах... Но в то же мгновение что-то тяжелое навалилось на него сверху.

Короткая молчаливая борьба... Белый снег. Темные катающиеся фигуры.

Взметнулась кверху рука с наганом. Рука в ватнике. Тотчас же другая рука выбила наган, вжат его в снег.

Возглас:

— Dir werde ich schon zeigen! (Сейчас я тебе покажу!)[1]

Я — Варзумов Марксен Иванович. Сорок пять лет. Образование высшее. Психолог. Из семьи военных врачей. Женат. Детей не имею. Тяжелых болезней в роду не было. Последний раз спал три дня назад. В ночь накануне, когда они появились, у меня состоялась очередная встреча. Пейзаж за окном был тот же — какая-то деревня, занесенная снегом, мороз. Фашистские овчарки лаяли во дворе...

Человек, сидевший на фоне белой стены, прервался, поправил дешевые старомодные очки в пластмассовой оправе, которые норовили съехать с носа.

— Как часто вам снится этот сон? — спросил голос невидимого собеседника.

— Раз в три-четыре месяца. От силы — раз в полгода. Всегда — снег, поземка, и ее голые ступни скрипят по сугробам....

— Связано ли это видение с бессонницей, которая вас посещает?

— По-моему, нет.

— А откуда вы вообще знаете про фашистов?

Марксен Иванович как-то стыдливо улыбнулся и сказал со смущением:

— Откуда?.. Из кино.

* * *

В тот черный вторник он проснулся, как обычно, от гортанных звуков, произносимых самым близким на земле человеком:

— Дер вальд. Ди танне. Дас пферд. Дер берг...

Из ушей ее торчала вата. Она сидела на кровати в ночной фланелевой рубашке и, открыв учебник немецкого языка, говорила вслух страшные слова, нисколько не заботясь о том, что может разбудить лежавшего рядом мужа. Спина ее оказалась настолько худой, что через рубашку видна была вся ее анатомия, все аккуратные позвонки, на которые хотелось с силой надавить. Растрепанные волосы были выкрашены в седой цвет с сиреневым отливом.

— Дас штюк. Дер платц. Дер хазе...

Жена преподает немецкий... И когда учит его, то затыкает уши ватой, чтобы быть наедине с языком. Если в это время случится Страшный суд или воздушная тревога, она ничего не услышит.

— Ди фогель. Ди вундер. Ди тафель...

Марксен Иванович опустил ноги на пол и нашарил тапочки. Без очков комнатный пейзаж был сер и размыт. В окно через занавески протискивались ноябрьские сумерки, не обещавшие впереди ничего, кроме такой же серой и невразумительной, как они, зимы.

Марксен взял со столика очки... Сумерки сфокусировались перед ним в стеллажи до потолка, заваленные книгами, ни одну из которых он не открывал в последние десять лет. Два велосипедных колеса пылились в темном углу. Прямо на него смотрела черно-белая фотография, изображавшая юных пионеров в галстуках и белых рубашках. Они стояли, улыбаясь, под черной виселицей, сверху которой свешивалась грубая веревочная петля.

Меня принимали в пионеры в деревне Петрищево, где фашистские изверги пытали Зою. Мои родители жили тогда в Подмосковье, и мне пришлось принять крещение под петлей... Может быть, именно из-за этой деревни жизнь моя удалась не вполне.

— Дер гартен. Дер рабе. Дер апфель...

Марксен Иванович подошел к окну и отдернул занавески. Перед ним открылась широкая застывшая река, чьи твердые воды сливались с серыми берегами в редком неглубоком снеге. На середине реки торчала вмерзшая в лед баржа. За берегами поодаль вставало, как призрак, мелколесье. А поближе, у самого дома, чернели, наклонясь к реке, гаражи, и заборы, заборы, перегораживавшие самовольно захваченную огородную землю, наступали друг на дружку, норовя упасть...

Марксен Иванович поежился, подтянул спадавшую с тощих бедер пижаму и пошел в ванную. Зажег свет, поглядел на себя в зеркало. Потрогал рукой короткий ёжик волос на голове.

Потом вытащил из стакана керамические зубы. Почистил их зубной щеткой и ловко вставил в собственный рот. Белозубо оскалился, подняв большой палец вверх. Из зеркала на него смотрел бодрый европеец.

У меня с детства были плохие зубы. Когда я грыз орех, они отлетали вместе с кожурой. Когда кусал шоколад, оставались прямо в черной массе.

Кто-то сказал мне, что это признак генетической предрасположенности к упадку и разложению. На что может рассчитывать в обществе человек с выскакивающими зубами? И мне под влиянием обстоятельств пришлось сделать мосты. Это и был мой первый шаг к конформизму...

Марксен смочил своё лицо тощей водой, льющейся вполсилы из крана, вытерся не совсем свежим махровым полотенцем и почувствовал себя бодрее. На кухне увидел картину, достойную кисти передвижника.

Жена стояла у плиты, машинально помешивая овсяную кашу, не глядя на нее, а глядя в учебник, который держала в левой руке. Из ушей ее по-прежнему торчала вата.

— Ди эрде. Ди блюме. Дер баум...

В это время овсянка, перекипев, вышла из берегов и страстно разбежалась по плите во все стороны. А жена, ничего не заметив, продолжала помешивать в кастрюле деревянной ложкой.

— А-а!.. — дико закричал Марксен Иванович.

Схватил кастрюлю. Обжегся. Жена отпрянула назад, пробудившись от своей германоязычной летаргии. Обернула руки полотенцем, и вдвоем с Марксеном они бросили кастрюлю в мусорное ведро. Газета, которая была постелена в нем, задымилась, заполыхала, угрожая пожаром. Тогда хозяин плеснул туда холодной воды из чайника.

— Ведь ничего не слышишь, ничего!.. — с отчаянием пробормотал он.

Жена спокойно вытащила вату из ушей и невозмутимо заметила:

— Знаешь что... Без зубов ты был душевнее!..

Это моя супруга Лерка... За нее мне в приданое дали десять китайских полотенец образца 1956 года. Они оказались крепкими и служат до сих пор. Я ее люблю, хотя новый цвет ее волос мне не очень по душе...

— Будем жрать презервы, — спокойно сказала Лера.

На кухне работал телевизор с выключенным звуком, по экрану которого шли пыльные танки. На столе находилась открытая банка килек в томатном соусе, стоял кофейник с цветочком на обгоревшем боку... Лера быстро и деловито резала батон. Во рту ее дымилась поддельная американская сигарета.

— Интересно, — пробормотал Марксен Иванович, ковыряясь вилкой в боку тощей рыбехи, — почему раньше были консервы, а сейчас презервы? Чем презервы отличаются от консервов?

— Отличаются отделом, — объяснила Лера, садясь за стол. — Раньше на нем было написано «Консервы», а сейчас «Презервы».

— Но ведь это не совсем прилично, — презервы... Это какой-то нонсенс — презервы... Не буду я есть эту рыбу, — и он с отвращением отодвинул кильку от себя.

— Не говори ерунды. Где ты видел, чтобы презервативы продавались в железных банках?.. — поставила точки над «i» Лера, затушив сигарету об тарелку. Положив кильку на кусок хлеба, смачно откусила, тут же заглянула в газету, лежавшую перед ней. Схватила карандаш и что-то начертала на листке.

— Тут вроде анкеты, — объяснила она. — Нужно написать, кого я считаю великим писателем, композитором...

— И кого ты написала?

— Великий писатель — Ленин.

— Почему?

— Потому что Курт Воннегут — слишком длинно и занудно.

Марксен Иванович в сомнении вздохнул.

— А ты что, против? Чем Ленин не тянет на великого писателя? Погляди, сколько томов. Я бы никогда столько не написала.

Я ведь когда-то писал стихи. Было дело. Моя мама показала их Самуилу Маршаку. И тот заметил: «Этот мальчик будет вторым Евтушенко...» Самуил Маршак после этого умер. Евтушенко укатил в Америку, а я стал провинциальным психологом без научной степени...

— Ты хоть помнишь какую-нибудь мысль Ленина?

— Конечно, — нахмурилась Лера, вспоминая. — Вот пожалуйста: «Буржуазный брак есть узаконенная проституция».

В это время душераздирающе зазвонил будильник. Лерка вскочила со своего места и, чертыхаясь, стянула с себя фланелевую рубашку. Марксен с равнодушием наблюдал, как она мечется по квартире, как светит в сумерках своим худым сорокалетним телом, как трясутся ее маленькие груди, которые до сих пор не требовали бюстгальтера. Поджарая и длинноногая, почему она не стала манекенщицей?

Сам поступил проще. Надел прямо на пижамные штаны шерстяные брюки, напялил поверх майки серый вязаный свитер и превратился из невыспавшегося утреннего недочеловека во вполне оформившегося интеллигента-одиночку с модной трехдневной щетиной на щеках и с проницательными зрачками под линзами очков.

Мы живем на улице Рыгора Бородулина. Улица неплохая, тихая, но название, согласитесь, довольно странное. Почему Рыгор? Почему именно Рыгор, а не Егор? Зачем так грубо? Что он пытается этим сказать, на что намекнуть?.. Наш дом был раньше церковью девятнадцатого века. Вернее, от церкви осталась одна колокольня, все остальное перестроено. Сначала здесь находились склады, а потом был сделан жилой дом...

Этот дом слегка напоминал корабль. Обшарпанная колокольня, лишенная креста, была похожа на высокую мачту, вслед за которой плыли каюты в два этажа с маленькими окнами, отделенные друг от друга длинным бесконечным коридором, что скрипит и стонет под каждым легким шагом.

Они вышли на улицу. Марксен Иванович — в подозрительно легкой куртке, напоминавшей ветровку, а жена — в длинной до пят дубленке, которую она выдавала за натуральную. Под колючим сухим ветром, что дул с заволжских степей, пробежали по переулку и очутились на улице с низкорослыми кирпичными домами, мимо которых шныряли автобусы, и озабоченные горожане спешили по своим нудным делам, начиная трудовой день.

Мы пошли с нею в университет. Вообще-то мы называем его педулом, — потому что при прежней власти он был педагогическим училищем... И по пути с нами произошла одна история, которая в итоге удержала Леркину репутацию от окончательного падения и распада.

— Зайдем, — сказала Лера, хищно глядя на выставленные в витрине кожаные сумки.

— Это все синтетика, — пискнул обреченно Марксен Иванович, но жена уже шла по следу, как гончая.

Ее серые глаза налились голубизной и каким-то особым фанатическим блеском. Что может сделать человек с такими глазами? Только пробить головой стену и перекусить кому — нибудь кадык.

Застыла у отдела кожгалантереи. Выдохнула из себя:

— Покажите!..

И указала кривым пальцем на коричневую сумку, к которой был прикреплен бумажный ценник с цифрой «120 руб.».

Продавщица обернулась. Низкорослая и накрашенная, она стояла в темном углу, поджаривая на электрической плитке яичницу. Клиенты ее уязвляли, потому что она родилась на этой земле не за этим. Не для того, чтобы прозябать в вонючем отделе, торгуя китайским барахлом.

— Вот это!.. — уже почти орала Лерка, предвкушая удачную покупку. — Это!.. Это из чего?

— Нубук, — с отвращением процедила продавщица.

Лера даже застонала от восторга.

— Натуральная!.. Почти даром, — шепнула она Марксену.

— Да нэ будете вы ее носить, женсчина, — сказала продавщица с южным акцентом.

— Почему это не буду?

— Нэ будете. Эта сумка вам нэ подходит.

И дама отошла в тень, скрылась в темный угол, где шипела яичница и шел соблазнительный дым.

— Мне лучше знать, что мне подходит!

— Говорю, что нэ будете. Нэ будете!..

— А вот буду!.. Буду!

— Пойдем, Лера, — тронул ее за локоть Марксен. — Ей, наверное, виднее. Что-то в этом нубуке не то...

— Отстань! Я знаю свои права! — крикнула Лерка. — Я весь магазин разнесу!..

Продавщица сардонически усмехнулась. Наступал час ее торжества. Ее Аустерлиц. Ее солнце, которое всходит над полем кровавого и безнадежного сражения.

С отвращением взяла сумку в руки, скрипнула молнией и показала клиентам дырявую подкладку. Даже палец в дыру просунула.

— А мне плевать! — отрезала Лера. — Я покупаю. Выбейте чек.

Здесь что-то изменилось в лице накрашенной дамы. Какое-то разочарование, горькое недоумение промелькнуло в ее круглых, как у кошки, глазах. Так изменился бы в лице Наполеон, если б увидел над собой дубину гражданской войны.

Поджав губы, подошла к кассе. Приняла от Леры смятые бумажки. Выбила чек... И только в конце не сдержалась. Все-таки чувства хлынули через край. Она швырнула сумку Лере, даже молния жалобно скрипнула.

— Сучка!.. — сказала Лера, с наслаждением плюнув продавщице в лицо.

Та от неожиданности попятилась, опрокинула сковородку с яичницей, прижгла себе платье о раскаленную плитку...

— А-а-а!.. — завопила она на весь зал.

Лерка схватила сумку, бросилась вон из универмага.

Выбежала на улицу. Помчалась вперед. Марксен, прихрамывая, устремился за ней.

Они молча пробежали квартал. Наконец, оказавшись в относительной безопасности, жена сбавила ход.

— Лера... Лера!.. — взмолился Марксен Иванович. — Ведь это были наши последние деньги!

— Замолчи! — крикнула она. — Тряпка! Ничтожество!..

И топнула ногой об асфальт. Ее лицо сделалось пунцовым.

— Сдал меня этой сучке!.. Тряпка! Дерьмо!.. Видеть тебя не могу!..

Пошла вперед, размахивая левой рукой, а правой прижимая к себе купленный нубук.

Обернулась. Уже заметно спокойнее, с торжеством произнесла:

— Ну и трахайся теперь с ней! Сиди в ее вонючем влагалище!..

...На свежевыкрашенной стене двухэтажного здания начала XX века красовалась табличка: «Гуманитарный университет имени императрицы Александры Федоровны».

Если вы думаете, что это были самые сильные выражения моей жены, вы ошибаетесь... И про буржуазный брак она за столом неспроста сказала. Хотела меня уколоть и унизить. Вот так...

...Они разошлись в коридоре как два незнакомых друг другу человека. Марксен Иванович понуро вошел в узкий темный класс, увидел десяток сонных молодых людей, которые выжидательно смотрели на него. У многих из них на плечах были накинуты пальто.

Поставил истертый портфель на стол, снял с себя куртку и положил ее на подоконник. Гладко и ровно начал:

— Сегодня мы начнем изучать психологическую школу, получившую необыкновенную популярность в последней четверти двадцатого века. С ней, в частности, связаны механизмы зомбирования и гипнотического внушения, которыми обладают средства массовой информации и, в частности, телевидение. Называется она — нейролингвистическое программирование, сокращенно НЛП... — Марксен хотел открыть свой портфель, но потом раздумал.

Надо ли заглядывать в записи? Зачем, если я читаю этот курс уже пятый год, читаю с одними и теми же интонациями, паузами, примерами? И слыву, тем не менее, подающим надежды молодым специалистом?

Он прошелся по аудитории, потер ладони. Тревожно посмотрел на портрет императора Николая Александровича, который висел на стене.

— Прохладно. Опять, что ли, не топят? — потрогал рукой холодную батарею.

И начал развивать давно знакомые самому себе мысли.

— Однажды в группе американского психолога Скиннера возник вопрос: чем отличается человек от крысы? Провели эксперимент — построили лабиринт, в конце которого находился кусок сыра, и пустили туда крыс. Крысы ловко преодолевали препятствия и легко находили свой вожделенный кусок. Построили такой же лабиринт для людей и положили в конец его груду пятидесятидолларовых бумажек. Люди столь же быстро, как и крысы, добрались до предмета своих мечтаний. Когда анализировали результаты экспериментов, то разницы между поведением человека и крысы (например, в скорости преодоления препятствий) не обнаружили. Тогда решили из обоих тоннелей убрать сыр и деньги. Крысы, убедившись в том, что сыра нет, почти сразу перестали за ним бегать. Люди же бегают по лабиринту по сей день, даже взламывают лабораторию по ночам...

Марксен Иванович сделал паузу, чтобы обнаружить заинтересованность в лицах слушателей. Действительно, некоторые из них как будто стряхнули с себя всепоглощающий сон.

— Последнее утверждение не является чистой шуткой. Скиннер, рассуждая над этим феноменом, пришел к выводу, что человека вообще не интересует цель. Если даже ее нет (доллары убрали), то этот факт сам по себе не может изменить поведение людей. Все дело — в самом процессе, в автоматизме поведения, который заменяет большинству людей цель и смысл существования...

...Между тем Лера, возбужденная и энергичная, влетела в класс так, что от нее пошел ветер. Крикнула с порога:

— Кто не сделал домашнее задание, уходите!

Никто не пошевельнулся. А двое девчонок, сидевших на первой парте, даже втянули голову в плечи.

— Лучше по-хорошему уходите, — с угрозой повторила Лера. Швырнула сумку, с которой не был снят ценник.

— Почему в пальто?!.. Это что вам, ленинградская блокада? Всем снять!

Изо рта ее вырвался пар. Присутствующие в классе начали нехотя раздеваться.

— Епифанов! Существительные на «ф»! Быстро!..

Поднялся долговязый Епифанов и, стянув с себя куртку-пилот, начал:

— Дер флюгель, дер фройде, дас фрюштюк, дас фляйш, дас фиш ..

— Не дас фиш, — передразнила его Лера, — а дер фиш. Твоя рыба не съедобна!..

«Рыба... — тревожно кольнуло в ее мозгу. — Рыбочка!..»

В сознании возникла открытая банка консервов. Мелкая каспийская килька в томатном соусе. Вот Лера тянется к ней вилкой, поддевает коричневого малька и кладет себе на хлеб... Ей вдруг стало плохо. Нестерпимая тошнота подкатила к груди.

Но Лера на то и была эффектной импозантной женщиной, а не какой-нибудь сучкой, чтобы скрыть тошноту, сделав вид, будто ничего экстренного не происходит. Она быстро раскрыла купленную сумку. Наклонившись под стол, коротко и бесшумно сблевнула в нее. Застегнула молнию. Перекинув сумку через плечо, сказала классу:

— Я сейчас...

И ушла, виляя бедрами, бледная, но непокоренная.

В коридоре силы покинули ее. Она ввалилась в класс к мужу, прервав лекцию на полуслове. Прошептала серыми губами:

— Это кильки за завтраком... Я умираю!..

Марксен Иванович, смутившись, подхватил ее. Перед оживленными взорами учеников вывел из класса.

— Куда?!.. В больницу?..

— Домой, — пробормотала супруга. — Скорее!..

Марксен прислонил Леру к подоконнику, зашел в ее аудиторию и, пробормотав:

— Лекция отменяется. По техническим причинам... — схватил дубленку.

Накинул шубу на плечи жены.

— Тебе не лучше?..

— Тошнит, — сказала Лера.

— Может, это беременность?..

Она вдруг захохотала от его вопроса. Но тут же осеклась, потому что опять замутило.

...На улице Марксен остановил какого-то частника на ржавом «Москвиче». Сунул ему десятку:

— На улицу Бородулина!..

Затолкал жену в салон. Поцеловал в щеку.

— Я скоро. Я не буду задерживаться...

Лера улыбнулась ему пепельными губами. Прежде чем захлопнуть дверь, Марксен содрал с ее сумки ценник «120 руб.» и машинально сунул к себе в карман.

Если бы не эта новая сумка, то куда бы она блевала? В дырявый целлофановый пакет?.. «Нет, все, что ни делается, все к лучшему», — как сказала моя покойная бабушка на похоронах своей двоюродной сестры... Между тем наступил вечер.

* * *

Марксен Иванович, ссутулившийся и погруженный в невеселые мысли, вышел из педула в тот час, когда прохожие превращаются в тени, и мертвый свет фонарей надевает на их лица маски.

На пересечении улицы Свободы с улицей Бородулина, как всегда в это время, сидел нищий. Был он по-цыгански лохмат и черен, передвигался на деревянной тележке, хотя имел обе ноги. Перед ним стояла картонная коробка с нарисованным шариковой ручкой крестом, в которую отдельные сердобольные горожане бросали серебряную мелочь, отрывая, быть может, последнее от своего семейного бюджета.

Но Марксену Ивановичу нечего было бросать. К тому же, он находился в задумчивой тревоге. Поэтому машинально вынул из штанов бумажку с надписью «120 руб.» и бросил ее калеке. Тот с удивлением посмотрел на благодетеля. Вдруг суеверно перекрестился. В ужасе сгреб свои пожитки и укатил на тележке в темную подворотню.

Улица Бородулина была не освещена. Колокольня перестроенной церкви возвышалась в темноте, как черный великан. Открытые мусорные баки стояли с вывернутыми наружу кишками.

Марксен Иванович открыл деревянную дверь подъезда, поднялся по узкой лестнице на второй этаж и вступил под своды длинного коридора, в котором легко было разбить нос по той простой причине, что единственную лампочку здесь постоянно вывинчивали.

Подошел к своей однокомнатной квартире и вдруг понял, что дверь не заперта. Толкнул ее... Медовый электрический свет от абажура вылился на порог.

— Привет, — помахал рукой Марксену совершенно незнакомый мужчина, который находился в прихожей.

— Здравствуйте, — машинально откликнулся Марксен Иванович в полном замешательстве.

— Ты заходи, заходи! — радушно позвал его незнакомец. — Чего на сквозняке стоять? Сейчас ужинать будем. Твоя жена сготовит.

Был он высок и крепок. Серый вязаный свитер. Заправлен в армейские пятнистые штаны защитного цвета. Высокие кожаные ботинки на шнурках. Глаз весел и сер, как у волка. Здоровый румянец. Короткие русые волосы. Торчат клочками.

Через его плечо, на кухне Марксен увидел еще одного. Толстый. В камуфляжной форме. Расставляет на столе фарфоровые чашки.

Хозяин перевел взгляд на жену. Та дрожала ни жива ни мертва в дубленке, накинутой на плечи. Под ней виднелась ночная рубашка.

И тогда я схватил ее за серые крашенные патлы!..

Марксен вдруг впился Лере в волосы. Жена истошно заорала.

— Либеральная интеллигенция, — прокомментировал эту сценку высокий, — занявшись самоистреблением, скатывается к полному политическому маразму!..

Марксен Иванович, не отпуская волос, вытащил Лерку в темный коридор.

Ударил ее наотмашь по щеке.

— Ты спала с ними?!.. Спала?!.. Отвечай, дрянь! Спала!.. По очереди? Или одновременно?!.. Одновременно с двоими?!.. Одновременно с двоими спала?!.. На нашей брачной постели спала! На неостывшей брачной постели?.. Спала! Спала!..

— Их там не двое!.. Их четверо!.. — уточнила Лера.

* * *

Я не стал ее убивать, а решил спокойно и объективно разобраться в создавшейся ситуации.

Марксен Иванович снова сидел на фоне белой стены и рассказывал кому-то историю своей жизни.

— Нельзя ли покороче? — спросил его голос невидимого собеседника.

Сейчас, сейчас... Я перехожу к самому главному.

* * *

Оставив сломленную и растоптанную Леру в коридоре, хозяин решительно шагнул в собственную квартиру, занятую чужими людьми.

— Остыл? — с хищным любопытством спросил его высокий. — Оноприенко! — обратился он к толстяку на кухне. — Сготовь земляку чаю!..

— И яичницу? — откликнулся тот лениво.

— И яичницу! — весело подтвердил высокий, который тут, по-видимому, был за главного.

Леру снова затошнило. Она на цыпочках переступила порог квартиры, открыла дверь в ванную... Там находился иссиня-черный бородач с гладко-выбритым черепом, блестевшим под светом лампы. Наклонившись над раковиной, он стирал в ней собственные носки.

Обернулся.

— Га! Га!..

Оскалился в дружелюбной улыбке. Зубы его были большие и желтые. В углу ванной стоял прислоненный к стене автомат.

— Я убедительно прошу вас покинуть мой дом! — по возможности твердо сказал Марксен Иванович.

— Опомнившись от междоусобных войн, либеральная интеллигенция заявляет о своих растоптанных правах! — с удовлетворением заметил высокий.

В это время в квартиру ворвался еще один. Маленький, юркий. Без шапки. С вьющимися волосами. Юный. Но тоже в камуфляжной форме.

— Мишка колбасу принес, — объяснил высокий создавшуюся ситуацию и осведомился у Марксена: — Вы какую колбасу предпочитаете? Докторскую, молочную, телячью? А может быть, «Нежную»? Царицынского завода? Сырокопченую в чулочке?..

— Попрошу оставить мой дом! Или я обращусь в компетентные органы! — крикнул сорвавшимся голосом Марксен Иванович.

Высокий смерил его пронзительным взглядом.

— Мы никуда не уйдем, слышишь? Скорее солнце завтра не встанет, чем мы сегодня куда-нибудь уйдем!..

В доказательство своих слов он вытащил из кармана штанов какую-то бумагу, развернул ее и приставил к носу Марксена. Тот смутно различил двуглавого орла, широкую подпись с печатью, дату...

— Беги к соседям! — крикнул Марксен жене.

Сам быстро вышел из квартиры. Не дожидаясь травмированной Леры, ринулся куда-то по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней.

...На улице была провинциальная тишина. Потому что город вымирал с окончанием светового дня. Равнодушные звезды глядели с высокого неба. Черная река с замерзшей посередине баржей навевала мысль о вечном покое.

Марксен Иванович побежал по темному переулку. Где-то вдалеке залаяла собака. Через минуту ей отозвалась другая. И вскоре дуэт превратился в трио...

Марксен вбежал во двор, где стоял битый милицейский «козел», прошмыгнул мимо тусклого фонаря, подвешенного над крыльцом. Ворвался в полутемную переднюю.

В нише за железной решеткой сидел дежурный и выжидательно смотрел на позднего гостя.

— У меня в квартире живут посторонние люди! — выдохнул Марксен Иванович.

— Давно живут? — по-деловому спросил дежурный.

— Нет. Только что.

— Это не ко мне. Это в паспортный стол.

— Вы меня не поняли. Это совершенно посторонние незнакомые мне личности. Военные. В камуфляжных штанах.

— Каких войск?

— Не знаю. Не разглядел.

Дежурный неодобрительно хмыкнул.

— Откуда они взялись?

— Ниоткуда. С потолка. Черт их разберет, откуда...

— Чего они хотят?

— Хотят пить чай. Колбасу купили... Но я не хочу пить с ними чай, понимаете?.. Я даже в армии не служил, потому что учился в университете!

На самом деле, я соврал. В армии я не служил, потому что медкомиссия по просьбе моей матери обнаружила у меня вегетососудистую дистонию с диэнцифальным синдромом...

— Адрес? — осведомился дежурный.

— Бородулина, семь.

— А удостоверения вы у них спрашивали?

— Нет. Удостоверения — нет... — огорчился Марксен Иванович, осознав, что совершил непростительную оплошность.

— Но хоть что-нибудь они вам показали?

— Показали — не показали... Какая разница?

— Разница большая, — веско сказал дежурный. — Сейчас сами знаете, какое время...

— ...и сборная России пропускает второй мяч... — раздался вдруг из милицейского живота голос спортивного комментатора.

Дежурный чем-то щелкнул на кителе, и гул трибун, идущий из кишок, стих и прервался.

— Они сунули мне какую-то бумагу... с этим... — Марксен, не найдя от возбуждения подходящего слова, попытался стожить из скрещенных ладоней двуглавого орла.

— С таким? — и дежурный показал ему железный рубль.

— Вот-вот.

— А подпись прокурора там была?

— Не знаю. Не разглядел.

— Семенов! — нехотя сказал милиционер в переговорное устройство. — На выход!..

Предупредил:

— Вы на многое не надейтесь. Сделаем, что можем. Не больше.

— А что вы можете? — с подозрением спросил Марксен, чувствуя здесь какой-то подвох.

Но ответа не получил. Появился заспанный Семенов с белыми прилипшими перьями от рваной подушки на щеке.

— Перья сними, — приказал ему дежурный. — Сходи вот с этим на Бородулина, семь. Проверь сигнал.

— А что там?

— Самовольный захват жилой площади.

— Бомжи?

— Военные. Род войск неизвестен.

Семенов свистнул:

— Много их?

— Не меньше трех, — сказал Марксен. — А может, и больше...

— Нет. Один не пойду, — наотрез отказался Семенов. — Подкрепление давай.

— Нету у меня подкрепления, — устало выдохнул дежурный. — Нету, понимаешь?.. — и, обратившись к Марксену, перед которым ему вдруг стало совестно, объяснил: — Грипп у личного состава.

— Тогда с Собчаком пойду, — сказал Семенов, протирая заспанные глаза.

— Только чтоб без покусов. А то пристрелят твоего Собчака... Они вооружены? — осведомился дежурный у Марксена.

Тот обреченно кивнул.

* * *

Но сначала они попали на кухню. Марксен ничего не спрашивал, а просто шел за Семеновым, который привел его в комнату с большой черной плитой и стоявшей на ней здоровенной кастрюлей с кривой надписью «Собаки», сделанной коричневой масляной краской.

— Как она? — спросил Семенова повар с повязанным на животе заляпанным фартуком, имея в виду жизнь.

— Угу, — неопределенно ответил Семенов.

Тогда повар плеснул ему в железную миску коричневого отвара из здоровенной кастрюли.

— Будешь? — спросил Семенов у Марксена.

Не дождавшись ответа, вытащил из кобуры серебряную ложку, завернутую в салфетку. Присел у края плиты. В несколько заходов съел содержимое миски. Промокнул губы салфеткой, скомкал и выбросил ее в тарелку.

— Пошел, — сказал он повару, заворачивая ложку в носовой платок.

Возвратил ее в кобуру.

Они вышли в коридор. Семенов открыл ключом какую-то дверцу, и Марксен оказался во дворе среди пустых вольеров, где когда-то жили собаки.

Однако пустыми оказались не все клетки. В одной находился довольно живой пес с черными блестящими глазами и сильными, как у атлета, рыжими лапами.

— Осторожно, — пробормотал Семенов, — собака не кормлена два дня.

Когда он открыл клетку, то пес начал прыгать и лизать Семенова в лицо.

— К ноге!.. — коротко скомандовал проводник.

Сам Марксен не произвел на собаку никакого впечатления. Она довольно равнодушно скользнула взглядом по незнакомцу и покорно села у ноги Семенова.

— Бородулина, говорите?

— Бородулина, семь...

— Ладно. По коням.

И проводник с Собчаком решительно двинулись вперед.

* * *

Выйдя на улицу, собака сразу заволновалась от предоставившейся ей свободы. Стала жадно втягивать ноздрями воздух. Натянула поводок и без всякой посторонней указки побежала на улицу Бородулина.

— Она что?.. Все адреса знает? — спросил Марксен, не успевая за милиционером.

— В городе — все. В области — нет, — ответил Семенов.

Во дворе с темной колокольней переминалась с ноги на ногу супруга Лера. Губы ее заиндевели, она вся тряслась. Собака спугнула из мусорного бака какого-то наглого кота. Побежала в подъезд и опрометью — вверх по лестнице. С клыков ее капала слюна.

— Здесь, — указал Марксен Иванович на собственную дверь.

— С богом!.. — и Семенов шумно выбил дверь сапогом.

Правда, она оказалось незапертой.

Четверо мужиков в военных штанах сидели на тесной кухне, занимая все ее пространство. Они сгрудились у стола, как голуби, и ели яичницу с колбасой. Из одной сковородки, скребя по ней вилками. Правда, ели только трое. Один из них, самый толстый, спал на табуретке, прислонившись спиной к стене.

Собака ощетинилась. Молниеносно, с ужасным рыком бросилась вперед. Ловко схватила со сковородки остаток яичницы. Проглотила ее на полу. И старший с веселыми глазами покровительственно потрепал ее по загривку.

Собака заскулила. Встала на задние лапы. Лизнула незнакомца в лицо...

В комнате громко работал телевизор.

Идиллия, которая произошла на кухне, повергла Семенова в шок. Он с трудом оттащил собаку к ноге.

— Что-нибудь не так, лейтенант?..

— Все так, товарищ подполковник... — проводник натянул поводок, попятился, стараясь вытащить пса в коридор.

Но тот скулил, визжал и никак не хотел уходить.

— Вы уж тут сами решайте, — пробормотал Семенов Марксену, — а я пошел...

Ему удалось вытащить собаку в коридор и захлопнуть входную дверь. С лестницы послышались лай и возня.

Через минуту все стихло. Сломленный Марксен стоял посреди свой развороченной квартиры.

— Ты чай будешь или нет? — спросил тот, кого Семенов назвал подполковником.

— Да не будет он пить, — заметил маленький, юркий, с рыжими вьющимися волосами. — Он чифирю не употребляет. Он такой. Ему кипяточку побольше, а заварочки поменьше.

— Мойсейка прав, — согласился подполковник. — Но мы для хозяина перезаварим, понял?

— Понял, — согласился курчавый. — Мне-то что?

— Тебе ничего, — сказал подполковник. — Тебе ничего, жидовская морда. Ты здесь — никто. А он — хозяин, понял?..

— Понял, понял. Отлипни, сволочь, — душевно ответил Мойсейка.

Голос у него был тонкий, субтильный. Вообще, оба разговаривали друг с другом тепло и понимающе.

Тихонько скрипнула входная дверь. В квартиру на цыпочках прошла Лера. Встала рядом с мужем посреди комнаты. Жалобно заскулила от погрома, который произвели чужие люди.

Подполковник на это вынул из своих армейских штанов большое зеленое яблоко, обтер грубой ладонью и сунул его Лере прямо в рот. Та, ничего не говоря, смачно откусила, потому что с утра ничего не ела.

— Давай знакомиться. Подполковник Жаров. Николай, — и старшой протянул хозяину твердую негнущуюся ладонь.

Не хотел я жать ему руки. Видит Бог, не хотел. Но что тут поделаешь? Проклятое либеральное воспитание дало свои плоды. И я сдрейфил. Пожал все, что он мне протягивал...

— Варзумов. Марксен Иванович...

Рука хозяина хрустнула от пожатия Жарова.

— Это значит, Маркс-Энгельс, — заметил подполковник, — Энгельса не люблю. Хлюпик.

— Отчего же? Просто интеллигентный человек, — вступился за него Марксен.

— Этот интеллигентный человек завещал похоронить себя в бочке, — наябедничала вдруг Лера с набитым яблоком ртом.

— Это личное дело каждого, как его хоронить, — пробормотал муж. — Одного хоронят в бочке, другого — в братской могиле...

— А третий живет, как в гробу!.. — подмигнул им обоим Жаров. — Вот этот тип, что дрыхнет у стены, — рядовой Оноприенко, — представил он храпящего толстяка. — А это — наш Мишка. Младший лейтенант. На самом деле, он никакой не Мишка, а самый натуральный Мойсейка. Что, разве не так?

— Так. Все так, — подтвердил розовощекий Миша.

Из ванной вышел бородач с постиранными носками.

— Капитан Радуев, — представил его Жаров.

Тот осклабился и протянул руку с носками для пожатия.

Марксен в ужасе отступил на шаг.

— Да ты не бойся, — сказал ему Колька, — Это не их Радуев. Это наш Радуев.

— Ваш, ваш, — подтвердил бородатый.

— Да я не боюсь. Мне-то что?.. — и Марксену пришлось пожать протянутые носки.

— Ты когда-нибудь слышал, что не надо бояться человека с ружьем? — спросил Колька.

— Слышал. В детстве.

— Ну и не бойся. Когда сойдемся, все поймешь. Но не раньше. Понял?

— Не надо, — пробормотала Лера, догрызая яблоко. — Не надо с ними сходиться.

Она положила огрызок в пепельницу, вытерла руки о шубу, которую так и не снимала, и жалобно произнесла:

— Я, наверное, сейчас умру. Я, пожалуй, прилягу...

Упала на диван, как подкошенная, запахнув шубу на груди.

— И ты ложись, — приказал Николай хозяину. — Про нас не думай. Мы ведь при исполнении.

Обессилевший, ничего не понимающий Марксен подошел к дивану и приткнулся сбоку рядом с Лерой.

— Стелиться не будете? — спросил подполковник Жаров.

Марксен Иванович отрицательно мотнул головой.

— И раздеваться тоже?.. Зря. Штатские должны раздеваться на ночь. Это мы как волки. Дай только угол. Приткнемся. И к утру будем как новенькие... Радуев! У двери!.. Остальные отбой!

Бородатый Радуев бесшумно подошел к входной двери и внимательно посмотрел в глазок на площадку.

— А вы... Как же вы? — промычал как в бреду Марксен Иванович.

— Мы — на кухне. Спать! — и Николай потушил в комнате свет.

Раздались его удаляющиеся шаги.

Через минуту он глухо сказал:

— Может, вы хотите заняться сексом? Нас стесняться не надо. Мы ведь при исполнении.

— ...это все за мои грехи! — простонала в темноте Лера.

* * *

Девушка стоит перед фашистским офицером. Чадит фитиль керосиновой лампы. Офицер, поправляя нагоревший фитиль, поднимает голову. Прямо и бесстрашно глядит девушка ему в глаза.

— ...Кто ты? С кем ты была?

Вздрогнула ее голова, напряглись мускулы рук, связанных за спиной, гневно расширились зрачки. И снова спокоен и презрителен ее взгляд. Она молчит. Глаза в глаза! Короткий поединок. Не выдержав ее взгляда, офицер, грубо выругавшись, отворачивается.

— Скажи, а где сейчас находится Сталин?

— Сталин? — впервые наконец раздается тихий голос. — Станин на посту!

Напряженное и немного растерянное лицо офицера.

— На посту? — ворчит он, не глядя на девушку. — Что это значит?

Как нежданно прорвавший плотину поток, срываются с губ девушки слова, фразы:

— Это значит... что ночью... вот сейчас... и днем... и на рассвете идут в бой полки... Им нет конца, как нет конца и краю моей стране... А по рельсам стучат колеса... Огни... семафоры... гудки... платформы... И на платформах танки... И женщина становится к станку на место мужа-бойца... И в небо поднимается самолет за самолетом!.. А в лесах... у костров... и на дорогах... там... и там... — всюду собираются партизаны, и они готовят вам гибель!

Застывшее лицо офицера. Испуганно смотрит на девушку писарь... Жмутся угрюмые солдаты у темной стены.

— Вот что такое — Сталин на посту!

Высоко подняв голову, девушка глядит на офицера. Мгновение длится молчание. Потом она спокойно и уверенно произносит:

— Больше я ничего говорить не буду.

Сухое застывшее лицо офицера.

— Хорошо, — хрипло говорит он и, обернувшись в темноту, отдает команду: — Nehmen sie mal in die Arbeit! (Возьмите ее в работу!)

Из темноты выступают, деловито снимая на ходу ремни, конвойные.

Забытье мое было коротким. Я думал, за ночь это пройдет. Что мы — заснули, что нам это все снится, но утром бред продолжился и обрел новые краски...

— Дзынь, дзынь, дзынь! — раздался над ухом у Марксена чей-то тонкий призывный голос.

Хозяин с трудом разлепил воспаленные глаза. Над ним склонился кудрявый улыбающийся Миша.

— С добрым утречком! Пора вставать!..

На голове его был поварской колпак, захватанный руками.

— Проснулись!.. — сообщил Михаил кому-то и бесшумно слинял на кухню.

Марксен Иванович спустил ноги на пол. Лера лежала лицом к стене. Марксен тронул жену за плечо, но та с отвращением сбросила его руку.

Психолог тяжело вздохнул, встал на ноги. Двинулся, как сомнамбула, к ванной.

— Га! Га!.. — радушно улыбнулся ему Радуев.

Он стоял в прихожей и качал гантелей мускулы правой руки.

...В ванной горел яркий свет. Марксен Иванович увидел рельефный мужской торс. Бицепсы и трицепсы.

— Привет! — сказал ему Жаров, который стоял перед зеркалом без свитера и майки.

— Мужик должен быть мужиком, — объяснил он, имея в виду себя и свое тело. — Давай. Оправляйся. Я не помешаю.

Сгреб в охапку вещи и, что-то насвистывая, удалился на кухню.

Марксен внимательно посмотрел на себя в зеркало. Согнул правую руку в локте и пощупал собственные бицепсы. В разочаровании махнул рукой...

На кухне Мишка в белом колпаке жарил что-то на сковородке. Толстый мазал маслом бутерброды. Увидав Марксена, тут же вскочил и протянул ему ладонь лопатой:

— Оноприенко!

— Варзумов!..

И хозяин в замешательстве присел на краешек табуретки.

— Ты будешь жрать? — крикнул Колька бородачу в коридоре и, не дождавшись ответа, заметил: — По утрам не жрет. Его мусульманское дело. Нуте-с, поехали!..

Он положил на хлеб кусок сыра. На него — ломоть колбасы. Нетерпеливо посмотрел на Мишу. Тот схватил сковородку и отрезал кусок омлета. Который Жаров водрузил на колбасу. Омлет увенчал килькой из банки. Широко открыл рот. Получившуюся башню запихал внутрь и стал громко жевать, тяжело передвигая челюстями. Весело подмигнул Марксену.

Тот, ощущая свое полное ничтожество, подцепил с тарелки маленький кружок маринованного огурца. Положил на язык. Огурец жалобно пискнул под его вставными зубами.

— Га! Га!.. — послышался из комнаты голос бородача.

Это был его смех.

— Га!.. Га!..

Радуев пришел на кухню и вдруг выложил на стол чернобелые фотографии. Мятые и замусоленные. Небольшого формата. Военные сомкнулись над ними своими лбами. И Мишка рванулся от плиты, как ракета.

Фотографии изображали трех девиц. Двух блондинок и одну брюнетку. Худых, но полногрудых. Абсолютно голых. Они лежали на ковре вповалку и, возможно, хотели друг друга согреть, если допустить, например, что судьба занесла их на Северный полюс.

— Отставить кобелятник, — строго приказал подполковник Жаров. — Твои? — спросил он Марксена.

Хозяин проглотил в горле колючую слюну.

— Убери подальше. Мы при исполнении. Отвлекает.

Сложив фотографии в пачку, вручил их Марксену Ивановичу, сурово посмотрев в глаза.

— Подлец! — раздался над ухом горячий и хриплый голос очнувшейся Леры.

Марксен поднял глаза и увидел, что жена стоит над ним и почти дымится от ненависти:

— Ты держал дома порнографию? Ты осмелился держать эту гадость в семейном гнезде?!..

Да. Это были мои верные друзья. С шестого класса. Надя, Люба и Розалинда. Целомудренные душой, но распутные телом. В юности я носил их в школьном портфеле, и они согревали меня в тяжелые годы. Потом, став старше, сложил в одну из книг и никогда не показывал жене, опасаясь расправы... Мы покупали эти карточки у шоферов-дальнобойщиков в далекие года, когда за распространение порнографии давали тюремный срок...

Ощущая свою ничтожность, Марксен Иванович сунул фотографии в карман брюк. Накинул в прихожей дырявую куртку и сокрушенно ушел из дома.

* * *

Небритый и взлохмаченный, с блуждающим взглядом психа, он плелся по зимней улице Рыгора Бородулина, которая незаметно и исподволь переходила в улицу Свободы.

Свернул в один из переулков и оказался у знакомого отделения милиции.

В коридоре рядом с окошечком дежурного стояли два старичка и беззвучно пинали друг друга руками.

— Вы почему не убрали из моего дома этих бандитов? — тихо спросил Марксен Иванович.

— Каких еще бандитов? — удивился дежурный.

— Ну этих. С автоматами...

— Что-то я вас не пойму. Вы откуда, товарищ?..

— Вы мне здесь Ваньку не валяйте! Я — психолог, я — и. о. доцента!.. У меня есть гражданские права!..

— Ваш адрес!..

— Бородулина, семь!..

Марксен бортанул боком двух пихающихся старичков и оказался прямо перед дежурным. Старички откатились в угол и там продолжили выяснение отношений.

Милиционер перевернул страницы журнала, в который он записывал происшествия.

— Не припомню.

— Ну, вы ко мне ночью присылали некоего Семенова с собакой...

— Ах, Семенова!.. — наконец-то вспомнил дежурный и доложил: — Собака усыплена. Семенов — на бюллетене.

Какая-то женщина с толстыми боками, проходя мимо, сбавила шаг и начала слушать краем уха разговор...

— Мне наплевать, что случилось с Семеновым! — огрызнулся Марксен. — Но я что-то чувствую!.. Есть какая-то причина, отчего бандиты находятся в моем доме!

— Они не бандиты, — подтвердил дежурный его опасения.

— Ага, значит, я прав!.. Я очень вас прошу. Очень прошу, голубчик! — взмолился Варзумов. — Дайте знать... Хоть намекните, зачем четверо здоровенных мужиков пришли жить в мою однокомнатную квартиру!..

Милиционер помял губами. Некоторая растерянность промелькнула в его усталых за ночь глазах.

— У вас были в детстве игрушки?

— Игрушки?. Конечно.

— Медведь с оторванной лапой? Заяц?..

— Да. Заяц был.

— А глаз? — напомнил дежурный. — Вы оторвали ему глаз... Ведь было?Имама пришила вместо глаза пуговицу от пальто...

— Заяц был, — согласился Марксен Иванович. — А про оторванный глаз не помню.

— У меня мама его пришивала. Покойница. Умерла от рака.

— Сочувствую. Царствие ей небесное...

— Земля пухом, — согласился милиционер. — Вот вы — интеллигентный человек, ведь так?

— Ну... Положим.

— И. о. доцента. А через несколько лет станете доцентом в полном смысле этого слова, верно?

— Ну и?..

— Подумайте, что общего между игрушечным зайцем и медведем?..

Он со значением замолчал.

В воздухе повисла напряженная тишина. Даже старички в углу перестали пихать друг друга. Женщина с толстыми боками, зажав под мышкой казенные папки, стояла, как статуя.

— Не имею понятия.

— Больше я вам ничего не скажу. Не имею права, — и дежурный откинулся на спинку кресла.

А что бы вы ответили? Про того же медведя? Что он ест мед и играет на аккордеоне?.. Не знаю, как вы, а я — пас. Я, как говорится, выходной.

И Марксен Иванович сокрушенно отошел от окошечка.

— Вы — психолог Варзумов? — спросила вдруг женщина с папками.

— Ну да...

— Мой сын у вас учится. Очень хвалит ваши лекции.

— Спасибо... А вы, собственно говоря, кто?

— Паспортистка. И хочу дать вам один совет. Идите в РЭУ.

— Зачем?..

— А затем, — таинственно сообщила женщина, — что эту ситуацию можно обратить себе на пользу.

— Каким образом?

— Вам ведь тесно с женой в однокомнатной квартире?..

— Пожалуй...

— А под этих четверых вы можете расширить свою жилплощадь. Существенно расширить.

Она улыбнулась. Покачивая пышными бедрами, пошла по темному коридору.

Марксен Иванович поглядел на дежурного. Но его уже не было в кресле.

* * *

— Они прописаны? Прописаны?!.. — кричала на Марксена пожилая дама с редкими волосами, улучшенными шестимесячной завивкой.

— Нет...

— Так чего вы прете? Чего прете?!.. — изо рта дамы брызгала слюна, — Прежде чем расширять жилплощадь, вы должны прописать своих новых жильцов! Вы — ответственный квартиросъемщик?!.

— Возможно. Не помню...

— Так вы еще и не квартиросъемщик?! — роковым басом сказала дама, надвигаясь на бледного Марксена, — А кто квартиросъемщик?

— Не знаю. Может, жена...

— Вот приведите мне квартиросъемщика, тогда и поговорим!

— Ну, положим, я приведу его, — взмолился Марксен Иванович. — Что будет дальше?

— Дальше — прописка. Потом становитесь в очередь на жилье. Въезжаете, если доживете. Только учтите — выписать обратно этих четверых будет очень сложно... Очень!..

Варзумов поднялся со стула и понуро пошел к двери, утирая с лица чужую слюну.

— Следующий!.. — заорала дама.

Марксен толкнул дверь и оказался в узком коридоре РЭУ, наполненном возбужденными людьми. Голова его закружилась, ноги потеряли опору, и он почти рухнул на какую-то гражданку предвечного возраста, примостившуюся на стуле. Старушка, испугавшись, довольно проворно отскочила в сторону.

Потом, видя, что Марксену Ивановичу плохо, вытащила из кармана валидол и вложила ему в приоткрытый рот...

* * *

— ...Ну и что вы хотите от меня? — спросил у Марксена человек в белом халате.

Они находились во врачебном кабинете. Позади белого человека находилась фотография березовой рощи. Из включенного магнитофона раздавалось пение весенних птиц.

Марксен поглядел в окно. За мутным стеклом мела безнадежная вьюга.

— Хочу совета. Или диагноза.

— Диагноз простой. Вы пережили острый стресс и нуждаетесь в длительной реабилитации.

— Это я понимаю. Но с причиной болезни что делать?..

— Дорогой коллега, уж вам-то, должно быть, известно, что психология не занимается причинами. Я могу прописать вам только одно, — уезжайте куда-нибудь. На дачу уезжайте.

— Нету дачи...

— Тогда есть еще один вариант, — и врач задумчиво помял губами, — Причина стресса обычно бывает такая, что человек не принимает ту или иную ситуацию. Вот вы невзлюбили этих людей, не приняли...

— А вы бы приняли?! — взъерепенился Марксен.

— Не обо мне речь, — ласково сказал врач. — Вариант лечения вашей болезни — любовь. Любовь к тем людям, которые неожиданно зашли к вам на чай.

— Вы что, спятили?.. Не буду я их любить. Не хочу.

— А ведь они выполняют что-то важное. Быть может, государственное задание... Я бы, на вашем месте, подумал над словами дежурного.

— Какими словами?

— А такими. О связи между игрушечным зайцем и медведем, которыми вы играли в детстве.

Врач выключил магнитофон с птицами и начал перематывать пленку.

— А какая здесь может быть связь? — рассеянно спросил Марксен.

— Простая. И заяц, и медведь — куклы.

Врач окончил перемотку и включил воспроизведение. Из магнитофона раздался дикий рык лесного зверя.

Варзумов вздрогнул. Врач, смутившись, нажал на «стоп», и магнитофон замолчал.

...Била жінка мужика,

За чуприну взявши,

Що він їй не послухав,

Шапочки не зиявши.

Ша-ша-ша, ша-ша-ша,

Шапочки не зиявши...

Марксен Иванович тихо, как тень, проскользнул в свою квартиру.

— Га-га!.. — поднял руку в приветствии Радуев.

Он развалился в прихожей на табуретке, положив автомат на колени.

Леры не было. Из кухни раздавалось мужское пение: —

Била жінка мужика,

Пішла позивати,

Присудили мужику

Щоб жінку прохати.

Это пел Оноприенко, вытирая полотенцем мокрую посуду. Подполковник Жаров сидел за столом и сонно кивал в такт пению.

— Привет науке, — сказал Николай хозяину. — Мы тут пообедали без тебя, уж не взыщи. Но тебе оставили.

— В масленке лежит, — уточнил Оноприенко, аккуратно ставя тарелку на полку.

Марксен решил не возражать и открыл масленку. Там лежал толстый трехслойный бутерброд, какие обычно делал Жаров. Масло, сыр, колбаса, зелень, и все — комом, и все — башней. Психолог задумчиво взял его в руки. Вспомнил, как расправлялся подполковник с подобным бутербродом за завтраком. Нужно было только пошире раскрыть рот.

— Эх, люблю я хохлацкие песни, — мечтательно промолвил Колька. — Ну, давай, Оноприенко, жги, жарь!..

Марксен Иванович разомкнул свои челюсти...

По дорозi жук, жук,

По дорозi чорний...

Подивися, дiвчинонько,

Який я моторний!..

Варзумов запихал бутерброд в рот.

Подполковник Жаров вскочил с табуретки и, не в силах смирить буйство, идущее из глубины молодого здорового тела, заелозил ботинками посередине кухни, застучал каблуком об пол. Стал приседать, выбрасывая ноги перед собой...

По дорозi галка,

По дорозi чорна...

Подивися ж, козаченьку,

Яка я моторна!..

Оноприенко перевернул чистую тарелку и начал бить по ней ложкой в такт, как по барабану. Жаров вдруг схватил Марксена Ивановича за подмышки, поднял на ноги, завертел, затеребил, стараясь пустить в пляс...

Яка я моторна,

Гнучка, чернобрива;

Як побачишь — аж заплачешь...

— Аж заплачешь сильно!.. — заорал подполковник Жаров, войдя в раж.

— А-а!!.. — подхватил вопль Оноприенко.

Тарелка в руках его звякнула, разбилась... Осколки заскрипели под армейской подошвой.

Песня оборвалась. И ноги сами собой остановились.

— Отставить бардак!.. — приказал запыхавшийся Николай.

— Есть отставить!.. — откликнулся, как эхо, Оноприенко.

Вытащил из-под раковины веник и железный совок. Начал сгребать расплющенные под ногами осколки.

Щеки хозяина пылали.

— Ответьте, умоляю... Ответьте, пожалуйста... Я знаю, что вы здесь не без причины!..

Марксен Иванович давился собственным дыханием.

— И еще я знаю... Еще знаю про медведя и зайца... Они — куклы. Но при чем тут куклы?! При чем?..

— Куклы, говоришь? — с веселым удивлением переспросил подполковник.

С удивлением оттого, что хозяин каким-то образом раскусил, подметил одну важную деталь.

Жаров вдруг захохотал. Схватил газету, свернул из нее безобразный ком. Изо всей силы хлопнул по нему кулаком.

* * *

Меня зовут Валерией Константиновной... Валерия Константиновна Остряковская. В замужестве Варзумова. Детей не имею. Окончила Институт дружбы народов имени Патриса Лумумбы в Москве. Но оказалась здесь. В провинции... Из-за несчастной любви.

Лера стояла почти в полной темноте. Голова ее была повязана платком, но платок съехал куда-то назад, и из-под него торчали крашенные в седину волосы. Несколько свечек горело за ее спиной.

— Из-за несчастной любви к кому? — спросил ее мужской голос.

— Из-за несчастной любви к собственному мужу, — уточнила Лера.

— Краситься не надо...

— Что?

— Краситься не надо... Ты крещена?

— Не помню... А разве это обязательно? — наивно удивилась она.

* * *

Лера тихонько вошла в прихожую, в руке у нее была зажата толстая книга.

Радуев шутливо отдал ей честь. Но Валерия не ответила на приветствие.

Скинула с себя дубленку. Увидала, что на кухне горит свет. Все общество за закрытой стеклянной дверью сгрудилось у работающего телевизора, по которому передавали очередной футбольный матч. Лера с удивлением отметила, что среди военных сидит и ее муж.

Марксен Иванович дернулся, спиной ощутив горячий взгляд любимой супруги. Вышел с кухни, плотно закрыв за собой дверь. Лера тем временем легла на кровать, не отпуская от себя книгу. Марксен тихонько примостился рядом.

Он не знал, о чем говорить, с чего начать. Да и Лера не подавала повода к разговору. Заметил в ее волосах какую-то грязь. Поддел ногтем. Вдруг понял, что это не грязь, а воск.

— Ты где была?..

Супруга беззвучно смотрела в темноту. Он попытался заглянуть в название книги, которую обнимала Лера. Возмущенный крик был ему ответом.

— ...А я веду здесь следствие, — начал оправдываться он. — Уже многое понял. Мне намекнули. Про медведей, зайцев...

— Какие, к черту, медведи?!.. Ты лучше спроси, отчего Радуев все время толчется в коридоре?!..

— Толчется... Ну и пусть себе толчется. А что?..

— А то. Надо быть безнадежным тупицей, чтобы не понять!.. Тупицей и ослом!..

От возбуждения в горле Леры заклокотало.

— Да не ругайся, объясни...

— Восемьдесят один! Восемьдесят один!.. — заорала жена, потеряв терпение.

Он смотрел на меня своими покорными, как у овцы, глазами и ничего не понимал. А ведь его мать меня предупреждала. Покойница была честнейшей женщиной. «Лерочка, — сказала она, — Марксен с десяти лет надевает на ноги разные носки, и мы ничего с этим не можем поделать. Неужели вы доверите свою жизнь человеку с разными носками?..»

— Восемьдесят один? — переспросил он в полном затмении.

— Да, да!.. — подтвердила Лера, думая, что до супруга наконец дошло. — И вообще, если ты специалист по нейролингвистическому программированию, так запрограммируй их!.. Приведи теорию в действие! Уведи из дома!..

Она застонала от собственного бессилия. Повернулась лицом к стене.

Марксен Иванович скривился от сложного мыслительного процесса, который он не мог произвести. Но решил больше не пытать жену, потому что боялся нарваться на грубость.

Пошел на кухню. Трое людей, сидевших у телевизора, выпустили из себя удрученный вздох.

— Пшено!.. — тоненько сказал кучерявый Миша, комментируя игровой момент. — Кто ж так бьет?!..

— ...Супруга плохо себя чувствует, — пробормотал Марксен на вопросительный взгляд Жарова.

Заглянул в мусорное ведро, которое стояло под раковиной, и обнаружил, что оно переполнено битой посудой.

Решил вынести его из квартиры. В коридоре скинул тапочки и сунул ноги в прорванные кеды. Вышел на лестничную площадку...

Прямо на Марксена смотрела цифра «81». Сделанная из меди. С желтовато-черным отливом. Именно та, о которой предупреждала Лера.

Цифра эта была привинчена к квартире напротив, к солидной двери, обитой черной кожей. Марксен Иванович инстинктивно оглянулся. И увидал красный глаз. Это капитан Радуев внимательно наблюдал за ним через глазок.

На лестничной клетке в тренировочных брюках топтался худой сосед с испитым лицом и нервно смолил «Приму». Марксен Иванович кивнул ему, здороваясь. Но сосед был, по-видимому, человеком нелюдимым. Здороваться он не захотел и, более того, повернулся спиной...

Варзумов быстро спустился во двор. Под редким мокрым снегом опрокинул ведро в черный бак. Возвратился в подъезд. И все-таки не утерпел, решил разговорить курившего на лестничной клетке

— Вы не скажете, кто живет в квартире 81?..

Лицо соседа перекосил легкий нервный тик.

— Там ведь кто-то есть? Или нет?..

Куривший затопал по ступенькам вниз, оглядываясь и что-то шепча под нос.

Марксен Иванович остался на лестничной клетке один. Тихонько подошел к взволновавшей его двери.

Ничего особенного. Дверь как дверь. Одна из тысячи подобных дверей. А может быть, из миллиона... Ему показалось, что из-за толстой обивки слышится какой-то шум.

Приложил ухо к дорогой коже... Действительно, за дверью кто-то находился. Кто-то сверлил дрелью стену: «Дзу-и... Дзу-энь... Дзи-и-и...»

Ощущая на себя воспаленный глаз следящего через дверной глазок Радуева, Марксен возвратился к себе в квартиру. Солдат проворно отскочил в темноту. Сделав вид, что ничего не видел, расстелил в прихожей коврик, приготовляясь к вечернему намазу.

Хозяин, поставив пустое ведро у ванной, прошел в темную комнату. Лера по-прежнему лежала, повернувшись лицом к стене.

— Я прожил здесь столько лет и до сих пор не знаю, кто живет в квартире восемьдесят один... Может, ты знаешь?

Супруга не отвечала.

— А по поводу НЛП... Что ж. Можно попробовать. Можно запрограммировать их на уход... Только я — теоретик, понимаешь? Теоретик...

Он вдруг понял, что жена крепко спит. Тихонько взял книгу, которую она принесла в дом. Различил в темноте выдавленное на обложке слово «Библия»... Встал с дивана и отправился на кухню.

— ...-а-а!!.. — сладко потянулся Жаров, давая понять, что футбольный матч окончился.

— Чайку?.. — непринужденно осведомился Марксен, ставя пустое ведро под раковину.

— Угу, — кивнул подполковник и, видя, как хозяин насыпал только ложку чая, взял всю пачку «Дилмы» и опрокинул ее в заварочный чайник.

— Чтобы не спать, — комментировал он свои действия.

— Чтоб стеречь квартиру восемьдесят один?.. — предположил Варзумов, давая понять, что не лыком шит.

Военные переглянулись.

— В мiсяцi iюлi випала пороша.

Тим дiд бабу полюбив, що баба хороша, — затянул Оноприенко, но вышло как-то тоскливо. Из коридора послышался глухой стук. Это бился лбом о коврик капитан Радуев.

— Вы, наверное, сами из Киева? — закинул удочку Марксен Иванович, подготавливая нейролингвистический сеанс.

Оноприенко не ответил.

— А про Днепр вы песни поете?..

Ответа опять не последовало.

— Я был на Украине в конце семидесятых, — сладко затянул хозяин. — Благословенная земля. Вторая Италия. Крещатик, Андреевский спуск... До сих пор хочу туда возвратиться.

— Хохлы думают, что Днепр — их река, — вдруг сказал Жаров. — А то чья же? — лениво откликнулся Оноприенко.

— А она — русская. Знаешь, где Днепр берет начало?

— Где... Да в Украйне и берет.

— Дулю тебе. Днепр берет начало под Смоленском. Не спорь. Я сам оттуда.

— Из Смоленска? — Марксен Иванович сделал вид, что его очень интересует происхождение подполковника.

— Ну да. Днепр там небольшой. Но был глубокий еще недавно. В шестидесятых годах по нему ходил прогулочный катер... Потом река обмелела. И еще ртуть начали спускать... Но рыба есть до сих пор. Из-за нее я и попал сюда...

— Куда? — не понял Оноприенко.

— Да сюда. Вами, сволочами, командовать!..

— Расскажите, товарищ подполковник, — сладко попросил Миша.

Колька тяжело вздохнул.

— Отслужил я в армии, как и положено, два года. Вернулся домой. Ну и в первую неделю на выходные ушел удить рыбу. Выше города река почище. Попадается плотва, окуни... Взял у отца резиновую лодку и ушел. А там одна на берегу белье полоскала. Смотрит на меня и полощет. Полощет и смотрит...

— Гарная? — с завистью спросил Оноприенко.

— Вдова, — тяжело вздохнул подполковник. — В общем, решил я ей подарить всех своих окуней. Что было дальше, не помню... День, ночь... Ночь, день... Все слилось. За ужином спали. Закусывали на рассвете... Сблядовались мы капитально. И продолжалось это целый месяц.

Темпераментный Миша завистливо цокнул языком.

— Вернулся домой в июле. Соседка увидела меня и упала в обморок. «Где отец?» — спрашиваю. «А он, — говорит, — на твоей могиле. Третья во втором ряду». У нас кладбище недалеко от дома... Пошел. Гляжу — действительно. Свежий холмик, и написано: «Любимый сын Николай Андреевич Жаров...» И папаша там возится. Пьяный уже. Оказывается, вот что вышло. Выловили из реки какого-то мертвого чувака. Распухшего и синего. Но по татуировке опознали меня. Здесь у меня — Коля, — и Жаров показал кисть правой руки, — и у того была такая же. Только читалось «...оля». Я думаю, он был Толя, а не Коля. А мой папашка меня в трупе и признал. Это, говорит, сынок мой любимый, десантник. И похоронил... Вот так.

— А дальше?.. — попросил Оноприенко.

— А дальше злость меня уела. Что это, думаю, за отец, который не может отличить родного сына от мертвого алкаша?.. Поцапались мы сильно. Ударил я старика. И подался из дома. Сначала пошел к вдове... А Наташка мне говорит: «Знаешь, Коль, я, кажется, понесла...» Дошло, что она меня ловит, я этого не люблю. И от нее подался в бега. Ни дома, ни работы... А где здоровому мужику не пропасть? Только в войсках особого назначения...

— Наталья что... Врала? — не понял Марксен Иванович.

— Ну я же сказал... Ловила, — объяснил лениво Жаров.

Громко загудел на плите чайник. Миша, спохватившись, снял его с огня и заварил чифиря.

— А я попал к вам по болезни, — сказал вдруг Оноприенко.

— С куста клубники упал?.. — предположил подполковник.

— Нет. По психической линии. Такая случилась петрушка... В общем, пил я в юности. Пил сильно. И как наступала похмелюга, так люди казались мне маленькими. Вот такими. По колено, — и Оноприенко ударил себя по ноге.

— Так это уже не петрушка, а целый сельдерей!.. — вскричал подполковник.

— Вот именно. До рассола или рюмки с похмелья — все маленькие. Выпью рюмку, и видение проходит, все кругом начинают увеличиваться и делаются нормальными. Но как-то ехал я в поезде с Одессы от друзей. Ну, выпили мы на вокзале крепко. Завалился я спать на верхней полке. Просыпаюсь днем, батюшки!.. В купе попутчиков трое. И все — мелюзга, такая мелочь, что противно. И говорят писклявыми такими голосами. Ну, думаю, кердык тебе, Оноприенко, амба. Похмелюга страшная. Пошел к проводнику. Дай, говорю, выпить хоть чего-нибудь, а то с ума схожу. Проводник, тоже, между прочим, роста небольшого, налил мне грамм двести перцовой. Принял я. Иду в свое купе. А по пути маленькие люди так и шныряют. Так и шныряют, как мыши!.. Водка не действует. Все — маленькие!..

— Ну и?..

— Ну и... Выяснилось потом. Посадили в поезд лилипутов. Пока я спал. Ночью. Какой-то лилипутский оркестр. Как я с ума тогда не спрыгнул, не знаю. Но принял решение — больше не пить. А как от этого зла отлипнуть? Решил уйти в доблестные вооруженные силы.

— В общем, затушил пожар бензином, — согласился Жаров.

— Почему бензином? Ты видел, чтоб я пил?

Николай неопределенно хмыкнул.

— Ну, Мойсейка, давай. Теперь твоя очередь, — обратился он к Мише.

— А мне и рассказывать нечего, — тоненько сказал тот. — Пришел я к вам назло родителям. Они хотели, чтоб я стал главным бухгалтером. А я не хотел быть главным бухгалтером.

— А я хотел паршивых гадов мочить, — подсказал ему Жаров.

— Ну да, — скромно потупился Миша. — Гадов, мокриц, пауков-кровососов...

— Ладно. Нальем и сдвинем стаканы. А как хозяин сюда попал, мы и спрашивать не будем.

— Отчего же? — встрепенулся Марксен. — Я родился под Москвой, сюда же приехал после университета... Работал сначала на местном моторном заводе, в кабинете психологической реабилитации. Теперь вот, когда завод закрылся, преподаю... Но, знаете, я до сих пор хочу вернуться в родные места.

Жаров плеснул в чашки чифиря.

— Примешь? — спросил он Марксена.

Тот кивнул.

— За наше безнадежное дело!.. — и мужчины со звоном сдвинули свои чашки.

— А чего там, в родных местах? — спросил подполковник, скривившись от выпитой заварки. — Медом, что ли, обмазаны?..

— Медом не медом... Но без малой родины жить нельзя.

— А вот это ты врешь, — хрипло заметил Колька. — У волка родины нет.

— Ошибаетесь, товарищ подполковник. Вы и сами в свой Смоленск вернетесь.

— Почему это?

— А потому. Что сын там у вас. Или дочка. От Натальи.

И Варзумов выжидательно замолчал. Оттого, что нащупал, как психоаналитик, слабую струну командира.

Тот мрачно взглянул на хозяина.

— А ведь дело говорит, — согласился Оноприенко. — До сорока семью не заведешь — бобылем помрешь...

— Разговорчики!.. Разговорчики в строю!..

Глаза Жарова сделались красными. То ли от злобы, то ли от выпитого чифиря.

— А я и фамилию ее не знаю, — сказал он в свое оправдание. — Адрес только запомнил...

— А фамилии вам знать не надо, товарищ подполковник, — издевательски пробормотал Оноприенко. — Все равно девочка будет носить ваши инициалы.

— Ксения Николаевна Жарова, — предположил Марксен. — Звучит?

— Отлично звучит, — согласился Мойсейка. — Лучше не придумать.

— Ксения... А если попроще? — спросил с доверием подполковник.

— Попроще — Ксюша... Или Ася, — подкинул в костер поленьев Марксен.

Колька громко задышал.

— Нужно, что ли, написать им. Или заехать...

— Заехать всегда лучше, — согласился Марксен Иванович.

Встал, посмотрел в темное окно, за которым начала мести вьюга.

— А завтра, наверное, все растает... На вашей-то Украйне климат, поди, лучше?..

— В апреле уже жарко. Только гражданство у меня теперь российское.

— Так вы же украинец, Оноприенко. Наверное, можно поменять гражданство? Восстановить?..

Хохол пожал плечами.

— Ну ладно... Пора на покой. Спокойной вам ночи.

И Марксен Иванович, довольный собой, ушел в комнату.

— Разведка состоялась, — сообщил он жене, ложась рядом. — Крючки наживлены... Завтра начну дергать за леску.

— Ты о чем?.. — не поняла Лера спросонок.

— О программировании. Слово «родина» обозначено.

«Семья» тоже. Посмотрим, к чему это приведет.

— Черта лысого! — сказала супруга.

«Лысого не лысого... Но угром мне показалось, что я жестоко ошиблась.

...Утром их разбудил какой-то топот. Марксен Иванович спросонья сел на кровати и ощутил, что на кухне и в прихожей происходит движение — шорох целлофана, скрип молний на сумках, будто паковали вещи. Пошел на кухню к солдатам...

— Уходим! — кратко объяснил ему подполковник Жаров.

— ...Подействовало! Уходят! — торжествующе шепнул жене Марксен Иванович. — Я пойду их провожу...

На улице было белым-бело. Даже двор, усыпанный угольным шлаком, стал девственником, надев подвенечное платье.

Перед тем как выйти со двора, Николай спустился по маленьким скользким ступенькам в небольшое углубление, в подвал, — вход сюда был со стороны улицы. Толкнул железную дверь с надписью «Металлоремонт».

— Подполковник Жаров, — представился он мастеру.

Тот в берете и с напильником в руках застыл от неожиданности над ключом, который был зажат в тисках.

— Никто не интересовался квартирой 81? Например, не заказывал от нее дубликат ключа или не просил взломать замок?..

Слесарь отрицательно мотанул головой.

— Если такой появится, сообщи по этому телефону.

И Колька вручил мастеру кусочек картона с номером.

Вышел на улицу.

— Вперед!.. — приказал он своим друзьям.

...Трое военных в куртках защитного цвета, в черных вязаных шапках, шли вперед, и снежок скрипел под их грубыми башмаками. На радостях Марксен Иванович даже не осознал, что Радуева нет с ними.

Прошили насквозь Бородулина. Вышли на улицу Свободы, направляясь к автобусной остановке. Психолог вообразил, что здесь и состоится скупое мужское прощание. Однако заветная остановка была пройдена мимо.

Подполковник Жаров решительно шел вперед, меряя асфальт широкими шагами. За ним не спеша, вразвалочку, шагал Оноприенко. И низкорослый Миша семенил следом.

По Свободе начали спускаться вниз, к замерзшей реке. Потом свернули в проулок, на грунтовую дорогу. Оказались на пустыре, заросшем мелким голым кустарником. Где-то сбоку далекой серой лентой тянулись длинные гаражи. Посреди пустыря одиноко стоял заиндевевший турник.

— Э-эх! — вскричал Колька и с маху прыгнул на железо.

Подтянулся. Сделал «солнышко».

— Теперь ты! — приказал он Оноприенко, приземляясь.

Хохол поплевал на руки, прыгнул, подтянулся сначала один раз, потом другой...

— Ра-аз!.. Два-а!.. Три! Четы-ыре!.. — хором считали Жаров и Миша.

— Ты! — приказал Мойсейке командир, когда Оноприенко закончил упражнения. — Ноги — перпендикулярно к земле!.. Не сгибай, говорю!.. Девяносто градусов, слышишь?!.. Прямой угол!.. Вот так.

Миша спрыгнул на землю.

— Подтягиваться будешь? — спросил Жаров у Марксена.

Спросил столь решительно и непреклонно, что Варзумов не смог отказать.

Он и прыгнул. Но не дотянул какого-то сантиметра до железного поперечника. Чиркнув по нему ногтями, рухнул вниз.

— Давай! — скомандовал Жаров, беря Марксена за талию.

Тот прыгнул еще раз. Николай подсадил его, и психолог завис на турнике на прямых руках. Подтянуться он не мог, а спрыгнуть вниз было стыдно.

Он услышал, как за спиной шуршат сумки. Видимо, его новые друзья потеряли к нему всякий интерес. Марксен тяжело опустился на снег. Поглядел, что делают военные.

Они вытаскивали из спортивных сумок нарезное оружие.

— Вот это ствол и трубка поршня, — сказал Колька, суя в руки Марксена автомат. — Что чувствуешь?

— Холодное...

— А это тебе не член, чтобы сразу быть теплым. Вот постреляешь, тепло и почувствуешь.

И Жаров забрал автомат себе.

— Это — шептало. Это — возвратно-боевая пружина. А это — курок, — продолжил он знакомить с устройством автомата. Трогать его надо мягко, как сосок любимой женщины. Мойсейка!.. Расставляй мишени!

Миша распахнул одну из сумок и вытащил оттуда пустые банки из-под «пепси-колы». Аккуратно поставил их на пригорок метрах в ста.

Николай, не прицеливаясь, открыл по ним огонь из автомата. Банки разлетелись в прах. Испуганное воронье поднялось с одинокого тополя и с криком устремилось в небо.

— Еще давай! — скомандовал подполковник.

Мишка поставил стеклянные бутылки из-под пива.

— Ё-хо-хо!.. — вскричал Оноприенко, и автомат в его руках заставил грохотать окрестности.

Его поддержал из другой огневой точки командир. С двух стволов от бутылок не осталось даже мокрого места.

— Давай!.. Давай же! — закричал Жаров лейтенанту, войдя в раж.

— Мишеней больше нет, товарищ командир, — отрапортовал Михаил.

— Издеваешься, сволочь?!..

— Погодите, — выдохнул из себя Марксен Иванович. — Вот...

Вытащил из штанов черно-белые порнографические карточки. Надю, Любу и Розалинду. Поставил их на бугор, прислонив к осколкам бутылок.

— Будешь?.. — и подполковник сунул в руки психолога автомат.

— Буду, — сказал Марксен. — На это жать?..

— На это, на это!..

Варзумов прицелился и спустил курок...

— Куда ствол задрал? По воронам стреляешь?.. Погоди! — Жаров встал сзади и направил руки Марксена на предполагаемую цель.

— Мочи!..

Марксен Иванович замочил.

Блудливая Розалинда была поражена в самое сердце. Гигантские груди Надежды разлетелись в разные стороны. От Любы осталась одна улыбка.

— ...Возвращаемся на объект! — приказал командир.

— ...раз, два, левой! Раз, два, левой! Левой! Левой!..

В ногу, слаженно и синхронно, распугивая штатских и заставляя их думать о вечном, мужчины дошагали до улицы Бородулина. Разгоряченные ввалились в квартиру Марксена Ивановича.

Хозяин весело чмокнул окаменевшую от горя супругу, сидевшую на диване в той же позе, что и час назад. Пошел на кухню и начал готовить бутерброды. На разрезанный хлеб положил заледеневший кусок масла. На масло — ломоть колбасы. На колбасу — две тощие шпротины. На шпротины — полоску сыра. На сыр — листок капусты. На капусту — еще один кружок хлеба...

— Лер, ты будешь завтракать?..

— Это так они ушли?.. — поинтересовалась жена обреченно.

— Уйдут еще... Они мне показали одну штуку... Ладно. Потом объясню.

Марксен находился в сильном возбуждении. Щеки его пылали.

Моя мать была учительницей пения и с детства пыталась научить меня игре на фортепьяно. Мы жили в большом консерваторском доме в Москве, и я еще застала время, когда на лестничных площадках стояли черные ведра с надписью «Пищевые отходы», туда мы складывали объедки, которыми потом кормили скотину в подмосковных совхозах... Музыку я ненавидела и один раз специально сунула палец в железную сетку лифта. Палец не сломался, но получился сильный вывих, и музыку пришлось забросить...

— Ты сегодня идешь в педул? — спросил психолог, появляясь в комнате с набитым ртом, — Мне к одиннадцати. Так что убегаю...

Прожевывая на ходу бутерброд, он начал быстро напяливать на себя белую рубашку, не попадая в рукава и застегиваясь не на те пуговицы.

Мать внушила мне, что близкий мужчина должен быть непременно отцом. Марксен родителям понравился сразу. Может быть, оттого, что носил очки и выглядел гораздо старше своих лет. Но они не учли одного факта — Марксену самому нужна была мать, а не жена. Эта трагическая нестыковка и завела нашу совместную жизнь в тупик...

* * *

— Прощай, до вечера! — и Варзумов чмокнул супругу в щеку.

Вбежал, запыхавшись, в аудиторию, грохнул портфель об стол и весело спросил у студентов:

— На чем я остановился в прошлый раз?

— На технике якорения. — подсказал кто-то.

— Ну да. Якорение или якорная техника. Кит нейролингвистического программирования. — Марксен Иванович прошелся по аудитории, потирая замерзшие ладони. — Что такое якорь? Якорем может стать любой предмет, слово или звук, за которым программист закрепляет определенное значение. Позитивное или негативное, как программисту захочется. В дальнейшем, исподволь повторяя это слово или звук, подсовывая на глаза больного подобранный ранее предмет, программист может ввести пациента в заданное состояние. Вот, например, автомат... Какая эмоция может быть закреплена за боевым автоматом, кто ответит?..

В аудитории повисла напряженная тишина.

— Смерти, — громко сказали с последней парты.

— Любая, малыш, любая, — снисходительно заметил Марксен Иванович. — Сам предмет значения не имеет, имеет значение лишь воля программиста. Захочет программист, например, закрепить за автоматом чувство комфорта, надежности. Или даже любви... Почему бы нет? Автомат — это и есть любовь, кто возразит? Автоматом мы защищаем то, что сами любим, ясно? Нужно внушить больному, что при автомате в руках все его проблемы будут решены. А потом, невзначай — дать подержать больному этот автомат. И нужно подсовывать автомат каждый раз, когда пациент чувствует беспокойство и неуверенность в собственных силах, в завтрашнем дне... Когда по ночам его мучают кошмары.

Здесь Варзумов взял в руки указку и воинственно направил ее на аудиторию.

Направил, как направляют оружие.

— Дураки и невежи лечат нервные расстройства успокоительными средствами. На то они и дураки. Но врачи будущего вылечат вас любой ерундой. Любой дичью, которая попадется под руки... Та-та-та-та-та!!..

И Марксен Иванович шутливо расстрелял своих учащихся.

— Не верится, — вдруг услышал он скептический вздох.

— О чем это вы?

— Не верится, что автомат может быть предметом любви...

— Не порите чушь, молодой человек!..

Лицо психолога внезапно пошло красными пятнами. Он был уязвлен.

— А вы, вообще-то, знаете, что такое автомат? Открываем тетради и пишем!..

Марксен сделал паузу, во время которой зашуршали тетради. Начал размеренно диктовать:

— Боевой автомат состоит из следующих частей... Возвратно-боевая пружина. Шептало... Приклад. Спусковое устройство, или в просторечии курок. Дуло с мушкой... Учтите, после первой очереди дуло оживает. То есть начинает обладать теплом физиологического органа. Что опять же работает на мою концепцию любви и комфорта...

Он прервался, чувствуя на себе чей-то тревожный взгляд. Пробормотал:

— Ты что это, Лера? Зачем ты здесь?.. Иди. Иди, милая, отсюда.

В проеме приоткрытой двери стояла Валерия Константиновна и с ужасом слушала увлекательную лекцию супруга.

— Напишите подзаголовок: «Перезарядка боевого автомата»...

Марксен Иванович подошел к двери в класс и крепко прикрыл ее. Даже запер на висячий крючок.

* * *

— Скажите мне... Причастие совершается до исповеди или после?..

Лера в платочке стояла в полутемном храме. В глубине были видны строительные леса, которые перегораживали задумчивый лик Богоматери.

— После исповеди, голубушка. После, — ответил ей энергичный мужской голос. — Как это ты дожила до таких лет, а простых вещей не знаешь?

Валерия жалко улыбнулась.

— Куришь, наверное?

— Курю...

— Курить — бесам кадить. Ты это бросай. И обкуренной сюда не приходи.

— Не буду.

— А к исповеди, чтобы ты знала, нужно еще готовиться. Строгий пост держать неделю и вычитывать Покаянный канон...

— Как я могу готовиться, если у меня дома такое горе? поинтересовалась она.

— Проси у Бога. Может быть, они уйдут...

— Но я не могу просить Бога при муже. Марксен у меня... ревнив и глуп!

— Почему такое имя?!.. — в голосе спрашивающего послышалось возбуждение. — Муж из иудеев?

— Да нет.

— Тогда, наверное, больной...

— Возможно.

— Приводи его сюда. Я с ним поговорю.

— Он не пойдет... Он самолюбивый. Он считает, что весь мир должен крутиться вокруг него и его комплексов!

— Он что, пуп земли?

— Да. Пуп.

— Семь лет мак не родил, а голоду не было, — загадочно заметил невидимый. — Ничего. Прижала тоска безногого, на руках дополз...

— Скажите, — Валерия запнулась, — креститься надо справа налево или слева направо?

— Справа налево.

— А правда, что кроме постов есть еще и постные дни?

— Среда и пятница.

— Можно, я не буду есть еще в понедельник и вторник?..

* * *

— ...Все! — сказал Марксен, тряхнув головой. — На сегодня закончили.

Плеснул в стакан воды из графина, жадно отпил, так что вода залила рубашку и пиджак. За спиной его на доске был нарисован мелом автомат в разрезе. И император Николай Александрович задумчиво смотрел со своего портрета. Ученики, придавленные тем, что произошло с преподавателем, на цыпочках начали покидать аудиторию. Только одна крашеная с серьгой в носу, задержавшись у стола, тихонько спросила:

— А охотничьи ружья мы изучать будем? Или только одни автоматы?..

Марксен Иванович вздрогнул.

— Что... Что-нибудь не так?

— Нет. Все так, — сказала крашеная и ушла.

Учитель остался один. Поднялся со стула. Разминаясь, сделал несколько приседаний. Вдруг подпрыгнул. Ловко схватившись за косяк двери, подтянулся.

...Сбросив тоску-кручину, вышел на улицу Свободы, на ходу запахивая на себе тоненькую куртку.

Темнело. На пересечении Свободы и улицы Бородулина сидел цыганистый нищий. Но теперь он не побирался. Теперь он продавал. На асфальте перед ним лежало какое-то военное страшилище защитного цвета с черными пуговицами и меховой подкладкой. Которым сразу же заинтересовался проходивший мимо Марксен. Поднял с асфальта и обнаружил, что у продающейся куртки есть один существенный дефект. Подкладка ее оказалась отодранной. Более того, чуть ниже правого рукава Марксен Иванович нащупал застрявшую пулю. Но это его не остановило. Он снял свою обдергайку, положил у ног нищего, а сам напялил на себя зеленое страшилище.

Нищий осмотрел предложенный на обмен товар. Куртка Марксена ему почему-то понравилась, может быть, тем, что к ней был пришит фирменный лейбл.

Нищий кивнул, соглашаясь. Варзумов распрямил плечи и в своем новом приобретении гордо двинулся вперед.

* * *

Зашел в темный подъезд своего дома. Поднялся на второй этаж. Вдруг заметил, что дверь квартиры 81 приоткрыта... Но как только он поравнялся с ней, дверь захлопнулась, и его обдало ветерком затхлого потревоженного воздуха.

Марксен Иванович отпер свою квартиру. Поднял руку, приветствуя дежурившего в прихожей Радуева. С подполковником Жаровым поздоровался как-то по-особому. Ударил его по протянутой руке и молодцевато приложил ладонь к невидимому козырьку отсутствующей фуражки.

Колька беззвучно указал ему глазами на то, что происходит в комнате.

...Валерия Константиновна на коленях стояла на полу и била земные поклоны. Перед ней находился стул, к которому была прислонена картинка, вырезанная из старого «Огонька», — репродукция «Пустынника» художника Нестерова. Почувствовав чье-то присутствие за спиной, она встрепенулась. Быстро положила Нестерова в раскрытые страницы Библии и сомкнула ее, как сейф. Быстро прыгнула на спасительный диван.

— Одурела?.. — незлобиво спросил психолог.

Супруга, не ответив, громко задышала.

— Постеснялась бы... У нас ведь гости...

— Замолчи! — вдруг заорала Лера на всю квартиру. — Замолчи!!..

Посуда в серванте зазвякала и зазвенела. Но Лерка уже не могла остановиться:

— Не тебе, безбожнику, рассуждать об этом!.. Мне нечего стыдиться! Это ты постыдись!..

— А мне чего стыдиться?

— Своей бездуховности! Своего безверия!.. Господи, Боже мой!.. — ее всю перекосило, и она громко всхлипнула.

— Да, — согласился вдруг Варзумов. — Я не чувствую Бога, это правда. Хотя... Он, наверное, есть, просто я в него не верю. Что-то невидимое есть, это точно. Например, в квартире 81...

— Боже, Боже мой!.. — она заплакала. — Это все за мои грехи!..

— За какие уж такие грехи?.. — попытался утешить Марксен и нежно обнял жену за плечи.

— Я потеряла девственность в пятнадцать лет!.. — бухнула Лерка сквозь слезы.

У Марксена Ивановича отвисла челюсть.

— Ты мне раньше этого не говорила...

— Я стеснялась, — и жена, как рыба, вывернулась из его объятий.

— Кто... Кто это был?..

— Кандидат в мастера спорта...

— Какого вида спорта?

— По прыжкам с шестом.

Марксен Иванович схватился за голову.

— По прыжкам с шестом!.. Значит, он прыгал в трусах с шестом? Перед глазами чужих людей?..

Обреченно замолчал...

— Но хоть плавки он под трусы поддевал?

— Поддевал, не поддевал... какая разница?

— Разница большая. Но вообще-то... Другие теряют девственность в четырнадцать с половиной... И ничего. И все как с гуся вода...

Он как будто смягчился.

— Это кто теряет?.. — с подозрением спросила Лерка.

— Кто?.. Не важно. К слову...

— Так, — роковым голосом произнесла жена, как будто услышала страшную тайну. — И ты не хочешь покаяться?

— Да в чем? В чем мне каяться?!.. — потерял он терпение.

— В своей бездуховности!.. В том, что мы купаемся в комфорте, когда народ голодает!.. Покайся, скорее покайся! Каждый день может оказаться последним!..

— И это, по-твоему, комфорт? — и Марксен Иванович в веселом удивлении обвел рукой обстановку. — А по-моему, заурядная дыра!..

— Комфорт, комфорт!.. Мы, во всяком случае, не сосланы, как декабристы, или как Иоанн Златоуст!..

— Насколько я знаю, — осторожно сказал муж, — Иоанна Златоуста сослали в Пицунду.

— Не трепли своим поганым языком!.. — взвилась ракетой Лерка. — Это была духовная Пицунда, духовная тюрьма!.. Вот что это было!

— А я, быть может, и согласился. Согласился бы на такую тюрьму! Все-таки тепло и море... — он нежно взял жену за руку.

Она в бессилии заскрежетала зубами.

— Ну Лера... Лерочка, успокойся. Это я так... Несерьезно... — когда жена злилась, Марксена Ивановича охватывало возбуждение.

Он поцеловал Леру в шею. Она застонала, как будто смирившись... Быстро стал расстегивать на ней кофту. Повалил на диван, подмяв под себя.

Лерка истошно заорала. Марксен, растерявшись, отпрянул назад...

— Три месяца мы не спали, три месяца!.. И когда я поверила, он вдруг захотел! Захотел!!.. — и Лерка сатанински рассмеялась. — Педераст!.. — крикнула она, с удовольствием плюнув мужу в лицо.

Марксен Иванович поднялся на ноги. Стер рукавом слюну. Одернул преподавательский пиджак. И, будто ничего не случилось, пошел на кухню.

— ...Чифиря плеснуть? — спросил сочувственно Жаров.

Он сидел на кухне один.

— Плесни.

И Марксен подставил чашку под черную струю.

— Это перед месячными, — предположил подполковник. — Перед месячными все бабы злые.

— Она всегда такая была...

— А ты ремня не пробовал?

— Не поможет.

Колька пожал плечами.

— Мы завтра уходим. Если в эту ночь не придет, то точно уходам.

— Кто не придет? — осторожно спросил Марксен, почувствовав, что тайна наконец-то выплывает наружу.

— Он.

Подполковник, вынув из коробка спичку, начал ковыряться в своих зубах.

— А почему о н должен прийти?..

— Там для него кукла, — и, чувствуя недоумение хозяина, пояснил: — Наживка, по-вашему.

— А что за наживка?..

— Коробка, — пробормотал Жаров, с интересом взглянув на Марксена. — Придет и возьмет...

— Коробка... Как это я сразу не сообразил? Ведь просто...

— Просто, — согласился Колька, еще раз внимательно посмотрев на хозяина.

— А какой он?

— Какой?.. Обычный. За сорок. Шрам на правой щеке... Не пытай. Я ведь при исполнении.

— Жалко, — сказал Марксен. — Жалко, если он все-таки не придет.

— Еще как, — согласился Жаров. — Ладно. Спать иди. Стрельбу услышишь, не пугайся...

— Не буду. Может, мне с Радуевым подежурить?..

— Без надобности.

Жаров, сковырнув с зубов кусочек мяса, сплюнул его в тарелку.

Варзумов возвратился к жене.

Она лежала, натянув одеяло до подбородка. Когда он сел на диван, Лера вдруг скинула одеяло к своим ногам.

Под одеялом она была совершенно голой. Тело ее светилось в темноте, как у девочки.

— Спокойной ночи!.. — равнодушно пожелал ей Марксен.

Не снимая рубашки, лег на бок и тут же провалился в глубокий сон.

* * *

— А ведь Бог меня услышал! Даже через художника Нестерова услышал... И мне стало страшно. Страшно оттого, что Он есть и каждый может к нему обратиться!...

Шум и грохот пробудил от сна Марксена Ивановича. Еще не разлепив как следует глаз, он пошел на кухню и увидел быстрые военные сборы. Мойсейка с Оноприенко грузили в спортивные сумки оружие и нехитрый бытовой скарб, которые они принесли с собой. Жаров утюжил щеки электробритвой «Филипс».

— Так и не пришел?..

Колька отрицательно мотнул головой в ответ.

— Прощаться давай...

Подполковник обрызгал щеки французской туалетной водой.

Марксен Иванович тяжело опустил голову. Так стоит юная невеста, сраженная известием, что у ее жениха есть жена и трое детей.

Колька подошел к хозяину и крепко обнял за талию, так, что кости затрещали. Приподнял над полом, встряхнул, как κντεκ, и поставил обратно.

— Как мне найти вас... если он придет?

— Мы тебя сами найдем.

— ...вещи собраны, — доложил Оноприенко.

— Уходим, хозяюшка!.. — прокричал в комнату подполковник. — Если что не так, не взыщи. Служба такая!

— Может, бутерброды сготовить? В магазинчик сгонять?.. — стал навязываться Марксен.

— Бывай, папаша, — и Оноприенко крепко пожал ему руку.

— Мне у вас очень понравилось, — сообщил Миша тонким голосом. — Всего вам доброго.

Хозяин, расчувствовавшись, поцеловал смазливого лейтенанта сначала в щеку, а потом в губы. Миша покраснел.

— Га!.. — по обыкновению сказал Радуев, выражая этим свое прощание.

— Коврик не забыли? — участливо осведомился Марксен, имея в виду атрибут культа, на котором молился чернобородый капитан.

Радуев обворожительно улыбнулся.

— Ну... с Богом!.. — глаза Марксена задержались на железных пуговицах подполковника Жарова.

Колька, перехватив взгляд, все понял. С мясом оторвал пуговицу от своей куртки и положил металл в раскрытую теплую ладонь хозяина.

— По коням!.. Э-эх!..

Они с шумом выкатились в коридор. Раздался топот тяжелых ног. Внезапно кто-то из них засмеялся. Кажется, Жаров. И трое других подхватили, усиливая, этот и без того отчаянный смех.

Марксен подошел к окну. Увидел, что во дворе стоит армейский грузовик. Через минуту показались бывшие постояльцы, веселые и возбужденные. Покидали в крытый кузов вещи, сами залезли в него, причем Миша это сделал последним и не очень удачно. Нога его сорвалась, и только сильные руки товарищей затащили его наверх в машину.

Грузовик медленно отвалил.

Марксен Иванович отупело сел на стул посередине темной комнаты. Он был в нокдауне. Траектория движения оказалась потерянной.

Лера же, напротив, встрепенулась, ожила.

— Опаздываю!.. Уже полдесятого!.. Слава Богу! Слава Богу!..

Не скрывая радости, крестясь и причитая, начала вытряхивать из шкафа вещи. Скинула с себя ночнушку. Напялила какую-то белую комбинацию. Вытащила скомканный бюстгальтер, понюхала его и с отвращением запихнула в глубину ящика.

— Как ты думаешь, можно мне без лифчика или это неприлично?..

— Да, — отрешенно вымолвил Марксен.

Она, расценив это «да» в положительную для себя сторону, быстро нацепила белую блузку.

— Не очень мятая, как ты считаешь?..

— Нет.

— А воротничок?.. Воротничок не засален?

— Да.

— Да?!..

— Нет. Безусловно, нет.

— У меня сегодня три пары. Так что буду не поздно. Прощай, — промолвила она с набитым ртом. — Дас медхен, дер кнабе, ди киндер...

Продолжая бормотать под нос немецкие слова, накинула на плечи пальто и, схватив сумку, оживленно выскочила на лестничную площадку.

Хлопнула входная дверь. Марксен Иванович остался один. В полной тишине.

Сначала он сидел, раскачиваясь, на стуле. Потом решил предпринять некоторые необходимые шаги. Пошел в прихожую, вытащил шнурок из старого ботинка. Продел его в железную пуговицу со звездой, которую подарил ему Колька...

Получился вполне приемлемый медальон. Марксен Иванович повесил его на впалую грудь. Пройдя в ванную, осмотрел себя в зеркало.

Медальон ему понравился. А вот в собственном лице что-то насторожило. Не мешки под глазами, не трехдневная щетина, а что-то другое. Он вдруг понял, что ёжик волос на голове стал слишком длинным.

Психолог выдавил из тюбика в стакан крем для бритья. Плеснул туда воды и взбил пену помазком. Намазал пеной голову. Взяв в руки безопасную бритву, начал брить себя наголо морщась от боли.

Через несколько минут дело было завершено. Смочив череп струей из-под крана, Варзумов обнаружил на пальцах кровь. Оказывается, он сильно расцарапал кожу головы старой бритвой. Пригляделся в свое отражение. Действительно, голова была в красных подтеках. Марксен взял с полки зеленку и обмазал пробкой царапины. И только теперь понравился сам себе. Череп был лыс. Более того, его вызывающе бороздили ярко-зеленые полосы.

Почувствовав прилив сил, Марксен Иванович решил действовать. Напялил военную куртку и вышел из квартиры вон.

* * *

Проходя мимо двери с номером 81, он, не удержавшись, пнул ее ногой.

Вышел на улицу. С удовольствием отметил, что прохожие шарахаются от него. Наверное, из-за зеленой головы. Было тепло и мокро, поэтому Варзумов шел без шапки.

На уклоне улицы Свободы, там, где асфальт начинал разгоняться, чтоб прыгнуть к Волге, располагался городской рынок. Сначала его называли колхозным, но, когда прежняя система пала и окочурилась, власти решили обозвать его по-старинному «Мытный». Находился рынок в обширном дворе, загороженном с четырех сторон двухэтажными кирпичными дореволюционными домами.

На улице обычно торговали старушки из близлежащих деревень, да испитые рыбаки сбывали за бесценок выловленных из реки лещей. Но в крытом зале собиралась публика посолидней, да и продавали здесь уже всякую всячину — подпорченные тропические фрукты, сыры и колбасы, привезенные из Москвы, синих кур с местной птицефабрики и фирменный китайский ширпотреб.

Марксен Иванович зашел в арку, ведущую в торговый ряд. Под ней какой-то мужик играл на трофейном немецком аккордеоне «Гордого "Варяга"». Марксен остановился рядом с ним и начал внимательно слушать.

Мужик сбился. Не завершив куплета, начал играть его по новой. Но опять не докончил. Спросил с подозрением:

— Чего смотришь-то?..

Психолог снисходительно потрепал музыканта по щеке, даже ущипнул, прихватив кожу пальцами. Пошел на рынок. Чуть сутулясь. Глядя исподлобья сквозь свои очки.

Осмотрел торгующих старушек. Тронул ботинком сантехническое барахло, продающееся прямо на земле. Направился в крытый зал.

Сначала он проинспектировал молочный ряд. Продавщицы под его внимательным взглядом как-то никли, стушевывались. Он попробовал пальцем сметану, обтерев мизинцем край наполненной банки. Женщина в нечистом переднике хотела крикнуть что-то осуждающее, уже и рот раскрыла, но он опередил ее:

— Все в порядке, мать! Все путем!..

И она отстала.

После этого Марксен Иванович двинулся в тропики. К фруктам, что были навалены на лотках. Остановился перед спелыми разрезанными гранатами, которые блестели зернышками, как красная икра. Взял половину и смачно ее откусил.

— Что делаешь, а?.. Что делаешь?!.. — возмутился было смуглый хозяин, но осекся.

Потому что Марксен поглядел на него в упор. Глаза в глаза. По подбородку его текли бордовые гранатовые струи. Зеленка на голове обещала скорую весну.

— Чем-то недоволен?.. — спросил он, не понимая.

Смуглый сдержался. Смолчал. Его сосед что-то шепнул ему на ухо, и они с опаской уставились на Марксена.

А тот сделал следующее. Выжал из граната оставшийся сок на прилавок и припечатал кожуру с маху, как на почте ставят штамп.

Пошел дальше.

Во фруктовом ряду народу было немного, и Марксен приковывал к себе всеобщее внимание. За ним увязался попрошайка лет пяти. Цеплялся руками за штаны и что-то неразборчиво пищал.

Марксена Ивановича заинтересовали крупные зеленые яблоки, лежавшие на лотке египетской пирамидой.

Он взял одно из них. Повертев в руке, отдал малышу в ногах.

— Может, еще банана?.. — услужливо предложила продавщица, потому что слух о странном покупателе пошел уже гулять по рядам.

Марксен шумно задышал через нос.

Истолковав этот звук как строгость, но строгость, побудительную к добрым делам, хозяйка сама отдала банан попрошайке.

Варзумов кивнул.

— Делитесь, — пробормотал он глубоким утробным голосом. — Делитесь с ближними, и воздастся вам.

Решил, что на этом достаточно, что из павильона можно уходить.

Рядом с торговыми рядами располагалась тесная пивнушка, переоборудованная под кафе.

Марксен Иванович зашел туда и осмотрелся.

В грязноватом тесном зале не было никого. За прилавком стоял долговязый молодой человек с подбитым глазом.

— На все, — приказал ему психолог, выгребая из кармана мелочь. Бармен с отвращением посчитал медь. И дал, как просили, на все — то есть налил пива в маленький пластмассовый стаканчик.

Марксен сел в темный угол, так, чтобы видеть перед собой весь зал. Но пить все сразу не стал. Решил растянуть удовольствие. Сделал маленький глоток и уставился в стаканчик. Со стороны казалось, что он думал о своих суровых делах. На самом деле он не думал, а просто ощущал себя мужчиной.

...В бар заскочили трое. В коже. Без высшего образования. С незаконченным средним. Качки.

— Это ты сейчас гастролировал? — душевно спросил с бычачьей шеей.

Марксен Иванович заглянул в свой стакан и поддел оттуда невидимый волосок.

— Ты гастролировал, сука?!.. — закричал бычачий, причем бармен, услышав крик, сразу же ушел куда-то по своим делам.

Варзумов положил на стол правую руку. Громко выдохнул через нос.

— Плати за гранат, сука!!..

Марксен Иванович положил на стол левую руку. Крепко сжал свой стаканчик. Пластмасса треснула, и пиво вылилось на стол.

— Это не сука, — вдруг прошептал второй с опаской.

— Как не сука?! Как?!.. — задергался и завизжал бычачий.

— Не сука. Это, кажись, Жора Песочинский... — второй внимательно вгляделся в психолога.

Тот вдруг широко улыбнулся, обнажив крепкие вставные зубы.

— Ты что, правда, что ли, Жора? — в замешательстве спросил бычачий.

— Жоре Песочинскому порвали очко, — хрипло сказал Марксен.

Они слегка оторопели.

— Кердык Жоре Песочинскому. Безутешная мать рыдает на свежей могиле, — и Марксен Иванович поднялся из-за стола. — А я не Жора Песочинский. Слышишь, тварь?! Я — Марксен Иванович Варзумов. Исполняющий обязанности доцента. И ты, тварь, надолго меня запомнишь!..

— ...на тебе! — в руке бычачьего мелькнуло короткое лезвие.

Он метил в глаз, но Марксен вовремя отпрянул, и финка чиркнула ему по щеке.

Брызнула кровь. Двое сгребли бычачьего в кулек и быстро вытащили на улицу.

Кровь залила воротник куртки. Варзумов, прижав носовой платок к щеке, подался прочь из заведения.

* * *

— ...ты, наверно, не здешний? — спросил хирург.

Он только что сделал заморозку и готовился зашить рваную щеку.

— Нездешний, — согласился Марксен. — Моряк с Онеги. Слыхал про такое местечко?

— Где это? — поинтересовался врач.

— На Севере. В Онежском крае... Там меня каждая собака знает.

Хирург уважительно хмыкнул и начал зашивать порез. Марксен Иванович поморщился. Было не то чтоб больно, но неприятно.

— И как у вас жизнь?..

— У нас на Онеге закон один — «человек за бортом», понял? Услышим: «Полундра, братва! Человек за бортом!..» — придем на помощь, вытащим из воды. У вас здесь не так...

— Не так, — согласился хирург. — У нас — каждый за себя.

Окончив штопку, он открыл журнал.

— Через неделю снимем швы. Как звать?..

— Жора Песочинский. Спросишь — расскажут. Бывай здоров, док! Не кашляй.

И Марксен Иванович потрепал врача по плечу.

...Вышел из травмопункта, обнаружив, что убил еще один день.

Темнело. Варзумов запахнул на груди военную куртку и направился домой. С сознанием выполненного долга.

* * *

Однако, войдя в знакомый двор, где черный угольный шлак путался с белым снегом, где мусорные баки выгребались только раз в месяц и были вечно переполнены, где... В общем, что-то странное он обнаружил. Причем не осознал, не осмыслил это странное. Лишь зацепил глазом.

Во дворе стояли несколько старушек и суеверно крестились, задрав головы на колокольню. Марксен машинально посмотрел туда же. Черная молчаливая колокольня, не подававшая признаков жизни почти сто лет, как будто ожила. Внутри нее был виден блуждающий свет, какие-то огоньки, которые то замирали, то возгорались с новой силой, перемещаясь по периметру темной площадки.

Ничего не поняв, Марксен Иванович поспешил к себе... Дверь его квартиры оказалась незапертой.

— ...Боже Спасителю наш, изволивый под сень Закхееву выйти, и спасение тому и всему дому того бывый: Сам и ныне зде жити восхотевшия, и нами недостойными мольбы Тебе и моления проносящие, от всякого вреда соблюди невредимы, благословляя тех зде жилище...

По комнате ходил низкорослый человек в камилавке и с кадилом, из которого валил душистый дым. У окна, опустив головы, стояли трое. Одна из них — Лера, в платочке и в строгом черном платье. Двое других были Марксену неизвестны — круглая низкорослая старушка, похожая на воробья, и старичок в тренировочных брюках, чрезвычайно худой и древний.

Человек в камилавке обдал хозяина дымом и, продолжая читать молитву, начал кадить по углам.

Марксен проскочил к жене.

— Кланяться надо, — заметила она раздраженно, — когда тебя обдают дымом!..

Тут все трое и поклонились, потому что священник направил па них кадило.

Поклонился и Марксен Иванович. Поклонился машинально, вместе со всеми.

— Валерия... Свечу давай, свечу!.. — сказал священник быстро.

Был он подвижным и худым, небольшого роста с веселыми и черными глазами. Короткая седая бородка клинышком, но сам не старый. Может, помоложе Марксена Ивановича. И какого-то деревенского мужичьего вида.

Лера подала ему зажженную свечу с подоконника. Священник встал на стул и нарисовал копотью маленький крест нац входной дверью.

— Ну вот и все, — пробормотал он, слезая. — Дом освящен.

Лера низко поклонилась ему и страстно поцеловала маленькую руку.

Хозяина это сильно смутило. Он хотел воспрепятствовать, шагнул к жене... Священник в это время поднял крест. И резко приложил его к губам Марксена Ивановича. Тот поцеловал, потому что ничего не оставалось делать.

— А ты, наверно, муж и есть? — спросил батюшка весело.

— Допустим. А вы?..

— Протоиерей Михаил Воронцов. Будешь звать меня просто — отец Михаил.

— Варзумов... Марксен. И. о. доцента...

— Какой ты Марксен? Пса своего назови Марксеном. Ты хоть крещеный?

— Неизвестно...

— Я буду крестить тебя как Марка, — весело сказал отец Михаил.

Здесь в квартире возник еще один, молодой, в черном подряснике.

— Кладка колокольни в удовлетворительном состоянии, — отрапортовал он. — Кирпич цел. Но штукатурить придется.

— Значит, можно собирать подписи?.. — обрадовалась Лера.

— Собирай, коли желание есть.

— Что здесь происходит?!.. — спросил Марксен Иванович роковым голосом.

Но ему никто не ответил.

Священник начал прощаться. Подставив старушке крест для поцелуя, прокричал в ухо:

— Веди себя хорошо, Пелагея! Приуготовляйся к соборованию и ни о чем не беспокойся!..

— Достославен град Новый Иерусалим, — пробормотала вдруг старушка, — и всяка тварь и целовеце, его населяющие!..

— ...А ты, Иаков, постирайся, — строго приказал он очкастому старику. — Будешь жить теперь в приличном доме, и нехорошо тебе смердеть попусту.

Старик низко поклонился ему в ноги.

— Ну, прощайте, мои дорогие. И да хранит вас Бог!..

Отец Михаил сотворил в воздухе крест. Молодой подал ему длинное до пят пальто, и они вместе ушли, тихонько прикрыв за собой дверь.

Марксен Иванович обессиленно рухнул на диван, потому что ноги ему отказали.

Он видел, как старичок, называвшийся Иаковом, подошел к серванту. Приложил ухо к дереву, будто прислушиваясь. Потом поцеловал обшарпанную полировку, поклонился до земли, прошамкав:

— Здравствуйте, товарищ сервант.

Двинулся к книжной полке. Вытащил наугад «Я и Оно» Зигмунда Фрейда. Поцеловал корешок со словами:

— Здравствуйте, товарищ книга!..

— Вы к нам надолго? — спросил Марксен у Пелагеи.

— Достославен святой град Петров, — распевно произнесла старушка, — целовецы, рыбы и всяка живая тварь при нем...

— Она ничего не слышит, — пояснила Лера и прокричала: — Не волнуйтесь, матушка Пелагея! Никто вас отсюда без моего согласия не выселит... Они бездомные.

— А почему они не могут жить при церкви?

— Потому что у нас в городе нету церкви. Есть молельный дом. Тесный. И в нем, к тому же, устроен капитальный ремонт.

Старичок между тем подошел к зеркалу, поцеловал его и поклонился со словами:

— Здравствуйте, товарищ старик!..

— Ты знаешь, что раньше было в нашем доме? — спросила между тем Валерия.

Марксен Иванович застонал.

— Вот именно! — прикрикнула на него супруга, — вот именно! Этот дом принадлежит церкви и только ей! Я жизнь свою положу на это!.. — фанатично произнесла она.

— Нас же всех выселят на улицу, — догадался об ее плане Варзумов. — Всех! Как только здесь начнется служба, мы все окажемся на паперти!..

— Нам при выселении должны предоставить жилплощадь... И не прекословь! — топнула она ногой. — Не прекословь!..

Марксен в отчаянии обхватил голову руками.

— Матушка Пелагея! Дядя Яша!.. Прошу на кухню чай пить!.. — пригласила их Лера. — Если хочешь ужинать, присоединяйся, — разрешила она мужу.

Тот, промолчав, пошел в прихожую.

— Кстати... А что у тебя со щекой?

Марксен Иванович не ответил.

* * *

Он ворвался в уже знакомое отделение милиции. Как лев ворвался.

— У меня в квартире опять посторонние люди!..

Дежурный, вздрогнув, пробудился от сладкой дремы.

— Πопы... с бомжами! Я не выдержу! Я больше так не могу...

Дежурный внимательно вгляделся в лицо посетителя.

— Какие попы?..

— Седобородые. Понимаете, это моя квартира! Моя! И я не хочу ее ни с кем делить!..

— Угу, угу, — кивнул головой милиционер и перевел взгляд на фотографию, стоявшую перед ним.

Вернее, не на фотографию, а на фоторобот некоего неизвестного гражданина, причем ксерокопированный. На фотороботе было трудно что-либо понять. Единственно, что бросалось в глаза, это то, что предполагаемый преступник — мужчина с изуродованной правой щекой.

— Понимаете, голубчик, — объяснялся между тем Марксен Иванович, — я сам не против веры. Более того, я веротерпим. То есть уважаю чужие взгляды, всякие завиральные идеи и так далее... Но я просто хочу побыть в трусах! Побыть в одних трусах в своей собственной квартире, на законно принадлежащей мне жилой площади! Вот вам, например, хочется ходить в трусах по комнате?

— Безусловно, — согласился дежурный, снова переведя взгляд на фоторобот. — Я и хожу.

— Это и есть социальное неравенство! — вспылил Марксен. — Одним дано ходить в трусах по квартире, а другим не дано!.. И что мне теперь делать? Окончить жизнь самосожжением?..

Вид его был дик и экзотичен. Мало того, что обритую голову пересекала зеленка, но еще и из наскоро зашитой щеки торчали нитки. Как из ботинка торчали.

— А вы давно повредили себе щеку? — заинтересовался вдруг дежурный.

— При чем здесь это? Я говорю вам о приватной жизни, о ее маленьких радостях... А вы говорите мне о какой-то щеке!..

— Церковь у нас отделена от государства, — лениво сказал милиционер. — А по поводу бомжей... Можно их, конечно, шугануть.

— Да не в бомжах дело, не в бомжах! Дело в принципе. Э-эх, да вы, я вижу, тупой... Человеку жить негде! Разве что в квартире 81! Вот-вот... Там самое место!..

Марксен Иванович безнадежно махнул рукой и ушел, опустив свою бритую голову....

Дежурный, взяв карандаш, нарисовал в журнале цифру 81 и поставил два жирных восклицательных знака.

Толпа согнанных крестьян. Гитлеровцы — пешие и конные. В глубине — столб виселицы. Головы крестьян вытягиваются. Они встречают появление Зои глухим, сразу стихающим гулом.

Офицер, командующий казнью, возвышаясь у виселицы, жестами приказывает расширить круг. Солдаты пятятся. У виселицы образуется пустота.

Зоя стоит, поддерживаемая двумя солдатами, и напряженно глядит туда, где свои — русские люди. Цепочка солдат вокруг виселицы. Офицерская группа.

Офицер с фотоаппаратом около Зои. Он выбирает позицию, перебежав с одной стороны на другую.

Толпа крестьян, окруженная солдатами.

Офицер, выбрав позицию, делает жест солдатам, поддерживающим Зою. Они, отступая, оставляют Зою. Она пошатнулась, но устояла.

Группа крестьян.

— Господи! Господи!.. — вздрагивает старуха.

Совсем просто, как будто говоря о самых обычных делах с добрыми друзьями, Зоя тихо, но ясно говорит:

— Что вы такие печальные? Что невесело смотрите? Все кончится хорошо. Обязательно хорошо.

Солдат, подскочив к Зое, пытается зажать ей рот. Палач берется за веревку, уперся кованым башмаком в ящик.

Вытянувшись на носках, обеими руками из последних сил раздвинув петлю, крикнула Зоя:

— Прощайте, товарищи! Сталин придет!

Еще звенит ее голос, но кованый башмак уперся крепко: ящик с глухим стуком падает на землю.

Марксен Иванович проснулся от звонка в дверь. Он спал в эту ночь на кухне, на полу рядом с газовой плитой. Правда, спал на матрасе, в пижаме спал, и было не так уж неудобно, единственно, что непривычно. По голосам в прихожей понял, что это, скорее всего, пришел священник. В комнате раздался какой-то стук, заголосила матушка Пелагея, на этот раз про святой Константинов-град..

На кухню заглянул бодрый отец Михаил.

— С добрым утречком. А ты еще не вставал, лежебока?.. — он протянул свою руку, и Марксен, встрепенувшись, поцеловал ее.

Поцеловал, подчинившись.

Священник мелко перекрестил его бритый череп.

— Вставай пораньше. Кто рано встает, тому Бог подает... Держи, — и протянул хозяину тетрадный листок, исписанный мелким почерком. — Я тебе выписал утренние молитвы. Будешь читать на пустой желудок. А вообще, купи молитвослов.

— А вы-то... Вы-то что будете у нас делать? — спросил Марксен, пряча листок в кармашек пижамы.

— А мы будем Пелагею соборовать. Ты, кажется, против?..

— Да нет... Отчего же, — смутился хозяин, — Я тут хотел задать вам пару вопросов. Про веру...

— Ну вот. Камень возопил, немой заговорил, и корова слово сказала...

Отец Михаил поставил свой потертый портфель на кухонный столик, сам опустился на табуретку:

— Спрашивай, Марк. Спрашивай...

— Жена говорит, что мне надо покаяться. Что каждый день может стать последним, так?

— Так. Но про последний день никто не знает. У смерти есть достоинство. Ее заслужить надо...

— Что это значит? — не понял Варзумов. — Смерть... это награда, что ли?

Священник весело кивнул.

— Я этого не понимаю.

— Правильно. Рано тебе это понимать. Ты начал о покаянии... Продолжай!

— Мне не в чем каяться! — бухнул Марксен Иванович.

— У тебя что, нет грехов?

— Грехи, конечно, есть, но я не знаю, какие.

— Гордыня?..

— Нет.

— Зависть?

— Нет.

— Злословие?

Марксен Иванович мотнул головой.

— Чревоугодие?

— Нет.

— Похоть?

— Какая там похоть?.. Я забыл, когда в последний раз спал с женой.

— Черные мысли на душе?

— Мыслей вообще нет.

— Так ты, Марк, верно, святой, — предположил отец Михаил.

— Да не святой я, не святой! В Бога я не верю... Хотя знаю, что он есть.

— Абсурд. Знаешь, что есть, но не веришь. Как такое может быть?

— Я Бога ни разу не видел.

— А кита ты видел?

— Нет.

— Тогда, значит, и кита нет.

Дверь на кухню отворилась, и в нее просунулась голова молодого служки, того самого, что исследовал накануне старую колокольню:

— У нас все готово, отец Михаил.

— Через пять минут, — и священник прикрыл дверь. — Нескладно у тебя, Марк, получается. Будто ты и не и. о. доцента...

— Но я не знаю, что такое Бог! Не знаю, что значит жить с ним... Или без него.

Отец Михаил тяжело вздохнул.

— Расскажу я тебе притчу. Автор ее — великий грешник. Много книжек про всякое написал, а верное слово сказал лишь раз. Слушай.

Он рассеянно поглядел в окно, глотнул воздуха и начал:

— Один раз задумались рыбы, что такое вода. Начали спрашивать друг у друга: «Что такое вода? Где это?..» Никто не знает. И никто не ответил, только пузыри пускали... Наконец прослышали, будто в Каспийском море, на краю земли живет одна мудрая рыба, которая все знает. Поплыли к ней, долго плыли, больше месяца... Прибыли и спросили: «Рыба, ты, говорят, все знаешь. Скажи нам, что такое вода?..» Мудрая рыба задумалась и промолвила: «Я не знаю, что такое вода. Но, говорят, когда нашу сестру вытащат за губу на берег, то каждая узнает, что такое вода...».

И отец Михаил весело рассмеялся своим же словам.

Психолог помрачнел.

— А что с ним потом стало?

— С кем?

— Да с автором. Кто эту притчу придумал...

— Судил его Господь, — здесь отец Михаил снизил голос и перешел почти на шепот. — На одну чашечку весов положил все его сочинения, томов двадцать-тридцать... А на другую — один маленький рассказец, который я тебе рассказал... Что перевесило, как ты думаешь?

— Рассказец!.. — крикнул Марксен в возбуждении.

— Вот именно. Совсем коротенький. На четверть страницы, — и священник нежно взял хозяина за руку. — И был прощен еретик... Только ты никому об этом не говори, — добавил он с опаской. — Особо нашему правящему архиерею. А то турнут меня...

Поднялся. Весело подмигнув Марксену, скрылся в комнате. Через минуту оттуда раздалась молитва на освящение елея. Ее не понял Варзумов, но разволновался, натянул на себя военную куртку и ушел из дома.

* * *

На этот раз он шагал целенаправленно, твердо зная, чего хочет. На пересечении Бородулина и Свободы сидел его добрый знакомый, цыганистый нищий. На тротуаре перед ним была разложена бывшая куртка-ветровка Марксена Ивановича, которая продавалась, но которую, судя по всему, никто не покупал.

Марксен подошел поближе, поднял ее с асфальта и отряхнул. Поглядел с разных сторон, вертя в руках. Собственная вещь ему понравилась. Он снял с себя зеленое чудовище на меховой подкладке и положил у ног цыгана. Надел ветровку, затянув молнию до шеи... Нищий кивнул, согласившись с таким обменом.

У ног его Марксен Иванович обнаружил старый замусоленный молитвослов карманного формата. Отдал за книгу серебряную монетку. Довольный, покинул торжище.

* * *

— ...древле... убо... от не сущих... создавай мя... и образом Твоим... Паки мя... возвратимый в землю... От неяже... взят бых... Я ничего, — с тоскою сказал он, — я ничего не понимаю!..

Схватился за голову.

— Хоть ты бы мне объяснила, что здесь написано?!..

— А что? — спросила Лера, перекусывая нитку.

Она сидела с ногами на диване и при свете настольной лампы вышивала что-то на своем белом платочке.

— Ну, например, «отнеяже», что это такое?..

— Отнеяже... — Лера задумалась. — Я еще не знаю всех молитв... Не знаю, что ты читаешь.

— А «паки»? Это же совсем простое слово!

— Не знаю. Не помню.

Жена перекусила нитку и разгладила платок. Оказывается, она вышила на нем маленький крестик.

— Как можно читать и не понимать?..

— Мне не нужно все понимать, — осторожно сказала Лера, — Моя бабушка-еврейка в детстве пела мне колыбельную... Грустную... М-м-м... У-у... — она постаралась напеть, сбилась и пояснила. — Я ничего не понимала, но засыпала сразу. И здесь то же самое, я так думаю.

— Но ведь надо запоминать молитвы, ведь так?

— Ну да.

— А как можно запоминать, не вникая в смысл? Нет. Что-то здесь не то, — и Марксен Иванович закрыл молитвослов. — Скрывают от нас Бога. Маскируют.

— А ведь тебе не это нужно, — вдруг проницательно заметила супруга. — Тебе хочется не молитвы учить, а чтобы все оставили тебя в покое.

— Возможно... — подтвердил психолог.

— Чтобы ты ходил здесь кум королю... В пижаме. Небритый. С немытой шеей. Не прочтя ни единой книги за десять лет, не написав ни единой строчки... Сушил бы носки, чтоб не пахли, на батарее, складывал бы грязные сорочки в бак для белья, а потом бы опять их брал оттуда и носил бы как чистые...

— Так постирай! — воскликнул Марксен. — Постирай эти сорочки!..

Лера прищурилась. Заметила, что из его зашитой раны торчит кусок нитки.

— Ты похож на антихриста...

Он перехватил ее взгляд, понял, на что она смотрит. Взял зеркало в руки, увидал эту злосчастную нитку. Срезал ее ножницами.

— Должно быть что-то еще, кроме сорочек и стирки, понимаешь? — пояснила супруга. — Что-то еще, кроме этого...

Однажды в далеком детстве я нашла во дворе полумертвого больного скворца и принесла его домой. Положила в коробку с ватой и поила водой через пипетку... Тогда у нас в доме жила нелюбимая мною тетка и тяжело болела. И так получилось, что скворец и тетка умерли почти одновременно, с разницей в один день. Я горько плакала. И мать подумала, что я плачу по своей тетке... Однажды я ей это сказала. Призналась, что на тетку, мне, в общем-то, наплевать, а переживаю я из-за мертвой птицы... Моя мать очень странно на меня посмотрела, не сказав ни слова. Этот взгляд я запомнила на всю жизнь.

— И долго к нам в дом будет ходить отец Михаил? — перевел Варзумов разговор.

— Он что, тебе не нравится?

— Да не в этом дело, нравится — не нравится... Надеюсь, он не будет вести в этой комнате утренние и вечерние службы?

— Пока не будет. Проведет еще два соборования.

— Почему два?

— Дяди Яши и мое...

— Зачем?! Зачем тебе собороваться? Ты что, умирать собралась?!..

— Кто знает, — пробормотала Лера, — когда наступит смертный час...

— Да разве в этом дело?! Разве в этом, чтоб лоб себе разбивать?!.. По-моему, лучше сказать ласковое слово, приготовить обед... Нет, что-то здесь не то!

— Две тыщи лет люди лоб себе разбивают, а мир стоит! — возразила она. — А службы здесь все равно будут. Дом обязательно возвратят церкви. Отец Михаил предполагает, что наша квартира устроена в алтарной части храма...

— Ты знаешь, что сказал двоечник Юдаев учительнице пения? — спросил вдруг Марксен Иванович.

— Кто такой двоечник Юдаев?

— Мой школьный приятель. Он сказал: «Кончай концерт! Китайцы близко!» Кончай концерт, Лера. Кончай!..

Нет, я недооценила решительности своего бывшего мужа. После этого разговора он и придумал ситуацию с квартирой. Придумал специально, чтоб задушить наш приход...

...Дежурный по отделению милиции набрал телефонный номер и по-деловому представился в трубку:

— Старшина Ермолаев из 32-го отделения. Только что приходил Варзумов с Бородулина, 7. Он говорит, что в квартиру 81 кто-то звонил. Какой-то мужчина со шрамом на щеке. Ясно. Понял.

И положил трубку на рычаг.

Отец Михаил совершал таинство соборования над дядей Яшей, когда во входную дверь позвонили. Марксен, сидевший на кухне, побежал открывать. На пороге стояли его друзья. В камуфляжной форме. Решительные и закопченные. Закопченные в боях. А решительные — от своей собственной силы.

— Там!.. — только и смог выговорить Марксен.

Показал кривым пальцем на отца Михаила и почти что упал в распростертые объятия подполковника Жарова.

— Бардак? — спросил Колька по-деловому.

— Полный, — подтвердил хозяин.

— У двери!.. - Коротко скомандовал Жаров Радуеву.

Вчетвером они прошли на кухню и прикрыли за собою дверь.

Марксен радовался, как ребенок.

В мiciцi июлi выпала пороша

Тим дiд бабу полюбив, що баба хороша...

— запел вдруг он и пустился в пляс посередине кухни. Однако его танец не произвел на военных должного впечатления.

— Отставить слюни! — приказал Жаров. — Докладывай!

Марксен Иванович, не дотанцевав коленца, застыл с поднятой ногой. Оноприенко и Жаров выглядели суровыми. Даже Мойсейка смотрел как-то мрачно.

— Вот. Сами видите. Служители культа. Пришли и не уходят.

— Какие это служители? Это ж отец Михаил, — пробормотал подполковник, будто одно исключало другое.

— Именно. Отец Михаил...

— Я его знаю. Он крестил моего племянника, — объяснил Колька.

— Гарный батюшка, — одобрительно подтвердил Оноприенко. — У-умный! И простой...

— Я под его началом прохожу катехизацию, — ввернул Мойсейка.

— Чего?.. — не понял хозяин.

— Креститься будет. Веру свою иудейскую сменит на нашу, — гаркнул подполковник.

— Веру... А разве вы верите? Разве ты веришь, Коля? — растерялся Марксен Иванович.

— Конечно, верю. Без веры служить никак нельзя. Мы все к нему ходим...

— И Радуев?

— И Радуев. Пусть он и мусульманин, а интересуется.

Варзумов стоял посередине кухни, чувствуя свою ничтожность. Свою полную посрамленность.

— А ты зачем нас вызвал? Чтобы мы с Михаилом разобрались? Так, что ли? — нахмурил брови Жаров.

— Нет. Конечно, нет, — спохватился хозяин. — Тут, знаете ли, был визит...

— Приходил, — сказал за него Колька.

— Да, — соврал Марксен Иванович.

— В квартиру 81?..

— В нее.

— Со шрамом?

— Именно, — и Марксен, вдохновившись собственным враньем, провел себе пальцем по правой щеке.

Подполковник внимательно вгляделся в его лицо. Зафиксировав шрам, бросил короткий взгляд на Оноприенко. Тот что-то запел себе под нос и начал наливать в чайник воду.

— Здравствуйте, товарищи лейтенанты и старшины, — сказал дядя Яша, появляясь в дверях кухни.

Был он завернут в белую простыню. Лоб лоснился от елея.

— Шел бы ты, папаша, отсюда! — потерял терпение Марксен Иванович и попытался выставить его с кухни.

— Не трогай старика! — вступился Николай. — Он хороший.

Но было поздно. Дядя Яша отступил в черное пространство и пропал. На месте его возник отец Михаил.

— Приветствую вас, мои дорогие!..

И он перекрестил сидящих на кухне. Все встали. Николай приложился к руке священника.

— Чем опечалены? Луна на землю упала иль на осине булки выросли?

— Мы — в порядке, мы — при исполнении, — разъяснил Жаров. — Вот он опечален, — и показал пальцем на психолога.

— И правильно, — согласился отец Михаил, присаживаясь за стол. — Ведь сколько посторонних людей ему на голову свалилось...

— Да я не от этого, — застеснялся хозяин.

— А отчего?

— Отчего?.. Жена сказала, что я похож на антихриста, — признался вдруг Варзумов.

Отец Михаил сделал крестное знамение.

— Нет, Марк. Ты не похож на антихриста.

— А вы, видно, знаете, каков он? — огрызнулся Марксен Иванович.

Думал, что уколол, уел и ославил.

— Знаю, — просто ответил отец Михаил.

За столом воцарилось неловкое молчание.

— Откуда? — спросил с интересом Николай.

— Да так. Долго рассказывать...

— Расскажите, товарищ батюшка! — попросил Оноприенко, и Мойсейка неуверенным голоском попросил: — Расскажите!..

— Не положено мне это по чину.

— Мы никому не скажем!..

— Ладно, — сдался священник, — коли начал, так продолжай. Никто за язык не тянул...

Трое людей за столом сдвинулись к рассказчику лбами. Марксен Иванович неподвижно стоял, прислонившись к раковине.

— Было это в Усть-Коксе... В районном центре Горного Алтая. В маленькой гостинице. В номере на восемь коек. Раньше там общежитие было. Один туалет на два этажа. Грязно, клопы...

— А как вас туда занесло? — поинтересовался подполковник.

— Занесла меня страсть к разоблачениям. Любил я это дело в молодые годы. Рериховцев я разоблачал и обращал. Их там много, в Горном Алтае...

— Это кто ж такие? — не понял Оноприенко.

Мойсейка замахал на него руками, а Жаров сказал:

— Я тебе потом объясню. Продолжайте, отец Михаил.

— Был я тогда некрещеный. А только готовился принять крещение. Но уже почитал себя мудрым христианином, который все знает...

— А вы разве когда-то были некрещеным? — не поверил Николай.

— Конечно. Я ведь сам из партийно-комсомольской среды. Отец — старый партиец, мать возглавляла РОНО... Была раньше такая организация, — пояснил он.

— И как вы пришли в церковь-то?..

— Пустоту почувствовал. С детства распирали меня силы... В школе был пятерочником. В институте — секретарем комсомольской организации...

— А какой институт вы кончали? — поинтересовался Мойсейка.

— Стали и сплавов.

Жаров весело ударил себя по коленке и крякнул.

— Летом коровники строил в стройотряде. Даже на БАМе был одно лето... А потом приперло. Чувствую — погибаю. Прочел случайно страницу из Евангелия, друг принес... Тогда, при Советах, эту книгу не издавали. Прочел, ничего не понял. . Но одна строчка запомнилась. Про соль земли. «Если от соли отнять соль... Чем посолите?..» Красиво, правда? — и отец Михаил торжествующе посмотрел на хозяина.

Марксен Иванович скептически насупился и уставился в пол.

— Пошел я тогда в церковь, рядом с домом была. Дождался окончания службы — и сразу к батюшке. «Объясните, — говорю, — про соль земли...» А батюшка попался терпеливый: «Не поймешь, потому что ты пока пресный. А будешь солью, так и спрашивать перестанешь». И решил я покреститься. Стал он меня приуготовлять к таинству. Несколько месяцев готовил. А вы ведь знаете нашего брата, русского человека... Стоит нам один ноготок от истины открыть, так мы почитаем себя уже профессорами, учим других, наставляем... Тем более что мой духовный отец очень не любил Рериха... Ну и решил я подвиг совершить перед крещением. Поехал на Алтай, чтобы рериховцев в веру православную обратить, сказали мне, что есть там у них вроде общины...

Отец Михаил тяжело вздохнул.

— Так вот. Сижу я вечером в гостинице в Усть-Коксе. Один в номере на восемь коек. Спать хочется, а не спится. Дождь в окно бьет. Пол в коридоре скрипит... И вдруг выходит. Из стены...

Марксен Иванович вздрогнул.

— Голый. Сложением как мальчик. Голова обрита. Как у нашего Марка. Но красив. Красив, сволочь. Я затрясся. Хочу закричать, а не могу. Трясусь, а про себя думаю: «Вот таких, прости Господи, бабы и любят!..» Высокий. Метр восемьдесят. Низ живота прикрыт черным плащом, а на нем вышиты золотом какие-то знаки. Я их запомнил. Потом в библиотеке посмотрел... Масонские это знаки!.. Гляжу, чья-то рука пододвигает ему кресло. Он садится в него и насмешливо так на меня смотрит. И страшно. И умом... Умом своим меня пронзает! А мне уже воздуха не хватает. Будто я под водой или высоко в горах. Ну, думаю, если сейчас не перекрещусь, то крышка. Собрался из последних сил, поднял правую руку, а он мне и говорит: «Дурак. Я — бог желания. И покуда есть у тебя хоть одно желание, значит, с тобой буду и я...»

Отец Михаил тяжело, прерывисто вздохнул. Видно, это воспоминание до сих пор давило и угнетало его.

— Дальше, — попросил Жаров.

— А дальше что же... Заболел я тяжело. Каким-то нервным расстройством. Температура. Не ем, не сплю... Во время болезни прочел про Будду. Про его отказ от желаний. Далеко метил... Хороший человек был, хоть и индус. А когда я покрестился, обрел уверенность, спокойствие, что ли... В перестройку поступил в семинарию. Потом — академия, и вот я здесь... При вас. И всегда здесь буду.

Отец Михаил замолчал. Подполковник Жаров вдруг нежно обнял его за плечи, как обнимают девушку. Сказал почти восторженно:

— Почему мне так хорошо с этим человеком?..

Марксен Иванович, почувствовав нестерпимую ревность, покинул кухню... В комнате Лера готовилась ко сну. Она постелила на диване себе и Пелагее, а дядя Яша устроился на полу, на матрасе.

— Уже попили чаю? — спросила жена.

— Невозможно Там нету места.

Варзумов присел на краешек дивана и уставился в черное окно. Пелагея умиротворенно похрапывала. Дядя Яша снизу внимательно смотрел на хозяина через свои очки.

— Ты можешь лечь с дядей Яшей, — предложила Лера.

— Ложитесь, молодой человек, очень вас прошу, — проскрипел старик с пола.

— Лягу в ванной, — сказал Марксен, поднимаясь. — А если не засну, то пойду к соседям.

— К каким это соседям?..

— Квартиры пустуют. Столько жилплощади пропадает зря... — и Марксен Иванович махнул с досады рукой.

Вышел в коридор. Открыл дверь ванной. Зажег свет и подошел к зеркалу. Из глубины амальгамы на него смотрело помятое лицо человека на излете жизни. Марксен ощупал свои морщины, пригладил шрам. Опрыскал лицо одеколоном. Поднял торжествующе большой палец вверх.

Выходя из ванной, увидал, что на кухне Жаров по-прежнему обнимает отца Михаила и что-то нежно шепчет ему в ухо.

Марксен Иванович двинулся в прихожую. На табуретке в полутьме сидел Радуев и дремал. Рядом на прикладе стоял автомат, прислоненный дулом к стене. Психолог взял его на руки, как ребенка, и нежно погладил его ствол.

— Положи на место, — сказал Радуев, не открывая глаз.

Марксен осторожно прислонил оружие к стене. Последний раз окинул взглядом свое жилище. Поклонился. Покинул квартиру, прикрыв за собою дверь.

На лестничной площадке было сумрачно и тихо. Дверь квартиры 81 также не подавала признаков жизни. Варзумов в задумчивости посмотрел на нее и начал спускаться по лестнице.

* * *

Вышел во двор. На улице бесшумно падал снег. Марксен Иванович задрал голову в небо. Ничего не видать, кроме призрачного свечения, из которого вылуплялись, приближаясь к земле, белые комочки.

Заметил, что под его ногами горит электричество. Оно было зажжено в подвале, и квадраты света ложились на асфальт, протискиваясь через прутья решетки.

В подвал вела небольшая заледенелая лесенка. Варзумов спустился по ней и постучал в окованную железом дверь, на которой висела табличка «Металлоремонт».

Ему открыл какой-то молодой человек в заляпанном фартуке, надетом на голое тело.

— Мы не принимаем! — крикнул он, — Завтра, завтра!..

— Да я так... На огонек, — пролепетал Марксен. — Я со второго этажа... Варзумов.

— Из восьмидесятой квартиры, что ли?.. — раздался из глубины чей-то голос.

— Ну да. Из восьмидесятой.

Молодой человек отступил, освобождая проход.

Марксен сел на лавку, стоявшую у стены. В подвале был навален всякий хлам — какие-то старые железки с надписью «По газонам не ходить», куски красных лозунгов и транспарантов... За столом, у железных тисков согнулся человек средних лет, охаживая напильником кусок металла. Рядом с ним на газете находилась початая бутылка пива и хвост вяленой рыбы.

— Тебе чего надо? — спросил мастер, не отрываясь от работы.

— Ничего. Мне жить негде, — ответил психолог.

— Нам тоже негде, — сказал мастер. — Мы с сыном тут живем, пока его мамка пьет. А отопьется, опять домой придем.

— Сочувствую...

— А нам сочувствовать не надо. Ты себе посочувствуй. Пива хочешь?

— Давай.

Мастер плеснул в стакан коричневой жижи.

— А я, вроде, тебе ключи не делал...

— Нет. Не делал.

Варзумов залпом осушил стакан, и плечи его передернуло от отвращения.

— Я почти всему дому замки резал...

— И в квартире восемьдесят один? — поинтересовался Марксен.

Мастер на это засопел и ничего не сказал.

— А что там. в этой квартире? Вы не в курсе?..

— Пустая она...

Слесарь возвратился к своим тискам и снова взялся за напильник.

— Пустая... А нам жить негде, — рассмеялся Марксен Иванович.

— Меченая, — пробормотал сквозь зубы мастер, опиливая железо. — Меченая квартирка...

— Может, взломать ее?..

Слесарь внимательно посмотрел на посетителя.

— А зачем ломать, если от нее ключ есть?..

У Марксена Ивановича пересохло во рту.

— У меня от всех квартир есть дубликаты, — объяснил мастер, — на всякий случай. От всех, кроме твоей...

— А если на мен? — и голос психолога предательски дрогнул. — Я вам от своей, а вы мне от восемьдесят первой?.. Идет?

В подтверждение своих слов вынул из кармана ключ и передал его слесарю. Тот внимательно рассмотрел его через очки.

Достал из стола круг проволоки, который ощетинился, как еж, ключами различных форм и конфигураций. Взял из связки номер восемьдесят один и передал Марксену Ивановичу.

— Тогда я пойду?..

— Иди, — разрешил мастер.

Марксен затоптался в нерешительности.

— А как зовут-то вас?

— Петром. Дядей Петей...

— Спасибо, дядя Петя

И гость покинул подвал.

— ...Надо сообщить про него, — сказал слесарь своему сыну.

* * *

Марксен Иванович медленно поднимался по темной лестнице. Добравшись до своего этажа, он сбавил шаг и на секунду замер. Ему показалось, что он стоит в длинном темном тоннеле. Только одна недавно вверченная лампочка качалась на сквозняке, дувшем из разбитого дальнего окна.

Психолог вдохнул полной грудью воздух, все запахи дома, в котором он прожил два десятка лет.

Подошел к квартире восемьдесят один. Сунул ключ в замок и легко отпер его. Оглянулся. Увидал зрачок Радуева в глазке своей двери. Приветственно помахал ему рукой. Вошел в квартиру восемьдесят один...

Тьма. На полу — чуть заметная тень от оконной рамы, потому что во дворе светит одинокий фонарь. Дощатый неровный пол. Кажется, квартира пуста.

Зашарил по стене рукой в поисках выключателя. И повезло — пластмассовый курок был обнаружен почти сразу. Щелкнул им. Так и есть. Квартира нежилая. Стены ободраны, и с них свисают куски обоев. Вместо люстры висит лампочка на длинном проводе. Однако на кухне. На кухне...

Варзумов увидел. И пошел на увиденное, как лунатик идет на серебряный луч.

На кухне, на столе, находилась большая коробка с праздничным тортом. На коробку была посажена дорогая кукла, одетая в синее платье с серебряными блестками. В руках кукла держала цветастую поздравительную открытку: «С днем рождения!..»

Марксен взял куклу в руки, повертел ее в руках и, не обнаружив ничего необычного, бросил в угол. Кукла ударилась об стену. Голова в кудряшках отскочила в сторону.

Взялся за торт. Снял крышку... Бисквита под картоном не оказалось. Вместо него лежал большой целлофановый пакет, набитый бумагой, какими-то вырезками из старых газет. Марксен Иванович захотел прочесть, что в них написано...

— Стоять на месте!.. Руки вверх!.. — услышал он за своей спиной.

Но даже не оглянулся. Потому что повиноваться больше не хотел.

Четверо здоровых мужиков в камуфляжной форме набросились на Варзумова, повалили на пол, накрыв его тело своими тренированными телами.

— А-а! — Марксен закричал, отбиваясь ногами от насильников.

Раздался короткий выстрел.

Кукла лежала в углу, обсыпанная вырезками из газет.

* * *

...Из кромешной тьмы вдруг выплыло опухшее заплаканное лицо Леры.

Психолог увидел сквозь свои навсегда закрытые веки, как жена приблизилась к его холодному лбу и поцеловала его.

— А ты говорила, что некрещеный... — сказал вдруг отец Михаил.

И указал на веревочку, которая свисала с шеи покойного.

Варзумов лежал в дешевом открытом гробу, поставленном посередине комнаты. Лежал и чувствовал себя хорошо. Во всяком случае, спокойно. У окна стояли, сокрушенно опустив головы, дядя Яша и тетя Пелагея.

К стене была прислонена красная крышка гроба.

Отец Михаил расстегнул ворот рубахи, в которую был одет покойник, и Марксен почувствовал на своей и без того замороженной коже дополнительный холодок.

На груди его священник увидел не крест. На веревочке висела армейская металлическая пуговица с золоченой звездой.

— Господи ты Боже мой!.. Помоги мне.

Отец Михаил взялся за талисман, чтобы снять его. Лера приподняла мертвую голову. Марксен Иванович недовольно поморщился, потому что не хотел этого, и обидчиво клацнул вставными зубами.

Священник осторожно снял пуговицу на шнурке. И так же бережно повесил покойному серебряный крестик на металлической цепочке. Лера опустила голову мужа на белую подушку.

Отец Михаил перекрестился. Открыл псалтырь и распевно начал читать:

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного преставившегося раба Твоего, брата нашего Марка, и яко благ и человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольные его согрешения и невольные...

Остановился. Подошел к окну и, приоткрыв его, закричал на улицу:

— Давай!..

На колокольне возникло какое-то движение. Человек, находившийся там, тронул маленький колокол, повешенный день назад, и над улицей Бородулина поплыл грустный и редкий поминальный звон.

Под этот звон спешили горожане по своим дневным неотложным делам, и автобусы скользили по заледеневшей мостовой...

Бом. Бом. Бом...

— ...избави его вечныя муки и огня геенского, — продолжил читать отец Михаил, — и даруй ему причастие наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе...

КОНЕЦ

Приз Каннского фестиваля 1999 года за лучший сценарий Премия «Золотой Овен» 1999 года

Будильник разбудил ее в шесть часов утра. Сквозь тяжелые шторы в комнату протискивался холодный хрусталь утра и освещал картину, висевшую на противоположной от кровати стене. Картина называлась «Акт» и изображала какую-то голую девку, что стояла на толстых коленях, в изнеможении откинув голову назад.

Обитательница спальни села на кровати и, сладко потянувшись, подавилась зевотой. Кровать ее была довольно странной, видимо, сделанной по специальному заказу, потому что переходила в небольшое кресло напротив изголовья, образуя с ним единое целое. Проснувшаяся вытащила из-под подушки дамскую сумочку и учинила в ней небольшой обыск. Платок, сердечные таблетки, кельнская вода в пузырьке, маленький черный пистолет, театральный бинокль и круглый медальон с алой свастикой на крышке... Она щелкнула крышкой, и под свастикой неожиданно оказалась Дева Мария со Святым Младенцем. Прикоснувшись губами к их ликам, прошептала:

— Благодарю Тебя, Пресвятая Дева, за спокойную ночь и прошу даровать мне такой же спокойный день, чтобы близких мне дорогих людей миновали несчастья и болезни, чтобы в их душах поселилась любовь и спокойствие. Храни родителей моих, сестру, ребенка и мужа моего... Дай ему силы перенести тяготы и испытания, укрепи его дух в великом его поприще, дай ему любви и понимания окружающих... И помилуй меня грешную, прости и помяни в Царствии Твоем. Амен.

Приложив медальон к губам и ко лбу, она прихлопнула его крышкой со свастикой, положила на дно сумочки. Вскочила с постели и раздвинула тяжелые шторы. Верхушки гор освещались бледными лучами поднимающегося солнца. Кое-где белел неожиданно выпавший два дня назад снег. Небо было пронзительно голубым.

Скинув ночную рубашку, она надела купальник, поверх него — голубое ситцевое платье. Перекинула через плечо махровое полотенце, выбежала из спальни. Поднимая ветер, спустилась по широкой лестнице на первый этаж, прорезала насквозь большой зал с длинным деревянным столом. Через пустую кухню и черный ход вылетела во двор. Там ее ждал велосипед. Прыгнула на него, как на коня, и весело, задорно помчалась по асфальтовой дорожке к пропускному пункту. Перед опущенным шлагбаумом даже не затормозила, а лишь требовательно звякнула велосипедным звоночком. Этого оказалось вполне достаточно, и шлагбаум услужливо полез вверх...

Она была плотной и ладно скроенной. Тридцатилетняя, с пушком на верхней губе, круглолицая и румяная блондинка с полноватыми, но тренированными ногами, она напоминала провинциальную девушку, которая своим крестьянским здоровьем и силой может поучить жизни любого горожанина.

Дом, в котором она обитала, стоял на горе, и для того, чтобы спуститься в долину, нужно было какое-то время петлять по ленте шоссе, придерживая скорость и норовя со всего маха свалиться в тартарары... Но она и не думала жать на тормоз. Молодой ветер обжигал ее лицо, она летела, как птица, вниз. И вдруг запела во весь голос какую-то опереточную чушь, не совсем ясную и ей самой. Захохотала. Свернула на тропку и затряслась по кочкам. Лихо осадила велосипед у голубого озера, от одного вида которого становилось холодно.

Положила велосипед на землю, села на полотенце и, достав из сумочки деревянный гребень, расчесала им свои сбившиеся от полета волосы. Потом ее разобрало любопытство. Она вытащила театральный бинокль и начала внимательно разглядывать окрестности. В скалах над ней и в долине она без труда обнаружила окуляры различных оптических приборов, на линзах которых играло солнце, тем самым обнаруживая их тайное присутствие. Все окуляры были направлены в ее сторону.

— А пошли вы к чертовой матери! — просто сказала девушка.

Бросив бинокль в сумочку, она одним махом скинула с себя ситцевое платье и дерзко вошла в ледяную воду. Кожа ее покрылась белой сыпью, плечи передернула зябкая судорога. Весело вскрикнув, как кидаются в пропасть, окунулась и быстро поплыла, как бы отодвигая от себя жгучую воду, смеясь и фыркая...

Она вернулась в дом с букетом весенних полевых цветов и обнаружила, что обитатели его уже встали и, более того, приступили к сервировке длинного стола. Однако более всего ее изумило то, что в вазу были поставлены листья какого-то растения, весьма напоминавшие обыкновенную крапиву.

— Доброе утро, Кенненбергер. Что это такое?

— С добрым утром, фройляйн Ева. Это крапива.

— Какая крапива?!..

— Обыкновенная, — сказал Кенненбергер. Его бледное, широкое, как лопата, лицо было совершенно непроницаемо и невозмутимо. — Растение со жгучими свойствами, первые побеги которого появляются уже в мае.

— Да я сама знаю, когда они появляются. Наставили в вазу какого-то сорняка!..

— Крапиву, — ровно и бесстрастно уточнил Кенненбергер.

Ева с подозрением вгляделась в его одутловатое лицо. — Вы или пьяны, или я помешалась... Выбросите ее к чертям собачьим!

— Невозможно, фройляйн Ева.

— Это почему же?

— Получена информация. Крапива сегодня может оказаться небесполезной. И даже более того... приятной.

Здесь Ева несколько умерила свой пыл. На лице ее выразилось скорее отвращение, чем гнев.

— Вам было дано об этом письменное указание? — вкрадчиво осведомилась она.

— Нет.

— Радиограмма?

— Ни в коем случае!

— Тогда в чем же дело?

— У меня имеется устная информация, полученная через специальные каналы.

— Засуньте их в одно место! — грубо отрезала Ева.

— Что засунуть? — Спокойно спросил Кенненбергер. — Информацию или каналы?

— Все засуньте, все! — и Ева даже топнула от возмущения ногой. — Я здесь хозяйка и не позволю, чтобы внутри дома произрастал какой-то сорняк!

Кенненбергер развел руками в фальшивом недоумении.

— И я имею кое-какие права. Я все-таки мажордом-интендант...

Но здесь их странный разговор был прерван появившимся в дверях слугой, который коротко и обреченно пробормотал:

— Сука...

От этого слова оба вздрогнули и в замешательстве уставились на вошедшего, потому что каждый принял сказанное на свой счет.

— Сука, — повторил слуга, — ощенилась.

Кенненбергер торжественно поднял указательный палец вверх.

— Это великий знак! — пробормотал он.

На псарне лежала здоровенная овчарка, в изнеможении откинув голову на солому, а у живота ее копошилось три слепых щенка, которые тыкались мордами в живот мамки и были скорее озадачены, чем обрадованы своим неожиданным появлением на свет из небытия. Над ними с любопытством склонились Ева, Кенненбергер и слуга Ханс, который сообщил эту новость.

— Всегда происходит что-нибудь такое в день его приезда, — благоговейно произнес мажордом. — То корова отелится, то на кухне вырастет гриб...

— Естественно. — согласилась Ева, явно успокаиваясь и оттаивая от предыдущего нервного разговора.

Слуга Ханс взял в руки одного щенка, и Ева погладила его по лобастой голове. Растрогавшись, она даже поцеловала его в морду.

— Он будет ужасно рад и счастлив! — выдохнула, зардевшись.

— Недаром его называют дающим жизнь, — пробормотал Кенненбергер. — А помните, фройляйн Ева, как перед его приездом три года назад Гюнтер упал с крыши и повредил позвоночник?

— А это-то здесь при чем? — не поняла Ева.

— При том. Дающий жизнь ее же и забирает!..

Ева не нашлась, что ответить на это. Еще раз потрепав щенка по холке, она вышла из псарни и направилась в дом.

Проходя через большой зал, где две женщины раскладывали возле тарелок серебряные ложки, Ева еще раз неодобрительно уставилась на крапиву, но не нашла в себе сил для того, чтобы предпринять решительные действия.

Поднялась к себе в комнату, поставила собранные цветы в вазу, взяла фланелевую тряпку и вышла на балкон.

Солнце уже стояло высоко, и веселые стрижи зачеркивали небо, летая туда-сюда и суетясь, как дети. Ева внимательно вгляделась вдаль. Дорога была пуста.

Балкон оказался настолько широк, что охватывал собою несколько комнат второго этажа. Ева подошла к полураскрытой двери и тихонько протиснулась в темную комнату.

Она очутилась в чьем-то кабинете с книжными полками и массивным письменным столом, на котором находился телеграфный прибор с застывшей бумажной лентой. В углу на специальной тумбочке стоял массивный радиоприемник. Рядом с ним чернел патефон, который сразу же приковал внимание Евы. Быстро стряхнув с него пыль, она открыла его, протерла тяжелый диск и ручку. Наклонившись, рассмотрела толстую иглу. Ей показалось, что игла затупилась. Из письменного стола Ева достала металлическую коробочку с рисунком собаки, сидевшей около большой трубы. Взяла из нее новую иголку и вставила ее в головку патефона. Наугад схватила первую попавшуюся под руку пластинку, положила ее на диск и завела ручку... В кабинете зазвучал какой-то оперный дуэт, довольно занудный, во всяком случае, на вкус Евы. Но с музыкой стало все-таки веселее. Ева быстро протерла письменный стол, уделив особое внимание толстому энциклопедическому словарю, лежавшему на видном месте и утыканному бумажными закладками. Мучимая любопытством, наугад открыла одну из страниц и прочла подчеркнутое синим карандашом:

— Капля. Каплевидная форма. Общая каплевидность...

Ничего не поняв, она захлопнула таинственную книгу и больше не старалась разобраться в пометках невидимого и пока неизвестного читателя.

Но все-таки какая-то тайная мысль грызла ее и не давала пребывать в спокойном расположении духа. И она в конце концов вынуждена была подчиниться этой тайной мысли. Выключила патефон. Перебежала по балкону к себе в комнаты и через дверь спальни выскочила в коридор. Влетела в большой зал, где заканчивалась сервировка стола. Властным движением схватила вазу с крапивой, пошла во двор и выкинула ненавистный сорняк на землю.

И здесь душу посетил мимолетный покой, так как Ева все-таки настояла на своем. Возвратившись в зал, она столкнулась нос к носу с Кенненбергером, который прошептал ей побелевшими губами:

— Е д у т !

И голос его дрогнул.

Едут! Боже мой, уже едут! А она еще ничего не успела! Не убралась, не привела себя в надлежащий вид... И всегда так. Всегда не хватает нескольких минут.

Запыхавшись, влетела к себе, быстро подушила себя кельнской водой, подвела губы. Наставила бинокль на дорогу... Да, едут! Поднимаются на гору медленно, как по винтовой лестнице. Три черные машины. Едут!

Она вдруг спохватилась, что кельнская вода и губная помада могут оказаться некстати... В испуге и в наступающей прострации она сунула голову под струю воды...

Едут! Они уже совсем рядом!..

* * *

По дорожкам усадьбы шли четверо мужчин и одна женщина. Один из них в сером плаще до пят и мягкой фетровой шляпе норовил все время забежать вперед, поэтому остальным троим приходилось спешить, суетиться, чтобы не отстать. Особенно туго приходилось женщине. В элегантном бордовом костюме и на высоких каблуках она никак не поспевала за своими спутниками, оступалась, стараясь скрыть неудобство принужденной улыбкой. Кроме того, даже непосвященному наивному глазу была заметна некая борьба в рядах прибывших, которая происходила тут же, по ходу и на ходу.

Борьба эта заключалась в том, что мясистый, низкорослый, с бритой головой и потным лицом старался оттеснить от господина в шляпе другого, элегантного и худощавого, даже слишком для здорового человека. Борьба выглядела следующим образом: как только худой пристраивался по левую сторону от господина в шляпе, так сразу же в щель, в зазор между ними врывался толстый, и худому приходилось перестраиваться, переходить на правый край. Но и там получалось то же: толстый таранил их, оттесняя худого к даме, на задворки, в позорный бельэтаж. Единственный, кто не участвовал в этих гонках, был высокий молодой человек в очках и с папкой под мышкой секретарского вида, непроницаемый и равнодушный ко всему.

Ева вместе с прислугой выстроилась у дверей дома, а Кенненбергер с Хансом даже вынесли на улицу ощенившуюся суку вместе с ее потомством для встречи дорогих гостей.

Сердце Евы прыгало и замирало от счастья. Она увидала, что на почтительном расстоянии от основной группы людей следует охрана в черной форме. А господин в шляпе, шедший впереди, оказывается, все время говорил. И, может быть, борьба за место рядом с ним объяснялась еще и тем, что надо было слышать этот монолог, не пропустить ни слова.

Когда они подошли ближе, до ушей Евы донеслось:

— ...то, что у нас на сегодняшний день осталось только два драматических тенора, это возмутительно, это не лезет ни в какие ворота. Только два! Как вам это понравится? И оба теноры! Вот их и гоняют туда-сюда по всей стране, чтоб они пели. А виноваты в этом директора драматических театров и всякого рода профессура, которая не готовит молодежь, а способствует, скорее, гибели оперного таланта, заставляя их петь неизвестно что, кабацкую дрянь и всякую дичь. А если, например, я заставлю профессуру напрячься и петь самим, петь тенором, петь в полном объеме? Если вы не подготовили оперную смену, так будьте добры, напрягитесь, спойте, и не дай вам бог ошибиться в верхем «ре» и пустить петуха... А? Что они на это скажут? Ведь пустят петуха, пустят, Мартин?..

— Предположительно, пустят, мой фюрер, — ответил толстый человек, тяжело дыша.

— И главное, побольше хороших дирижеров, — пробормотал господин в шляпе, заметно успокаиваясь. — Поменьше всякого рода бруно вальтеров и побольше кнаппертбушей. Дирижер и опера — это сейчас задача номер один. Кнаппертбуш и не хуже. Кнаппертбуш как норма, как исходная точка отсчета. Вы все поняли?

— Все, мой фюрер.

— Повторять не надо?

— Не надо, мой фюрер.

— Хорошо. Время покажет, что вы поняли, — повторил господин в шляпе, и в голосе его почувствовалась обида. Видимо, он не поверил, что его мысль о Кнаппертбуше глубоко запала в соратника, и от этого слегка огорчился.

Увидев встречающих его, он снял с себя шляпу и, держа ее в левой руке, подошел поближе, чтобы поздороваться. Несмотря на взлетевшие вверх руки в партийном приветствии, он тем не менее поздоровался с каждым индивидуально, мягко пожимая ладони и заглядывая в глаза.

— Вы сегодня плохо спали, Лизи, — сказал он служанке. — Следите за нервами и пейте перед ночью пустырник.

— От вас ничего нельзя скрыть, мой фюрер,— служанка зарделась и потупила глаза.

— А вы, Кенненбергер, раздобрели, — заметил он мажордому, — для вас будут полезны бег на месте и ежедневное приседание пятьдесят раз.

— Слушаюсь, мой фюрер, — выпалил тот во всю глотку.

Господин в плаще отшатнулся от этого крика. Его лицо было одутловатым, нездоровым, а под голубыми глазами навыкате чернели круги.

— А, может быть, и шестьдесят, — сказал он задумчиво, все еще думая о приседаниях.

— Стареем, Ханс, стареем, — продолжил, здороваясь со слугой. — Вы уже не мальчик, и я уже не юноша.

— Ничего, мой фюрер. Старое дерево скрипит, да не ломается, — пробормотал растроганно Ханс.

Господин в плаще сокрушенно махнул рукой.

— Нет. Надо уходить. Надо уступать дорогу молодым... — он оглянулся, придирчиво осмотрел своих спутников, но не нашел среди них никого, кто в его бы глазах сгодился на роль молодого. Даже рукой махнул с досады.

— А вы... — здесь он дошел до Евы, — вы...

Сердце у Евы захотело вылететь из груди.

— Вы... Не нахожу слов. Не нахожу... Античная красота!..

— Полная и законченная, мой фюрер, — ввернул свое слово толстый.

— А вы бы помолчали, Мартин, — в голосе шефа послышался металл. — Вы разве специалист по античности?

— Нет, мой фюрер.

— Может быть, вы археолог? Историк? Лингвист?..

Мартин отрицательно покачал головой.

— Вот именно. Не археолог. Не историк. И не лингвист, — с удовлетворением заметил господин в плаще.

Это мысль вселила в него некоторую уверенность, мир стал как бы яснее и упорядоченнее от нее. Однако ненадолго.

Внезапно он столкнулся нос к носу со слепыми щенячьими глазами. И сука у его ног заскулила, признав хозяина.

— Это что?.. — пробормотал господин в плаще.

— Перед вашим приездом, — доложил Кенненбергер, — родились...

Офицер держал на ладонях щенков и совал их господину под нос. Все думали, что приехавшему это очень понравится, более того, даже его умилит. Но произошло непредвиденное — к горлу господина в плаще подступила тошнота. Он вытащил из кармана белоснежный носовой платок, приложил ко рту и быстрыми шагами пошел в дом.

— Унести их!! — дико прошипел Мартин и неопределенно погрозил в воздух кулаком.

Бросился со всех ног за хозяином, а щенков и собаку взяли в оцепление офицеры охраны, которые шли сзади.

— Здравствуй, Ева, дорогая моя...

— Здравствуйте, Магда!

Две женщины обнялись и расцеловались.

— Вот вам новые журналы из Берлина и Европы, — и Магда передала Еве глянцевые обложки.

— Как вы добрались?

— Без приключений. Только на одном из перевалов фюрер заговорил о свойствах высокогорных козлов, но не докончил своей мысли, так как колесо у машины сдулось, — объяснил худощавый господин. — Приветствую вас, фройляйн Ева.

— Очень рада вас видеть, Иозеф!

Они пожали друг другу руки.

У худощавого Иозефа были веселые темные глаза, и в узком лице с большими залысинами на висках чувствовалось что-то от джокера, каким его изображают на карточной колоде.

— По-моему, Ади очень устал в пути... Как он? — с тревогой спросила Ева.

— Как вулкан. Полон новых идей, — сказала Магда, — и все такие оригинальные, такие странные... Я, признаться, ничего не понимаю...

— Это потому, что ты дурочка, — нежно пробормотал Иозеф, обнимая жену за талию.

— Дурочка. Я и не возражаю, — согласилась Магда, — но все же мне странно... как можно использовать высокогорных козлов на территории противника?

— Я тебе объясню, как... Останемся одни, и объясню... — и Иозеф крепко поцеловал ее в щеку.

— А по-моему, Ади с трудом держится на ногах, — тревожно предположила Ева, — ему плохо.

— Это из-за Мартина. Он сегодня пахнет как-то по-особенному, — открыла тайну Магда. — Ты же знаешь, с каким недоверием фюрер относится ко всем новым запахам.

— Он воняет ипритом. — предположил Иозеф, — и такой бойкий. Все ноги мне отдавил, оттесняя от фюрера... Вот, пожалуйста...

И Иозеф показал отклеившуюся подошву и каблук на своем правом ботинке.

— Как же так... Пахнуть ипритом в одном месте с фюрером! — расстроилась Ева. — Не поверю, чтобы такой осторожный человек, как Мартин, мог себе это позволить...

— А ты сама понюхай, — предложила ей Магда. — Подойди тихонько со спины и понюхай.

Ева в сомнении поджала губы. Вместе они вошли в дом. В гостиной Мартин, вытирая пот со лба, распоряжался тюками и чемоданами, которые внесли в дом офицеры.

— Веши Пикера в двенадцатую!.. Геббельсов — в тридцать первую. Меня — на второй этаж поближе к фюреру!..

Ева тихонько подкралась к нему и втянула воздух в ноздри. Мартин дернулся, как ужаленный.

— Это что такое? — вскричал он. — Почему? Почему вы меня все преследуете?!

И, расстроившись, не услышав ответа на свой вопрос, пошел на второй этаж вслед за солдатами. Вдруг резко обернулся.

— ...И никакой политики за столом, слышите? Никакого Восточного фронта... Сегодня мы отдыхаем!

И скрылся.

— Это не иприт, — вывела Ева. — Это, по-моему... копченая колбаса!

Ни Магда, ни Иозеф не нашлись, что сказать.

* * *

В белоснежном боксе чьи-то руки, одетые в резиновые перчатки, опустили новорожденных щенков в раствор кислоты.

Оставшись одни в приготовленной для них комнате, Иозеф и Магда бросились друг другу в объятия и зашлись в страстном поцелуе.

Кенненбергер у окна в гостиной начал делать шестьдесят приседаний, как и посоветовал ему фюрер.

Молодой человек по фамилии Пикер, приехавший вместе со всеми и не проронивший пока ни слова, открыл толстую тетрадь и вывел на чистом листе: «Мысли фюрера о важности оперы и дирижерского мастерства».

Мартин у себя в комнате, воровато озираясь, достал из штанов батон копченой колбасы, откусил кусок и, жадно прожевывая жесткий фарш, спрятал колбасу за зеркало.

* * *

Ева сидела у себя в комнате совершенно одна, вернее, не сидела, а маялась, не находя себе места. Сначала она пыталась расслабиться и даже подремать, но ожидание встречи выводило ее из себя и не давало лежать спокойно. Все чаще она посматривала на белый телефон, который, к сожалению, не подавал признаков жизни. Ева даже взяла трубку, проверяя, работает ли он. Однако тут же из него раздался чей-то незнакомый скрипучий голос:

— Положите трубку на место!..

И Ева была вынуждена подчиниться приказу.

Тогда она решила рассмотреть подаренные ей Магдой журналы.

Это были дамские журналы мод, частично даже и довоенные, однако Ева видела их впервые. Перед ней был мир, который всегда ее интересовал и был приятен, мир, который не сотрясался ни от взрывов бомб, ни от придворных сплетен и удушливого соперничества. Мир красоты, богатства и элегантности.

Через несколько глянцевых страниц Еве очень захотелось в Париж. Рассматривая фотографию великосветского раута, она, казалось, увидала себя в роскошном платье в числе приглашенных. На лошадиных бегах, которые занимали всю середину журнала, она представила, как сидит на правительственной трибуне. И на фотографии отпечаталась ее фигура в обтягивающих лосинах а-ля жокей.

Но здесь требовательно зазвонил телефон. Ева даже подпрыгнула от неожиданности и сорвала трубку, как срывают одежду.

— Да. Я слушаю...

Трубка молчала. Лишь легкие трески и какой-то далекий оперный тенор, невесть как сюда залетевший, нарушали электрическую тишину.

Но Ева все поняла и без слов. Мелко перекрестившись, она бросила трубку на рычаг, одернула платье, схватила полевые цветы из вазы и дерзко шагнула в открытую дверь балкона.

Перешла его широкое пространство, которое показалось ей нескончаемым, — балкон удлинялся прямо на глазах, и до волнующей ее спальни, казалось, нужно было идти несколько километров.

Наконец, внутренне дрожа, на подгибающихся ногах она преодолела это бесконечное пространство и тихонько вошла через приоткрытую дверь внутрь полутемной спальни...

Ади лежал на кровати, натянув белую простыню себе до подбородка. Как только Ева показалась в дверях балкона, он тут же прикрыл свои глаза, но дрожащие веки выдавали, что он не спит.

Она остановилась у кровати со своими цветами, не зная, что предпринять далее, не решаясь на какие-либо поступки и движения.

Неподвижная фигура в белом светилась в темноте спальни. Повинуясь инстинктивному желанию, Ева положила на грудь белой фигуры полевые цветы. Посмотрела, как они сочетаются с общей картиной. Получился покойник в саване, а она как бы провожала его в последний путь. Испугавшись такой аналогии, Ева разбросала свои цветы по всей простыне. Она вдруг поняла, что Ади под простыней дрожит.

Не зная, что предпринять, она начала раскладывать багаж, изображая из себя преданную прислугу. Как только Ева повернулась спиной, Ади тут же раскрыл глаза и начал внимательно наблюдать за ее действиями. Обернулась — и Ади снова крепко сомкнул веки, представившись то ли спящим, то ли мертвым, причем натянул простыню на голову.

В ногах его лежал костюм, в котором он приехал, а под ним — скомканное нижнее белье. Ева коснулась белья и ощутила, что оно насквозь мокрое. Мокрое до такой степени, что потеряло свой цвет и окрасилось в бледно-синие разводы костюма.

— Наша текстильная промышленность ужасна, — пробормотала Ева. — Поглядите, как линяет ваш костюм.

Простыня молчала.

— Может быть, есть возможность покупать английское сукно? Или хотя бы итальянское?.. Как это теперь отстирывать?

Здесь простыня дрогнула. И из-под нее раздался заунывный голос:

— Дело не в костюме. А в том, что из организма выходит вся вода...

Этой фразы было достаточно, чтобы Ева перестала изображать из себя лишь преданную прислугу. Она порывисто бросилась к кровати и попыталась обнять говорящую простыню.

— Не трогайте меня! Я умираю... — и простыня постаралась увернуться от цепких объятий.

— Нет, нет, нет... Вы не умрете! Я вам не дам умереть... — Ева стала целовать простыню, стараясь угадать очертания тела под ней, но ее вдруг резко оттолкнули.

* * *

Ева отлетела к стене. А человек под простыней повернулся к ней спиной, лег на левый бок, свернувшись калачиком. Превратившись в обиженного ребенка, мальчика. Ева тихонько придвинулась к нему и нежно обняла.

— Вы молоды и не знаете, что такое болезнь, — прошептал Ади. — Тело не служит. И внутри кто-то сидит. Вы хотите пошевелить рукой, но рука не поднимается. Ноги отказываются ходить. Жизнь уходит вместе с водой...

— Вы просто устали с дороги. Вам нужно покушать, а потом хорошенько выспаться.

— У меня внутри рак, — пробормотал он.

Ева на это еще крепче обняла его.

— Не надо... Больно!..

— У вас нет никакого рака. Нету! — вдруг строго сказала она. — Хватит притворяться! Хватит ныть!..

Ади дернулся. Он спустил простыню с лица и с интересом уставился на Еву.

— Разве я ною?

— Ноете! Раскисли, как вата... Это истерия. Ипохондрия, только и всего!

— Так, так... — с интересом сказал он. — Может быть, и катара в кишках нету?

— Нету!

— И свища в горле?

— Не наблюдается.

— Но свищ зафиксирован медицински... Как же так?

— Да мало ли, что вам зафиксируют! Если вы хотите, чтобы был свищ, то вам и скажут, что он есть! Разве вам может кто-то возразить, кроме меня?

Лицо Ади оживилось и порозовело.

— Еще... — попросил он, — еще скажите что-нибудь дерзкое... Я знаю, я заслуживаю самого худшего...

— Вы не умеете быть наедине с собой! Когда перед вами нет слушателей, вы превращаетесь в труп!

— Хорошо, хорошо... — с удовлетворением согласился он. — А сами-то вы кто?

— Случайная женщина. Прислуга, которая ошиблась дверью.

Они играли в какую-то игру, которая доставляла одной из сторон особенное удовольствие. И этой стороной был Ади.

Растрогавшись, он вдруг вынул из-под подушки спрятанную там конфету.

— Это вам за службу, прислуга, — сказал он и потрепал Еву по щеке.

— Не будем портить себе аппетита, — прошептала миролюбиво Ева, довольная тем, что сумела его немного растормошить. — Через полчаса мы ждем вас за столом.

— Но это невозможно... Я не в себе. Я и с лестницы не спущусь...

— Вы обязательно сможете, — сказала Ева нежно, прижимаясь к нему всем телом.

— Нет. Не могу...

— И это говорит мой фюрер?! — взревела она.

Вскочила с кровати и внимательно вгляделась в его лицо.

— Нет. Это не мой фюрер.

Открыла патефон, поставила на него пластинку.

— Вот мой фюрер! — прошептала, бешено крутя ручку.

Диск завертелся. Иголка коснулась темных бороздок пластинки. Сквозь хрип и шипы до них долетел энергичный каркающий голос, который говорил что-то о молодежи и о стоящих перед ней задачах.

Ади загипнотизированно сел на кровати, внимательно слушая фонограмму. Глаза его заблестели. В них снова пробудилась жизнь.

Махнул рукой, чтоб она уходила, чтобы не мешала слушать собственную же речь.

Ева, взяв в руки его рубашку и нижнее белье, которое требовало стирки, тихонько вышла через балконную дверь и возвратилась в свою комнату.

* * *

Там страстно поцеловала и обнюхала то, что принесла.

В кармане рубашки она обнаружила рисунок карандашом, изображавший маленькую девочку в легком платье и гольфах, которая повернулась спиной к зрителям и что-то поправляла на себе. Еще в кармане были хлебные крошки и смятый конфетный фантик.

* * *

На кухне повара готовили обед. Озабоченный Мартин шнырял меж кастрюль, поддевал из них кусочки капусты и с подозрением спрашивал:

— Диета соблюдена полностью? Мясные ингредиенты исключены?

— Исключены, партайгеноссе, — рапортовал повар, мелко нарезая свеклу.

— А, например, сливочное масло? Кусочки свиного жира? Для общего вкуса, а? — со скрытой надеждой осведомлялся Мартин.

— Никакого свиного жира и сливочного масла, партайгеноссе! Только растительные жиры.

— Верю. Хорошо, — несколько разочарованно отозвался Мартин и, кажется, попробовав на один зуб все, что находилось на кухне, пошел в большой зал.

Здесь уже находились отдохнувшие с дороги Иозеф и Магда. Чуть подальше сидел секретарь Пикер с записной книжкой, готовый сразу же конспектировать все, что ему скажут. Кенненбергер застыл при дверях на страже.

— Бьюсь об заклад, что наш Мартин уже поел на кухне, — со смехом бросил Иозеф.

— Я проверял качество блюд, — угрюмо разъяснил тот, — чтобы никаких излишеств. Чтобы все было скромно. Как на фронте.

— Тогда почему бы не отобразить эту фронтовую жизнь, например, в названии блюд? Скажем, салат из мелкорубленых овощей под названием «Восточный фронт»?!..

— Попридержи язык, Иозеф! — с опаской прошипела Магда.

— Манная каша под названием «Московская операция». Пудинг «Лондон в руинах». И стакан яблочного сока «Черчилль-трезвенник».

— А это уже вам решать, — со злобой и отвращением сказал Мартин. — Вы ведь у нас главный идеолог...

— Я всего лишь литератор, — легко отпарировал Иозеф, — а занимаюсь идеологией, так сказать, по воле судеб и фюрера.

Он сидел в вольной позе, перекинув ногу за ногу, и в руке его находился бокал легкого вина.

— Не понимаю я вас, доктор, будто дело ваша сторона... Чего вы на самом деле хотите...

— На самом деле я хочу написать большой роман. Как только кончится эта победоносная война и фюреру больше не понадобится моя помощь, я уеду в деревню и начну писать прозу. Ты поедешь со мной, Магда?

— Вот уж нет. Не рассчитывай, — отрубила жена.

— Значит, я поеду один. Или... с фройляйн Евой, — хохотнул Иозеф, наблюдая, как Ева легко спускается в зал по лестнице. — Вот эталон спокойствия, достоинства и красоты.

Ева с непроницаемой улыбкой села рядом с Магдой и приготовилась вести непринужденную светскую беседу

— И о чем же будет ваш роман? — с подозрением спросил Мартин.

— О новом человеке. Свободном от догм религии и морали, — сказал Иозеф, щурясь и рассматривая белое облако в окне. — Немного богоборчества, немного здоровой эротики, пара страниц мистики, философские разговоры, национальная тема... но не слишком, без нажима. А называться он будет «Адам и Ева». Кстати, Мартин, в вашей реальной жизни вы хорошо знаете этих двух героев.

— И кто же они?

— А напрягите свои извилины.

— Не знаю, — пробормотал тот. — И знать не хочу.

— По-моему, я недостойна такой чести, — зарделась Ева.

— Достойны, достойны, — быстро уверил ее Иозеф. — Но пусть партайгеноссе угадает Адама...

Секретарь Пикер с удивлением уставился на писателя.

Мартин тяжело запыхтел.

— Не люблю я литературы, — сказал он наконец, — не перевариваю.

— А копченую колбасу любите? — нагло спросил Иозеф.

— Кажется, фюрер не будет завтракать, — сообщила Ева, чтобы разрядить обстановку. — Он сел за работу и, возможно, освободится только к ужину.

— Нужно за обыденностью, мой дорогой друг Мартин, видеть вечное, непроходящие духовные архетипы, — наставительно произнес Иозеф, — Вот вы, например, твердите вслед за фюрером: «тысячелетний рейх», «тысячелетний рейх»... А что такое «тысячелетний рейх», вы знаете? Какова его духовная сущность, вам известно?

Мартин дышал все громче.

— Или вы считаете, что тысячелетний рейх — это сборище белозубых вахлаков, пусть и арийского происхождения?!..

Магда уже давно под столом наступала на ногу своего мужа, но это решительно не приносило никаких плодов.

— Но не евреев же, — бухнул вдруг Мартин, и воздух вышел из него с шипом, как из футбольной камеры.

Иозеф снисходительно улыбнулся.

— Хорошо, партайгеноссе. Так и быть, я вам объясню, что означает вся эта канитель. Тысячелетний рейх, мой дорогой друг Мартин, означает всего лишь...

Но здесь рассказчик неожиданно прервался. Кровь отлила у него от лица. Иозеф вскочил, и вслед за ним вскочили все. Потому что по лестнице спускался о н. Энергичный, румяный. Так сказать, отутюженный и постиранный. Белоснежная рубашка выглядывала из-под защитного цвета френча. Волосы на лбу лежали волосок к волоску. Вместе с ним в комнату ворвался весенний ветер, потому что форточка на окне вдруг открылась.

Он подошел к дамам и поцеловал им ручки.

— А где же все остальные? — осведомился он, — Лизи, Ханс? Всех прошу к столу. Вас не смутит, дорогие дамы, если я сяду между вами и буду за вами ухаживать?

— Почтем за честь, — пробормотала Магда.

— Ну, ну, не смущайте старика... Не велика честь. Когда молодые, высокие и мускулистые садятся рядом, это все-таки совсем другое, чем когда рядом мужчина закатных лет... Пусть и национальный лидер, отец в некотором роде... Разве не так, Мартин?

— Не так, мой фюрер! — жарко выдохнул тот.

— А как? Как?! — в голосе его появилась требовательность.

— Не знаю как, да только не так, — ушел от ответа партайгеноссе.

Ади развел руками.

— По-моему, это скрытая оппозиция. Меня утешает лишь то, что доктор Геббельс не будет ревновать вас, Магда, к такому подержанному старому грибу, как я...

— Не нужно этого записывать, — шепнул Мартин секретарю Пикеру.

— Садитесь по правую руку, — распорядился Ади. — А вы, Патшерль, — обратился он к Еве, — по левую... Лизи, Ханс... Милости просим! — бросился он к слугам. — Прошу за стол. Окажите нам любезность разделить с нами скромную трапезу... Вот так.

Он пододвинул им стулья, церемонно посадил, горделиво прошелся вокруг стола и наконец сам сел в центре этого смешанного общества между двумя женщинами.

Кенненбергер поставил на стол большое блюдо с овощным салатом и начал раскладывать его по тарелкам серебряной ложкой с анаграммой «А. Г.»

Мартин сел напротив своего шефа, но кресло не выдержало массы его плотного тела — он сел неудачно, и деревянная ручка отвалилась, оставшись в его руках. Наскоро, чтобы никто не заметил, партайгеноссе вставил ее в пазы и сделал внимательное лицо.

— Может быть, кто-то хочет трупного чая? — легко осведомился между тем Ади. — Вам сок или минеральную воду? — спросил он Магду и сам налил ей минеральной. — Трупный чай, — повторил он. — Никто не хочет?

Все промолчали.

— Может быть, Борман хочет? А, Мартин, трупного чайку... бульончика из мяса загубленных на мясобойне животных? Как? Пойдет? Пойдет бульончик? И эти пальцы отвратительных мясников с грязными ногтями! Эти запахи! Эти жилы, которые тянутся из плоти специальными щипцами!.. Красный сок, сукровица, испражнения, в конце концов!.. Не хотите?..

— Нет, мой фюрер, не хочу, — выдавил из себя тот.

— Ну, а может быть, вы хотите дары воды, рек, океанов? Раков, например? Вы, Иозеф, вы, Пикер, раков не хотите? Или угрей? Со склизкими шкурами, еще живых, еще теплых, как слепая кишка?!..

Ади был на взводе, и тяжелый гипнотизм от него начал передаваться всем сидящим за столом.

— Вы знаете, Борман, на что ловятся раки в Баварии?

— Нет, мой фюрер, — соврал тот, хотя эту присказку шефа слышал уже не один десяток раз.

— На мертвых бабушек!.. Вот этот кусочек смотрит на вас, Патшерль, — и он положил на тарелку Евы комок капусты со свеклой. — Мертвую бабушку, предположим, трехдневной свежести, но не более того, внуки кладут в ручей, предварительно раздев, и раки постепенно облепляют ее тело. Она становится похожей на многорукого языческого бога... Эти красные обрубки, щупальца и усы!.. Каково?! Какова наша баварская молодежь?! Конечно, подобный метод ловли раков не совсем приемлем с точки зрения общественной морали, но старуха, в общем, ни на что больше не годится, это во-первых. И во-вторых, такая ловля лишний раз свидетельствует в пользу нашей немецкой деловитости и практицизма... И с этими вот людьми приходится иметь дело, — добавил он вдруг задумчиво и самому себе.

— Мы в детстве ловили рыбу вилками, — поддержал Иозеф интересную тему. — Входили в ручьи и накалывали мальков вилкой...

— При чем здесь мальки? — темпераментно прервал его фюрер. — Я говорю о раках! Кто-нибудь хочет за этим столом раков?!

Все отрицательно покачали головой.

— И правильно, — смягчился Ади, — растительная пища — вот девиз здорового образа жизни. Никаких мясных бульончиков, котлеток и антрекотиков! Оставьте их французам. Американцам мы отдадим цыплят — крылышки, ляжки, бедрышки и прочую требуху... Пусть набивают ими свои деревенские животы! Но сами будем есть исключительно овощи, через них овладеем силой матери-земли! Ее потаенной энергией! Ее оплодотворением и вечностью, упрятанной в оболочку сезонных смены циклов! Только овощи. И только трава. И первая среди них — крапива!..

Здесь Ева вздрогнула, не поверив своим ушам.

— Крапива, — мечтательно повторил фюрер. — Моря, океаны зеленой крапивы. Великие просторы Украины, засеянные крапивой. Она колышется от напора южного ветра, и волны переходят с одного берега на другой, с одного на другой...

Его голубые глаза наполнились мечтательной влагой, нижняя челюсть отвисла...

— Пишите! — дал отмашку Мартин секретарю.

Тот сразу же заскрипел пером, как автомат.

От волнения Мартин потянулся за бокалом сока и так крепко сжал его, что он треснул в его руке.

Ева, чувствуя свою утреннюю ошибку, посмотрела на Кенненбергера. Мажордом уставился на нее в упор, и в глазах его читалось осуждение.

— Может быть, кто-нибудь скажет мне, для чего нам сдалась эта крапива? — спросил тем временем фюрер. — Или это мой сон, бред, мои поэтические фантазии?..

— Кажется, понимаю, — пропыхтел Мартин. — Вы хотите крапивой выморить этих восточных славян, чтобы освободить место для немецких колонистов?..

— Нет, — жестко отрубил Ади. — Если бы я хотел их выморить, то зачем мне крапива? Я бы залил эти поля асфальтом и устроил бы гигантский плац для военных учений... Вы, Геббельс! — потребовал он.

— Как будет угодно фюреру, — уклончиво пробормотал Иозеф. — Как ему будет угодно...

— Крапива является ценнейшим стратегическим сырьем! — отчеканил шеф. — Более ценным, чем хлопок. Мне сказали об этом в одной лаборатории Мюнхена... Неприхотлива, растет в плохих климатических условиях, активно распространяясь и вытесняя собой другую траву. Ее можно есть, из нее можно изготовлять ткани, стекло и массу иных полезных вещей! Украина подходит более всего для засева ее крапивой. Крапива на Украине и камыш в Белоруссии решат наши проблемы!

Он замолчал, потому что на лбу его выступил пот. За столом воцарилась неловкая тишина.

— А что... Из камыша мы тоже будем делать ткани? — задумчиво спросил Иозеф.

— Ни в коем случае. Мы не будем ни есть камыш, ни использовать его в качестве стратегического сырья. Но сеять его будем неукоснительно. Почему? — здесь фюрер обвел глазами общество.

Магда смотрела на него преданными глазами. Лицо Мартина было решительно-каменным, как и подобает настоящему воину. Ева внимательно разглядывала свою тарелку.

— Потому что болота. Болота, друзья мои! — объяснил фюрер. — Чтобы наша тяжелая техника шла по белорусским болотам, требуется камыш, особенно там, где его мало. Мы сеем камыш, гусеницы цепляются за него, и танки выходят на оперативный простор!..

И Ади в сердцах швырнул свою вилку в салат.

— Удивительно... — пробормотал Иозеф, улыбаясь. — Удивительно свежая идея!.. Никаких шор, никаких оков на сознании... Великолепно!

Ему, по-видимому, как писателю все это было особенно интересно.

— Конечно, мы не будем сеять камыш где попало, — объяснил фюрер. — Дай нашему чиновнику волю, и он со своей идиотской педантичностью засеет камышом даже рейхсканцелярию. Каково? Все в камыше. Мне, например, чтобы подойти к карте, придется иметь небольшой топорик и прорубать им тропинку туда и обратно, туда и обратно!..

Здесь все засмеялись, и обстановка несколько разрядилась.

— Нет! Мы ударим чиновника по рукам. Крепко ударим, будь он хоть ариец до двенадцатого колена... Не сей где попало! — крикнул Ади. — Также мы оставим в покое реки, потому что они будут необходимы в качестве транспортных магистралей... Правда, в камышах водится водоплавающая птица, — добавил он задумчиво.

— Кстати, о птице, — ввернул Иозеф. — Знаете, господа, почему у лебедя такая длинная шея? — и сам себе ответил: — Чтобы не утонуть.

Общество одобрительно рассмеялось. Хохотнул и фюрер каким-то коротким истерическим смешком.

Но тут же справился с эмоциями и задумчиво посмотрел в свой бокал.

Подождал, пока за столом установится тишина, необходимая для продолжения монолога.

— Реки как транспортные магистрали... Конечно, они не сравнятся с автомобильными дорогами по своей эффективности. Но, поскольку в восточных землях хороших дорог нет, пока мы будем использовать реки. Кстати, какой формы должны быть речные и морские суда? Вы, Борман! — как в школе вызвал он.

— Острый нос, чтобы рассекать волны, — отчеканил Мартин.

— Неправильно, — с удовлетворением заметил Ади. — Вы, доктор!..

— Думаю, что... самой необыкновенной, — сказал, улыбаясь, Иозеф.

— Вот такой, — и фюрер передал ему свой бокал с недопитой минеральной водой.

Иозеф в недоумении осмотрел его и отдал нетерпеливому Мартину, который выудил из бокала толстым пальцем какую-то соринку и удовлетворенно кивнул головой, будто что-то понял. Но в том не сознался вслух.

— Капля, — торжественно произнес шеф. — Каплевидная форма. Общая каплевидность!

И победоносно замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом.

Ева тут же вспомнила страницу из энциклопедического словаря, которую она обнаружила утром в его кабинете.

— Если капля в воде каплевидна, — объяснил фюрер, — то почему же водные суда не должны обладать каплевидной формой? Не подчиняться законам общей каплевидности? Или мы умнее природы? Или наши профессора знают лучше, что надо воде? Нет! Наши профессора не знают, что надо воде! И не могут знать, потому что обременены всем этим университетским мусором, отходами и фекалиями буржуазной науки. А ассенизация науки необходима, как воздух! Тогда даже последнему недоумку станет ясно, что вода принимает каплю и не принимает всякий вздор с острыми носами и мачтами, она выплевывает их, как инородное тело! Пример каплевидности — субмарины! И поэтому не только подводные, но и надводные суда должны быть каплевидны. Подражайте во всем живой природе, и вы никогда не ошибетесь. Пароходы как капля. Самолеты, крылья, голова и длинный клюв! Все.

Он прервался... На лицах слушателей читалось сильное утомление, несмотря на то, что каждый изображал повышенное внимание к его словам.

— Но это дело далекого будущего, — пробормотал Ади. — Все простые и верные мысли доходят до человечества с величайшим трудом. Может, лет через сто... когда мы начнем войну с Италией, до наших профессоров что-нибудь дойдет... Не раньше.

И здесь он сладко зевнул.

— С кем войну?.. — дернулся Иозеф, не веря собственным ушам.

— Да с Италией. С кем же еще? — равнодушно заметил фюрер.

— Пишите все слово в слово, — прошипел Мартин секретарю.

— Нам придется начать эту войну, — устало сказал Ади. — Дуче, конечно, величайший руководитель. Пример для подражания. Этот чеканный профиль патриция, эта гордо посаженная голова... Нижняя челюсть, готовая перемолоть всех и каждого, наш ближайший геополитический соратник... Но он — полный идиот! Во-первых, ничего не понимает в искусстве. Зевает перед картинами старых мастеров. Во-вторых, он приказал насадить леса почти по всей Италии. А что такое леса? Это, прежде всего, изменение климата, влага и дожди... — фюрер говорил все медленнее. — Значит, к нам в Германию не будет больше поступать теплый жаркий воздух. Под самым носом у нас образуется вторая Белоруссия. Рейх зальет дождями... Нация выродится, станет ленивой, неповоротливой и дряблой, как все, живущие во влажном климате... Эти толстые свиные бурдюки, набитые салом, эти красные поросячьи глаза, налитые шнапсом и пивом... Полный кромешный мрак... Пузыри на лужах, длинные ночи, серые влажные дни... мокрицы-мокрицы повсюду... — Похоже, он уже не контролировал своих мыслей. — Я говорил Сталину: «Не стройте у себя Дворец Советов... Самое высокое здание будет находиться в Берлине...» Не послушался... Начал строить, — его язык ворочался все медленнее. — Ну что ж... Война так война... Война так война.

Голова упала на грудь. Дыхание сделалось ровным и глубоким. Фюрер крепко спал.

— Каково с Италией? — прошептал Иозеф, опомнившись. — Исключительно яркий политический гамбит!

— Может быть, вам что-то не нравится, доктор? — с подозрением осведомился Борман.

— Все нравится, все.

— Ну и не лезьте со своим гамбитом, пока вас не позовут.

— А, может, меня вообще никогда не позовут? — откликнулся Иозеф. — Что тогда?

— Говорите погромче, — приказала им Ева. — А то он проснется от тишины. И ужасно расстроится.

— Но если мы будем все время говорить, он может не проснуться никогда, — сурово возразила Магда.

И это логическое построение ввело Еву в состояние прострации.

— А крапива на Украине? — не мог успокоиться Иозеф. — Если бы фюрер не был отцом нации, он стал бы величайшим парадоксалистом-литератором...

— Был я на этой Украине, — хрипло сказал Мартин. — Дети — в тысячу раз красивей наших. Наши все похожи на неуклюжих жеребят, а эти круглые, белобрысые да ладные, жаль только, что славянская кровь потом превращает эти лица в блины...

— Хорошо, что вас не слышит фюрер, — хохотнул Иозеф. — По поводу детей...

— А что там вообще происходит... на этой войне? — вдруг с тоской спросила Магда. — Кто-нибудь знает?

Иозеф неопределенно развел руками и уставился в окно.

— Вы, например, хоть раз разговаривали об этом с фюрером? — спросила Магда Еву.

— Никогда, — ответила та. — Не моего ума это дело... Я ведь глупая! Я даже не знаю, кто с кем воюет, — призналась неожиданно Ева.

— С войной все в порядке, — заявил Мартин. — Западный фронт стабилен. Восточный победоносен... Крестьяне никогда не знали, как воевать. А славянские в особенности. Там вообще все спят после двух часов дня...

— Не надо их будить, — сказал неожиданно фюрер, пробуждаясь. — В каждый дом — по радиорепродуктору. В село — дорогу. И побольше противозачаточных средств, чтоб не размножались.

Он вытер платком лицо.

— Душно сегодня. А не совершить ли нам небольшую прогулку господа?

Все сидевшие за столом согласно закивали головами, не понимая, спал ли фюрер или прикидывался, проверяя их на лояльность.

* * *

Высокогорный стрелок в специальном камуфляже, укрывшись за большим камнем, наводил оптический прицел винтовки на противоположный горный склон. На этом противоположном склоне сидел другой стрелок, который через оптический прицел рассматривал первого стрелка. И еще один стрелок из расселины следил через прицел за горной долиной, по которой прогуливалось довольно пестрое общество.

Впереди всех шагал фюрер в альпийском костюме и с альпенштоком в руках. Он срывал травы и с комментариями передавал их страдающему от прогулки Борману, который вообще не любил перевалов, подъемов и спусков. Магда и Иозеф шли, взявшись за руки, и издалека напоминали вполне влюбленную пару. Ева в венке из полевых цветов была чуть сбоку и, зажав во рту травинку, наблюдала за фюрером.

Последним плелся Кенненбергер с небольшой тележкой, в которую сложили съестное, патефон, а также траву, что срывал фюрер и передавал Мартину. Тот в свою очередь пускал ее по цепи гуляющих, покуда трава не оказывалась в тележке, потому что выбросить ее никто не решался.

— Hypericum pertoratium, — говорил фюрер на латыни. — Помогает от поноса, коликов и дурноты. Целебные свойства известны с времен средневековья. — Origanum vulgare, — импотенция, иммунитет, общий тонус. Парацельсий придавал ей большое значение. Valeriana officinalis... Это вы и сами знаете.

Постепенно в тележке у Кенненбергера образовался целый стог сена.

— А здесь, друзья мои, неплохо было бы и передохнуть. — Ади вдохнул в себя свежий воздух, и общество начало располагаться на живописной полянке, находившейся у подножья небольшой горы.

Ева, пользуясь тем, что на минуту осталась одна, тихонько подошла к фюреру со спины и прошептала:

— Мне бы очень хотелось с вами поговорить!..

— Зачем? — вздрогнул он. — Мне нужно сейчас побыть одному, запечатлеть этот пейзаж в своей памяти. Когда его еще придется увидеть?..

— Как будет угодно фюреру, — согласилась Ева, скрывая досаду.

Она возвратилась к своим спутникам. Те уже лежали на специальной мягкой подстилке, запрокинув головы в ясное небо. Разомлевший Мартин прикрыл лицо фуражкой и тихонько сопел от подступившего к нему сна. Фюрер же медленно двинулся по горной тропинке и, зайдя за камень, исчез с глаз.

— Так я вам забыл объяснить, дорогой Мартин, что такое тысячелетний рейх, — продолжил Иозеф прерванную утром тему.

— М-да... — пробормотал спросонья Борман.

— Тысячелетний рейх — это всего лишь евангельское тысячелетнее царство праведных. Помните у Иоанна Богослова? Оно наступит сразу же за концом света, когда Иисус поразит змея... Именно сейчас мы и переживаем этот период. Во всемирном апокалипсисе фюрер низвергнет антихриста коммунизма и буржуазного капитала... И, таким образом, сбудется то, что когда-то было предсказано пророком. Я лично счастлив, что живу в дни, когда мистерия и история сплавлены в единое целое!..

— Иозеф, прошу тебя, поосторожней, — взмолилась Магда. — Ты же знаешь, как Ади не любит все эти еврейские аналогии!

— А мне нечего бояться, — легко отпарировал Иозеф, — потому что любое свое мнение я могу сменить на противоположное. В этом и состоит внутренняя свобода. Можно ведь и по-другому. Например, тысячелетний рейх есть не тысячелетнее царство праведных, а тысячелетнее хамство, разбой и мародерство, почему бы и нет?..

Он говорил, а глаза смеялись. Его супруга только за голову взялась. Но беспокойство было напрасным — Мартин глубоко спал и громко храпел во сне.

— Вот оно, это царство. Перед нами. — Иозеф взял травинку и начал щекотать ноздри Бормана.

Тональность храпа изменилась. Магда, как тигрица, бросилась на мужа, повалила его на землю и победоносно оседлала, сев на живот и раздвинув ноги.

— Доктор Геббельс повержен! — торжественно сообщила она и добавила: — Хорошо, что сейчас нас не видит партия...

Стрелок на горе внимательно наблюдал их в оптический прицел. И палец на секунду захотел нажать на курок.

— Я завидую вашему счастью, — вздохнула Ева.

— Да ты сама светишься от счастья, — заметила Магда. — Особенно когда видишь Ади...

— Нет, у нас все по-другому. У вас дети, дом, а у меня...

— У тебя — свобода. А у меня заботы, вытягивающие все жилы .. Думаешь, таких минут, как эта, у нас с Иозефом множество? Да только раз в году и бывает... Потому мы и ведем себя как молодожены...

Магда слезла со своего мужа, и Иозеф смог наконец перевести дух. Он вскочил с земли, размял затекшие суставы. Взял с тележки Кенненбергера сачок и начал гоняться за бабочками.

— Ты должна понять сама, чего ты хочешь от гения, — сказала Магда после паузы. — Быть сподвижницей, ангелом-хранителем тебе никто не запрещает. Эта самая органичная для тебя ситуация... А если ты хочешь чего-то большего... то, может быть, надо просто уйти...

— Не могу. Пробовала уже, — пробормотала Ева с мукой.

— Наверное, нужно решительней, тверже...

— Две попытки самоубийства, по-твоему, это недостаточно решительно? — задумчиво спросила Ева.

— Бедный... — прошептала Магда.

— Кто?

— Фюрер, конечно, — убежденно заметила подруга.

— ...Я пробовала и по-другому... Мирно убегала в нору, как мышь... И тихо там сидела. Но без него, без его фантазий жизнь становилась совершенно несносной...

— У тебя, в конце концов, как у любой женщины, есть испытанное средство. Заведи с кем-нибудь невинный флирт, — предложила мудрая Магда. — Вполне возможно, что мужская часть существа фюрера отреагирует на это должным образом... и ваши отношения в итоге укрепятся.

Ева на это обреченно вздохнула:

— Не с кем. С Кенненбергером, с Хансом?..

— А вот с этим мясником? — предложила Магда и кинула в спящего Мартина травинку. — Он непосредственен, как ребенок! Такой розовый, упругий...

Ева с сомнением осмотрела предложенную ей кандидатуру.

Но здесь из-за скалы появился фюрер. Лицо его было сурово и решительно, будто он телепатически слышал все, о чем говорили женщины.

— Сговариваетесь? — заметил он. — Оппозиция, мятеж?..

На левой ладони его сидел ёж. Бедное животное пыхтело и дрожало от ужаса.

Фюрер склонился над спящим Борманом, отодвинул с его лица фуражку и, недолго думая, посадил на его лицо ежа.

— Что?!.. — заорал Мартин, просыпаясь и хватаясь за пистолет.

Еж со всех ног побежал в кусты.

Ади захохотал коротким истерическим смехом, на его глаза набежали слезы. Рассмеялись и женщины. Один лишь партайгеноссе не мог скрыть своего замешательства, пытался смеяться, чтобы поддержать общество, но не мог.

— Музыку хочу, — сказала вдруг Ева капризно.

— Не возражаю, Патшерль, не возражаю, — согласился Ади. — Вам известно, что опера чрезвычайно укрепляет духовную силу нации?

— Ненавижу оперу! — нагло заявила Ева. — Бр-р... Тошнит!

Здесь все как-то растерялись от этой наглости. Она же вытащила патефон из тележки Кенненбергера, поставила на него какую-то пластинку и крутанула ручкой.

Зазвучал фокстрот. Ади побледнел и схватился за сердце.

— Шансонетка, — с болью прошептал он. — Фекалии, отбросы дегенеративной культуры Запада...

— Хочу отбросы! — капризно отбрила его Ева. — Хочу и все!

Тело ее задергалось в такт музыке. Она схватила Магду и стала отплясывать с ней на поляне, высоко поднимая сцепленные с партнершей руки.

Подошел раскрасневшийся от ловли бабочек Иозеф.

— Ведьмы, — доверительно объяснил ситуацию Ади. — Шабаш на Лысой горе...

— Язычество... Великолепно! — улыбнулся доктор.

Бросил сачок на землю и в один прыжок преодолел расстояние между собою и партнершами. Ева отдала ему Магду, а сама подскочила к фюреру.

— Нет! — заорал тот. — Нет, нет и нет!!!..

Но было поздно. Ева увлекла его в безумный танец, и фюрер сначала неохотно, но с каждым шагом все более расходясь, затанцевал вместе с ними.

Внезапно пластинка кончилась, оборвалась. Раздался шум и хрип последней бороздки. Но пары не могли остановиться и столь же темпераментно тряслись под тишину.

Толстый Мартин обиженно дулся и пыхтел. Ему, наверное, было очень обидно, что молодость прошла и что его никто не пригласил в круг.

А снайпер в горах, наблюдая эту сцену через оптический прицел, восхищенно поднял большой палец вверх.

* * *

Часы в гостиной пробили пять часов дня. Усталые и разморенные гости начали расходиться по своим комнатам, но Ева несколько замешкалась, потому что заметила в гостиной незнакомого высокого человека в черном костюме со стоячим накрахмаленным воротничком вокруг шеи. Увидев пришедших, гость сделал несколько шагов навстречу Ади. Тот лениво ему кивнул, и Ева поняла, что они знакомы. Священник тут же, не сходя с места, начал что-то горячо говорить, фюрер опустился в деревянное кресло у стены и задумчиво уставился в окно.

Раздираемая любопытством, Ева стала раскладывать траву, собранную Ади на прогулке, пытаясь уловить предмет разговора.

— ...Он погибнет, — донеслось до ушей. — Кому нужна излишняя жестокость? Вы ведь не злой человек... Сердце ваше должно быть открыто добру...

Подошел Кенненбергер.

— Из этой травы следует составить гербарий, — распорядилась Ева. — Высушите и поместите в специальные коробочки. На латыни напишите названия трав и дату, когда растения собраны.

— Вы запомнили их названия? — осведомился Кенненбергер.

— Нет, — ответила Ева.

— Я тоже, — сознался мажордом.

— ...Я понимаю всю сложность нашего положения на Восточном фронте, понимаю, что там решается судьба мира, судьба всей военной кампании и ваша собственная участь. Но вы должны знать, как человек тонкий и образованный, что иногда одна жизнь спасенного человека стоит больше, чем выигранное сражение. И, может быть, нас всех вспомнят именно в связи с нею — со спасенной жизнью, а не в связи со взятым у противника городом...

Ади посмотрел на пастора своими круглыми, как у мыши, глазами. Чувствовалось, что его переполняют эмоции, но он сдержался, ничего не сказав.

— Тогда выбросите эту гадость прочь, коли забыли ее название, — заметила Ева, раздраженная тем, что Кенненбергер мешает подслушивать любопытный разговор.

— Я скормлю ее лошадям, — пообещал мажордом, сгреб траву под мышку и ушел.

— ...Дезертирство, конечно, недопустимо. И оно должно наказываться. Но мальчик еще слишком молод... Я прошу вас помиловать его, потому что в лагере ему не выжить...

Гость замолчал. Ади смотрел на него в упор. На лбу вздулась и пульсировала жилка.

— Вы сколько раз в неделю ходите в церковь? — глухо спросил он.

— Каждый день. По несколько раз...

— Сколько дивизий СС находится в моем распоряжении? — задал вопрос хозяин без видимой связи с контекстом разговора.

— Не имею понятия.

— Шесть, — сказал фюрер. — И ни один из этих солдат не ходит в церковь. А куда они идут, вы знаете?

Гость промолчал.

— На смерть, — сухо объяснил Ади. — Ваш племянник вместе с вами ходил в церковь. Но на смерть почему-то не пошел, хотя видел в церкви каждый день распятого Бога. Кто объяснит этот парадокс? Молиться распятому мертвецу и не хотеть умереть!..

— Ответ на это дает молодость, — попытался возразить пастор.

— Нет, — жестко отрубил фюрер. — Ответ на это дают личинки мухи.

Гость нервно передернул плечами, когда услыхал про мух. Он оглянулся и, вместо того чтоб следить за извилистой прихотливой мыслью хозяина, заинтересовался, а не подслушивают ли их. Ева сделала вид, что ничего не знает, взяла в руки тряпку и начала протирать большое зеркало.

— Сколько яиц откладывает муха? — спросил между тем Ади.

Пастор пожал плечами.

— Несколько миллионов, — сам ответил на свой вопрос фюрер. — Сколько яиц погибает?

Гость снова промолчал.

— Несколько миллионов. То есть, все яйца, которые отложены, все погибли. До единого. Но мухи-то живы! Живы!.. Откуда, я вас спрашиваю?!..

Пастор стоял, опустив голову, как школьник.

— А живы они потому, что это кому-то выгодно. Кто-то заботится об их маленькой жизни и продлевает ее вопреки всякой вероятности, вопреки яйцам и прочей чепухе! Вопреки науке, логике и разумению! Я не знаю, кто это. Может, Бог, а может, мировой закон, космические излучения, судьба, эволюция... Не знаю. Но то же самое происходит с человеком. Если природе нужно, чтобы этот конкретный человек жил, его ничто не уничтожит, ни Восточный фронт, ни Западный. А если он ничего не стоит, если это фитюлька, тряпка на эволюционной лестнице, то и сгинет, исчезнет без всякой моей помощи!..

Глаза у Ади вылезли и налились голубой водой.

Ева от смущения начала напевать под нос какую-то веселую песенку.

Пастор опустил свою голову еще ниже. Пробормотал:

— Человеку свойственно питать иллюзии... И я здесь не исключение. Я довольно часто веду с вами разговоры в своем воображении. И каждый раз на что-то надеюсь. Вы ведь из католической семьи, и в некоторых ваших речах можно найти подобие духовности. Но на что мне надеяться, смешной я человек? Что я хочу услышать от того, кто не оставил от церкви камня на камне? Молодежи вы запрещаете бывать в храмах, старики боятся и тоже не ходят туда, священников сажаете и ведете за ними слежку. А я все рассказываю, все прошу вас о чем-то, будто вы Христос... Почему я так глуп?

— Христос был сыном римского легионера, и не надо у него ничего просить. Он умер и ничего вам не даст, — сказал Ади.

В голосе его послышалась усталость. После первых минут возбуждения фюрером начала овладевать апатия.

Ева тем временем случайно задела какую-то чашку, и она, упав на пол, громко разбилась. Пастор вздрогнул от этого шума. Посмотрел на своего могущественного собеседника в кресле и вдруг испугался.

— Я, кажется, обидел вас... Я не хотел... Просто горе, которое я переживаю, отняло у меня остатки разума... Простите меня!

Ади на это устало махнул рукой.

— Я знаю... Все знаю. Если я выиграю, то все будут молиться на меня. А если проиграю, то любое ничтожество будет вытирать об меня ноги...

Он еще раз махнул рукой, давая понять, что разговор закончен. Пастор, поклонившись, попятился к выходу. Он как будто бы весь сломался, потерял ось...

Ади, откинувшись в кресле, прикрыл глаза.

Ева хотела подойти к нему, погладить, успокоить, как шаловливого ребенка.

Уже и руку подняла... Но не смогла. Фюрер глубоко дышал, и она побоялась его разбудить.

* * *

Ева поднялась на второй этаж, отперла дверь и, не раздеваясь, бросилась на свою постель. У ее изголовья находилось пустое кресло. Она посмотрела на него и прикрыла глаза. Подложила руки под голову, расслабилась...

Сон не пришел к ней, однако пришло полусонное полуобморочное состояние, тягучее и сладкое, когда реальность растворяется в собственных мыслях, и забытье становится уютным и мягким, как материнское лоно.

— Сколько я тебя просила, чтобы ты хоть что-нибудь написал моим родителям, — пробормотала Ева самой себе. — Они же очень волнуются... Я для них ослушница, отрезанный ломоть... Хоть несколько слов, как ты меня любишь или просто так... что у нас все хорошо. И что ты меня не бросишь никогда...

Патшерль разомкнула тяжелые веки и еще раз посмотрела на кресло. Оно оставалось таким же пустым.

— Ты, наверное, вообще не помнишь, как их зовут, а спросить меня стесняешься, чтобы не обидеть... Потому им и не пишешь. Фриц и Франциска... это очень просто, сразу запоминается... Но ведь можно даже и не писать имен. Просто, «мама и папа»... Сентиментально, пошло?.. Наверное. Ты всегда боялся пошлости и на этом пути становился жестоким.

Ева положила руку на глаза, чтобы солнечный свет не мешал ей.

— Нашей малышке Уши исполнился годик... Она осталась в Дрездене, окруженная заботами нянек... Ты не скупишься в средствах, спасибо. Ни я, ни она ни в чем не нуждаемся. Но страшно представить, что ребенок всю жизнь не будет знать, кто его отец... Неужели тебе никогда не хотелось ее увидеть? Поцеловать ее розовенькое тельце, потрогать мягкие пальчики, похожие на вату детских игрушек... А может быть, тебе этого ничего не надо? Может, сердце твое очерствело в борьбе, чувства погасли?.. Может быть, ты вообще урод?.. — высказала она тревожную мысль.

Сама вздрогнула и пробудилась от нее. Напротив сидел фюрер. Собственной персоной. Весь серый, как вызванное из небытия привидение. В сером френче. Голова его откинулась на спинку кресла. Глаза были круглыми и грозными.

Наяву ли это, снится ли ей, или он в самом деле вошел в комнату через балкон?

Ева зажала свои глаза ладонями, как это делают маленькие дети, когда пугаются. Почувствовала, как Ади склонился над ней. Сквозь прорезь между пальцами увидала, что он внимательно рассматривает ногти на ногах, рассматривает почти в упор.

— Знаешь, что сказал мой папа в двадцать девятом году, когда мы с тобой познакомились в фотоателье, помнишь?.. Я работала там бухгалтершей... «Этот молодой человек полнейшее ничтожество». Вот что он сказал. И жестоко ошибся. Ты утер нос не только ему, но и миллионам обывателей. Но если даже и ничтожество, так что? Разве это что-нибудь изменило в наших отношениях, в моих чувствах к тебе? Я люблю тебя со всеми твоими слабостями, со всем ничтожеством... Пожалуйста, будь ничтожным...

Призрак, склонившийся над ней, вытащил из нагрудного кармана френча очки, напялил их на нос и продолжил внимательный осмотр ее тела. Потом сделал требовательный жест, и Ева перевернулась на живот.

— Я даже хотела изменить тебе. Пару раз! — страшно шепнула она. — Понимаю, что это гадко. Сама себя проклинаю. И каюсь... Один раз с твоим фотографом, а второй — с совершенно незнакомым мне человеком на железнодорожном вокзале. Он так смотрел на меня... От одного его взгляда мне стало тепло внутри... Прости. Я, конечно, скверная... И враждебные мысли меня посещают. Раздражение к тебе. Даже ненависть... И еще на мне страшный грех... Я однажды перерезала кабель у твоего оперативного телефона, потому что приревновала тебя к нему. Ты, по-моему, тогда проиграл какое-то сражение. Или что-то вроде того...

Призрак снял с себя очки и глубоко задумался.

— Я просто хочу сказать тебе, что устала скрывать свою любовь. Я не выдержу этого напряжения! Я что-нибудь совершу. Может, тебе лучше убить меня? — сказала Ева в подушку. — Никто не узнает. А родителям моим сообщат, что я погибла, выполняя гражданский долг...

Ева открыла глаза. Кресло перед ней было пустым. Призрак фюрера исчез.

* * *

Умелые руки быстро и точно зарядили пленку в проекционный аппарат. Специальным рычагом раскрутили грейферный механизм и запустили мотор.

Зазвучала торжественная музыка. Раздался шум авиационных моторов, и разрывы бомб потрясли маленький кинозал.

Ева не находилась в креслах вместе с гостями. Она была за черной драпировкой экрана и внимательно наблюдала сквозь небольшое отверстие за реакциями фюрера.

Над головой ее бледно светилась изнанка фильма с другой стороны экрана. Сам фильм ее ни в малейшей степени не интересовал. Ее, как всегда, интересовал лишь Ади. Его чувства, настроения и мысли.

Лучи проекционного аппарата, отражаясь от простыни экрана, падали на лицо фюрера. Ева даже замечала на нем тени бомб и победоносных пожаров.

Поначалу Ади был скучен и слегка раздражен. Военный марш и стук сапог тысячи солдат вызвал его ироническую гримасу. Но моторы танков несколько успокоили. А шум авиации даже слегка приободрил. Рот его тихонько открылся, и в глазах блеснула влага.

На патетическом музыкальном эпилоге зевнул. Тут же, спохватившись, заерзал по сторонам, подозревая, что его реакцию заметили товарищи.

Вдруг грянула оперетта. Раздался смех и шорох юбок. Ева задрала голову и увидала над собой исподнее гигантских пейзанок. Она поняла, что это, по-видимому, начался второй фильм, и снова стала наблюдать за лицом Ади.

Тот тем временем очищал свой нос краем платка. Заглянул в платок, рассматривая добытое. По-видимому, удовлетворенный, аккуратно сложил его и сунул в нагрудный карман френча.

Еве надоело наблюдать за всем этим, и она тихонько вышла через маленькую дверь, расположенную за экраном.

Прошла на улицу. На западе догорала бархатная полоска заката. Двор был освещен яркими фонарями.

Ева направилась к забору и, надев специально приготовленные резиновые перчатки, нарвала крапивы.

Возвратившись в гостиную, она нашла там скучающую Магду.

— На всякий случай... — и Ева поставила крапиву в вазу.

Подруга понимающе кивнула.

— Я не выдержала, — сообщила она, скорчив гримасу. — Ужасно разболелась голова от этой кинохроники. У тебя есть что-нибудь от головной боли?

— Есть, — сказала Ева.

Из своей сумочки она вытащила пистолет и на тарелке подала его Магде.

— Убери эту гадость!.. — испугалась бедная женщина.

— Ладно, приму сама, — смиренно согласилась Ева, забрала пистолет назад и бросила его в сумочку.

— Ты чего бесишься? — враждебно спросила Магда. — Думаешь, у других нет поводов беситься? У меня, например?

— Ха... Ха... — демонически произнесла Патшерль. — Несчастная, забитая девочка...

— Несчастная, — жестко подтвердила Магда. — Ты, во всяком случае, не знаешь, что это такое — любить по необходимости...

Она порывисто налила себе в бокал минеральной воды, но все же не смогла сдержаться и добавила:

— Посредственный журналист... Писатель-неудачник... Хорошо, что нашелся гений, который тащит его на себе... Если бы не семья и интересы нации, мы бы уже давно расплевались.

— Да гения тоже любить... Я скажу тебе... Все равно что любить солнце или луну, — произнесла Ева.

Заскрипели половицы. В гостиную вошли фюрер с разомлевшими после просмотра Мартином и Иозефом. Позади них шел молчаливый Пикер.

Как и подобает вечеру, фюрер был одет в безукоризненный черный фрак. Элегантный и свежий, Ади напоминал персонажа из журнала мод, которые так любила смотреть Ева.

— О-о! Душица!.. — обрадовался он, увидев в вазе крапиву.

— Великолепное кино! — поделился Иозеф впечатлениями от просмотра и нетерпеливо поддел вилкой салат. — Потрясающие съемки!..

Мартин кивнул головой, соглашаясь.

— Жуткая галиматья, — выразил свое мнение Ади. — В жизни не видал более тошнотворного зрелища.

— Действительно... — пробормотал Иозеф. — Какое-то сырое... не сложившееся произведение.

— Когда еще ехали танки... было не так скучно. Но второе кино... Это же хлам! — сказал фюрер. — Если сценарист не может или не хочет, если оператор валяет дурака и свистит, если режиссер занят самовыражением, а у звукооператора ничего не слышно, то что нам делать с таким кино? Расшаркиваться перед ним? Говорить, какие это таланты, в следующий раз они снимут лучше, так, что ли?.. — Он сделал паузу, ожидая, что ему возразят. — Нет! С таким кино мы не можем согласиться. И лучше его смыть.

— Съемочную группу — в Освенцим, — просто сказала Ева, глядя на Ади наивными детскими глазами.

— Куда? — не понял фюрер. — Осве... где это? — спросил он у Мартина.

— Нигде, — ответил тот. — Такого нету.

— А если нету, то почему она говорит?

— Мало ли что может сказать женщина, пусть даже и обворожительная, — кашлянул Мартин в кулак.

— Это правильно, — согласился Ади, улыбнувшись. — Точное замечание. Если, скажем, все красавицы с картин старинных мастеров начнут трещать, как сороки, что тогда будет? Джиоконда, например? От Леонардо просто не останется ничего... Так что вас, Патшерль, мы предупредили. Кушайте лучше лакомые кусочки, а все разговоры, философию, политологию и прочую гуманитарность мужчины возьмут на себя... Присаживайтесь к столу, прошу вас...

Ади сделал рукой широкий жест. Магда, как и прежде, села вместе с ним, но Ева не последовала ее примеру. Она демонстративно расположилась рядом с Мартином, оставив одно из мест с фюрером незанятым.

— Разрешите мне поухаживать за вами, партайгеноссе, — пропела она тихонечко, — а то вы какой-то одинокий...

— Почему это? — вздрогнул тот.

— Я имею в виду, в интеллектуальном смысле... В интеллектуальном! — пояснила свою мысль Ева.

И начала накладывать Мартину салат, оставшийся от обеда.

— Может быть, кто-то хочет что-нибудь... трупное? — машинально пошутил фюрер, внимательно наблюдая за поведением Евы.

— Трупного чая, например? — опередила его Патшерль. — Нет, мой фюрер, никто не хочет! Можно говорить о чем-нибудь другом...

— Я голоден, как зверь, — с улыбкой сказал Иозеф, пытаясь скрасить поведение Евы своим монологом. — В провинции всегда хочется есть, а в городе всегда хочется работать. Если можно было бы соединить эти две потребности в одном месте, то явился бы гармонический человек.

— Он и явится вскоре, — пообещал Ади. — Он уже среди нас...

Уставился в тарелку, собираясь с мыслями.

— Да... Он здесь, — согласилась Магда, со значением глядя на Еву.

— Рядом, — пропела та, влюбленно рассматривая Мартина, очевидно и подразумевая в нем нового человека.

— А почему этот новый человек находится здесь, среди нас? — задал вопрос фюрер, — не в какой-нибудь Норвегии или Финляндии... Кто скажет?

— Расовые причины, мой фюрер? — предположил Иозеф, доказывая тем самым, что он не зря является главным идеологом.

— Нет, — жестко отрубил Ади. — Пишите! — приказал Мартин Пикеру.

— Дело в климате — во-первых, и в движении — во-вторых, — сказал Ади. — Вы когда нибудь задавали себе вопрос, почему среди финнов столько много сумасшедших и почему у чехов кончики усов всегда смотрят вниз?

Здесь все отрицательно замотали головами, как бы наперед открещиваясь от возможности столь сложных вопросов. Ева сделала намеренно восторженное лицо, приготовившись слушать, а сама тихонько положила руку на колено Мартина.

— А я задавал, я задавал... — пробормотал фюрер, и в голосе его послышался надрыв. — Ночами не спал от этих вопросов, еще в юные годы трепетал, предчувствуя открытия... Эти бессонные ночи детского счастья, эта свежесть организма, не обремененного ответственностью за судьбы мира... Эти перлы, этот восторг!..

Карандаш в руке секретаря Пикера треснул и сломался.

— У вас есть другой карандаш? — люто прошептал Мартин, убирая со своего колена руку Евы.

Тот потупил глаза...

— Я вас за это... Я вас съем! — партайгеноссе побагровел, как комар после укуса.

— Не могу... Не могу я работать в такой обстановке! — вдруг тоненько пробормотал секретарь.

И это были первые слова, сказанные им за весь день.

— Финны сумасшедшие оттого, что у них все время зима и северное сияние, — отрубил Ади. — Все северные народы безумны именно от этого. Снег излучает тоску. Тоску...

Лицо его помутнело. У сидевших за столом создалось впечатление, что фюрер сейчас завоет.

— У чехов же усы растут книзу оттого, что они произошли от монголов... Но немцам повезло, сильно повезло. Северное сияние их не коснулось, а монголы прошли стороной. Теплый климат был колыбелью древних германцев. Он благоприятен для биологических мутаций, он высвобождает скрытые силы у человека!.. Но любые мутации — просто дрянь, детская забава, если нет движения... Нет плетки, которая заставляет народ двигаться! — и здесь Ади махнул невидимым кнутом. — Любой народ в своих национальных границах подобен стоячей воде. Он загнивает, покрывается плесенью, илом и водорослями. Такой воды не попьешь. Такой водой не умоешься. Даже лодка застрянет, а субмарина пойдет ко дну... Только движение заставляет народ омолаживаться, выдвигать на передовые позиции самых нахальных, дерзких и умных! Ломка национальных границ подобна весеннему половодью. Река разливается и течет, как ей заблагорассудится. Народы идут и сами не знают куда... С Запада на Восток и с Востока на Запад. Образуется протока. Вода очищается и становится родниковой. Цель этого движения не важна сама по себе. Какая у движения может быть цель? Только само движение. Какая у реки цель? Течь. Учтите, что творение еще не завершено! Вода не очистилась. Она только начинает очищаться...

Фюрер прервался, потому что и сам обессилел от своего монолога.

— О чем это я говорил?.. — спросил он вдруг после паузы.

— Вы говорили о новом человеке, — подсказал Иозеф, неожиданно став серьезным.

— Не только. Я говорил о войне, — выдохнул Ади, уставившись вдаль. — И не жалуйтесь друг другу после этого, что вам не ясны ее цели...

Где-то в темноте завыла собака. Все, ощущая важность произнесенного монолога, даже не решались жевать.

— Конечно, этому движению, совершенно бессмысленному с точки зрения обывателя, многое мешает, — сказал фюрер, — Мешают клерикалы, международное еврейство, всякого рода экзальтированные барышни... Разве клерикалу объяснишь, что такое естественный отбор? Дарвина он не читал, а если и читал, то не понял. Начнет толковать про Христа, про жертву... А ведь Христос был ариец, только его охмурили все эти фарисеи и заставили умирать за изначально проигрышное дело, за каких-то калек... А я не буду умирать за калек. Я сделаю нового человека, а потом уже и умру. А клерикалам скажу: «Вот вы и помирайте». Ведь по вашему учению выходит, что умирать выгодно молодым, потому что грехов на человеке меньше и легче тогда попасть в рай. Логично? Логично. Но почему же все они держатся за свою жизнь? Ведь ни один клерикал не хочет умереть, а пыхтит до шестидесяти, до семидесяти лет... Семидесятилетний клерикал, куда это годится?.. С этим нужно что-то делать. С этим мы, конечно, будем кончать. И покончим в самое ближайшее время...

Ади схватился за свои виски и начал их массировать.

— Конечно, клерикал не поймет этого великого движения воды... И жидовин не уразумеет, что любой катаклизм, пусть даже такой искусственный, как война, лишь ускоряет отбор и становление видов. А барышня не вместит в свои слабые мозги, что мы лишь помогаем природе в эволюции, не более. Разрываем берега, взламываем дамбы, взрываем плотины, чтобы вода текла и текла?.. Текла и текла?

— А если все утечет и ничего не останется? — наивно спросила Ева.

— Не утечет, — ворчливо обрубил ее Ади. — Утечет уродство, а останется красота. После этой войны будут созданы величайшие произведения искусства. Своей эстетикой нынешняя война намного превосходит войну прошлую. Конечно, уродство, дегенератизм, всякого рода педерастические выверты от философии не выдержат этой конкурентной борьбы и падут. И если кто-то из нас, предположим, окажется вдруг в числе павших, то туда ему и дорога, туда и дорога...

— Я этого не понимаю, — возразила Ева, зевнув. — И Мартин тоже... Только признаться боится.

— Я?!.. Все понимаю, все, — смутился партайгеноссе.

— А от вас никто и не требует понимать, — заметил фюрер. — Разве от женщины мы требуем понимание?..

— Нет, мой фюрер, — улыбнулся со значением Иозеф, промокая губы салфеткой.

— Ни нация, ни партия, ни ее вожди ничего такого от женщины не требуют. Понимание — компетенция исключительно мужчины и только его, — глаза у Ади налились неуступчивой сталью. — Чем женщина глупее, тем она выразительнее. Не случайно жены великих людей были сплошь идиотки. Чего стоит, например, супруга Моцарта... Набитая дура, не правда ли?

— Интересно... Очень интересно, — согласилась Ева.

— Но ведь ее идиотизм, ее непроходимая дурь лишь оттеняли достоинства великого мужа. Наполеон же, напротив, сильно проиграл, что связался в свое время с Жозефиной, которая своими силлогизмами заставляла видеть именно в себе залог успехов Бонапарта... Но я вам скажу по секрету, — здесь фюрер понизил голос, — великий человек вообще не должен жениться. Потому что он принадлежит всем без исключения. Как воздух. Как солнце. Его величие в основном воспевают женщины... Такова уж женская природа, которая не может существовать без зависимости... И если с великим рядом оказывается постоянная подруга, то является ревность, зависть. Экзальтированные дамы начинают злиться. Многие спрашивают: «А в самом ли деле он велик, если связался с такой? Не обознались ли мы?» И сам собою образовывается ответ: «Обознались. Он не велик...» Такая вот дилемма, такой тупик. Что здесь поделать? Мне, например?..

Фюрер пожал плечами.

— Только одно. Нести бремя обожания. И не обижать дам постоянной привязанностью, я так считаю.

— Вы не обидите. Солнце на это не способно, — сладко сказала Ева. — Извините, господа. Я что-то устала за сегодня... Спокойной вам ночи!

Она встала из-за стола и поклонилась всем.

— Наша хозяйка... Сама простота и смирение, — пробормотал Иозеф, провожая ее удивленным взглядом.

— Что... Не повезло тебе с женой? — вдруг спросила его Магда.

— А ты-то здесь при чем? — искренне не понял Геббельс.

— По-моему, мне тоже пора на покой, — произнес фюрер удовлетворенно. — Завтра рано вставать, нужно выспаться... Всем доброй ночи!

Он поднял правую руку, согнув в локте. И все ответили ему тем же приветствием.

Медленно пошел по лестнице на второй этаж, слегка склонив голову вперед и этим подчеркивая свою сутулость.

— А не выпить ли нам вина? — с облегчением спросил Мартин.

Ему стало радостно оттого, что теперь они были одни без присмотра. Не надо ничего записывать и конспектировать.

* * *

Ади вошел в спальню, зажег лампу на ночном столике и начал выворачивать сцепленные в ладонях руки, разминая суставы и что-то бормоча под нос. Он все еще не мог успокоиться после разговора, что-то дополнял к нему, с чем-то не соглашался и что-то оспаривал. Как будто с огня убрали кипевший чайник, поставили его в холодное место, а он все еще фыркает, все пузырится и крякает.

Вдруг Ади ощутил, что в углу спальни кто-то прячется, кто-то затаился и не сводит с фюрера глаз. Чтобы получше разглядеть незваного гостя, Ади напялил на нос очки...

Это была Ева, которая, как-то странно сжавшись, держала перед собою пистолет на вытянутых руках. Его дуло было направлено фюреру прямо в сердце.

Ади снял очки, потому что удостоверился и опознал гостя. Закусил дужку краем рта... Задумался.

Ее руки дрожали, и пистолет ходил снизу вверх, как поплавок на воде.

— Бабушка Гитлер... — сказал вдруг Ади трескучим голосом. — Дедушка Гитлер... Папа Гитлер, мама Гитлер... — губы фюрера исказила брезгливая усмешка. — Дочка Гитлер... — с особенным чувством произнес он. — Доченька, дочура... Тютюша!.. Ведь Тютюша? — спросил он Еву требовательно.

Ее пистолет поплыл куда-то вбок, и Еве стоило гигантских сил, чтобы снова вывести его напрямую к фюреру.

— Тютюша, — сказал Ади. — Сынок Гитлер... Сынуля!.. Лапа, бутуз... И все Гитлеры! — горько добавил он. — Целая семейка Гитлеров!.. Все смердят, храпят и рыгают, сидя за одним столом... Рыгают!.. — Правая рука его сжалась в кулак. — Стоят в очереди в нужник. Чешутся. Ковыряются в зубах и носу... Спокойствия захотелось?!.. — страшно спросил он. — Уюта?!.. Плюшевых кресел?!.. Семейного бульона?!.. Супружеских трусов?!..

Плечи Евы передернул озноб.

— Чтобы бюргер жирел и разлагался от жира, а его половина брюхатела каждый год, как последняя сука?!..

Ади задергался. Изо рта его полетели слюни.

— Чтобы по вечерам все пили чай, по воскресеньям ходили в церковь, а потом сосали пиво под деревом и жрали сосиски?!.. Сосиски!.. — с отвращением выдохнул он. — В натуральной слепой кишке! С жиром и специями внутри! С сыром! Вы подумайте, с сыром... — простонал Ади, изнемогая от подобной перспективы. — Чтобы каждые четыре года они выбирали бы какого-нибудь жидовина себе в начальники, а он бы разворовывал казну! Напивался бы в дым на дипломатических приемах! И заражал бы сифилисом их дочерей!.. Сифилиса?! Сифилиса хотите?!..

Он клокотал, как вулкан.

— Не будет вам спокойствия! Не будет семейного бульона!.. Не будет супружеских трусов!!.. И сифилиса не будет! А будет плетка! Вам, сволочам, будет плетка!!.. — Ади уже махал этой невидимой плеткой, и на стене ходили огромные тени. — Я не дам вам покоя! А буду стегать и стегать! Тридцать лет... Сорок лет!!.. Пока вы из скотины не превратитесь в людей!.. А ну, пошли!!.. Вперед и не разговаривать!!.. Потому что небо уже близко!.. Небо близко!!..

И здесь Ева не выдержала.

— А-а-а!!. — истошно закричала она и, вместо того чтобы выстрелить, бросила в фюрера пистолет.

Бросила удачно. Бросила наповал. Как в свое время пастушок Давид угодил в одно место силачу Голиафу. Пистолет попал фюреру в лоб и опрокинул его на ковер. Ева набросилась на распластанное перед ней тело, в исступлении начала топтать его ногами.

Ади все же выскользнул из-под ее каблуков, вывалился в оконную дверь, побежал по балкону, хромая и оступаясь. Фалды его фрака развевались, как крылья. Ева пустилась следом, схватив в руки лампу-ночник со столика и потрясая ею, как булавой.

На улице светила луна. Веселые звезды равнодушно мигали в густом воздухе.

Она настигла его в своей спальне, свалила на пол и уселась на фюрера, как на дикого жеребца, которому требуется узда.

Он застонал, изнемогая под тяжестью этого здорового неуемного тела. Ева закричала. Закатила глаза и стала похожа на одержимую. Быстро и резко задвигала бедрами. Из края губ ее скатилась длинная слюна, упала на белоснежную рубашку фюрера. Он в это время хрипел и плакал от восторга...

Оба забились в конвульсиях, став похожими на некое единое существо, моллюска, который невесть каким образом оказался в спальне. Ева заплакала.

В глазах ее потемнело. Луна погасла, и они оба провалились в темноту, как прыгнули в омут.

* * *

Наутро Ева очнулась в своей кровати одетой, в измятом и порванном платье. Она лежала поверх одеяла, и кровать оказалась даже не разобранной.

Надоедливо и нудно звонил телефон.

— Да! — хрипло сказала Ева, сорвав трубку.

— Спуститесь во двор. Фюрер уезжает!..

Раздались короткие гудки.

...Боже мой! Как она могла проспать? Фюрер уезжает! Уже уезжает... Так быстро. Сколько же сейчас времени?

Она сорвала с себя дырявый наряд. Наскоро залезла в первое попавшееся платье и, выбежав из спальни, стала спускаться вниз, на ходу расчесывая слипшиеся волосы.

На улице стоял туман. Было сыро.

Прислуга выстроилась у стены дома, и фюрер уже обходил ее, прощаясь. Еве показалось, что она видит на лице его синяк.

У черных машин, стоявших поодаль, работали моторы.

— Что же, Ханс, прощайте... Не знаю, свидимся ли еще... Возраст. Перемены... А если встретимся, то, может, и не узнаем друг друга...

Ади был спокоен и философичен. В плаще до пят он напоминал доброго пастора. Мягко, понимающе улыбался, заглядывая в глаза. В нескольких шагах от него стояли Мартин и Иозеф с Магдой.

Старый слуга смахнул слезу.

— Следите за ним, Лизи, — попросил служанку фюрер. — Старикам нужна ласка. Простая человеческая забота и тепло... Я счастлив, что у Ханса все это есть в вашем лице...

Лизи, не выдержав, припала к его руке и крепко поцеловала... Плечи ее затряслись.

— Не надо! Что вы... Это я должен вас благодарить... — И Ади, не выдержав, крепко обнял служанку за плечи.

— Кенненбергер... Кенненбергер!.. — сказал Ади. — Старый рубака... Мой боевой товарищ... Так держать! Только вперед! И только вместе! С песней и шнапсом! До полной победы!..

Мажордом щелкнул каблуками и выбросил руку в партийном приветствии.

— А вы, вы... — пробормотал Ади, подходя к Еве.

Их глаза встретились.

Ади взял ее руки в свои...

— Самая хрупкая вещь на свете — красота, — прошептал он. — Но что сравнится с силой этой самой хрупкой вещи?.. Пока вы живете на свете, буду жив и я...

Он отошел, низко наклонив голову, чтобы никто не обнаружил его чувств.

Спросил:

— А где эти? Щенки?!..

— Чума, мой фюрер, — доложил Мартин, не растерявшись. — Будто косой покосила!

И глаза его налились правдой, покраснели, даже выдвинулись из орбит.

— A-а... Костлявая, — сказал фюрер сам себе.

Замялся. Пошевелил губами, что-то про себя размышляя.

— Чумы скоро не будет, — сообщил он. — Мы победим смерть...

Вытер слезу платком. Бросил коротко и властно:

— Едем!..

Едем! Едут... Через минуту их здесь не будет!..

— Ева...

— Прощайте, Магда...

Женщины пожали друг другу руки.

И Магда вдруг в голос зарыдала, не скрывая своих чувств. Зарыдала в какой-то истерике, совершенно непонятной и немотивированной. Наверное, это был нервный срыв. Даже Иозеф испугался. Оставив свою обычную веселость, он оттащил супругу от Евы. И Мартин равнодушно выбросил руку, прощаясь со всеми.

Хлопнули двери трех автомобилей. Медленно открылся шлагбаум, и черные машины начали спускаться с горы по ленточному шоссе. Вниз, в туман невидимой долины.

И пропали. Как в воду канули.

* * *

Ева сидела на корточках, обхватив бедра руками, как сидят дети, когда у них болит живот. Сидела во дворе, тупо и угрюмо уставившись в землю.

Мимо Ханс и Лизи пронесли объедки в большой корзине и потащили их к мусорному баку, который находился у забора. Промелькнули сапоги Кенненбергера, остановились рядом.

— Вам плохо, фройляйн Ева?..

Она, ничего не ответив, резко встала.

Засвистела какую-то невразумительную песенку.

Нашла свой велосипед, который стоял у административной пристройки. Вскочила на него, нажав на педали.

Проехала пропускной пункт. И понеслась дальше, под уклон, не тормозя и все больше увеличивая скорость. Как падает камень, который не может свернуть.

Туман поднимался все выше, оголяя пространство долины.

Свернув с шоссе на проселок, Ева все-таки брякнулась со всего маха об землю, потому что неслась на большой скорости, и какая-то кочка вывернула ей руль.

Ушиблась. Но отчаяние не давало ей раскиснуть. Она пнула велосипед ногой, и он жалобно звякнул под ее каблуком. Бросила его, как безнадежно раненного бойца. Пешком добралась до озера.

Оно лежало по-прежнему холодным и прекрасным, как красота в понимании Ади.

Ева догадывалась, что со всех сторон за ней наблюдают окуляры. Но решила не стесняться своих чувств. Согнула руку в локте и сделала неприличный жест. Сделала гордо и демонстративно, как в театре.

Разделась догола.

Медленно вошла в ледяную воду. Проплыла несколько метров. Задержав дыхание, нырнула.

На глубине озеро было абсолютно черным. Ни рыб, ни водорослей. Ничего.

КОНЕЦ

Государственная премия Российской Федерации за 2001 год Премия «Ника» 2001 года за лучший сценарий Премия «Золотой Овен» 2001 года за лучший сценарий

Чей-то крик разбудил меня ночью, и я пошел на него.

Сначала ничего не было видно. Несколько слоев облаков, как листья капусты, обволакивали землю сплошным глухим покровом. Между «листьями» кипела вода, и пространство внизу напоминало болото, — ступишь, думая, что кочка, но провалишься вниз в холодную вязкую вату. Не нащупав тверди, будешь опускаться все ниже и ниже, без надежды на спасение, без опоры и без сил, чтобы закричать.

Но после молнии, короткой, как крик, передо мною в одно мгновение возникла земля. Огромная, с придвинутыми к глазам подробностями, так что я видел каждую отдельную травинку, прижатую вниз массой дождя, каждый случайный камень, любой ноздреватый корень, вырывающийся из почвы, словно застывшая змея.

Круглая поляна. На ней — двухэтажный дом с белыми колоннами, который здесь называли Большим. Напротив него, поменьше, — Северный флигель. Песчаные дорожки. Темный парк, переходящий в лес...

Я заметил, что в нескольких окнах на втором этаже Большого дома горит тусклый свет. И вместе с ветром ворвался через форточку в одну из комнат. Человек, находившийся там, вздрогнул. Был он довольно высок, в военной косоворотке без знаков отличий, перетянутой в талии кожаным ремнем. Ёжик седых волос на голове делал его похожим на волка. Коротко подстриженные усы. Кисти рук широкие, приспособленные держаться за плуг или поднимать молот в кузне...

Подошел к окну и закрыл форточку. Пламя в камине вздрогнуло от сквозняка. На небольшом деревянном столе, обитом зеленым сукном, лежала груда писем. Хозяин комнаты распечатывал часть из них, быстро пробегал глазами и швырял в огонь. Иные даже не раскрывал совсем, а бросал прямо в конвертах... Вот он надорвал одно из них. Склонился над серой грубой бумагой, вникая в смысл. Я заглянул ему через плечо и обнаружил в письме печатные буквы, старательно обведенные по несколько раз фиолетовыми чернилами. Услышал, как человек бормочет под нос, читая:

«Уважаемый вождь угнетенного класса!

Нужно быть последним скотом, чтобы сделать с Россией то, что сделал ты со своим каганатом. Думаешь, все сойдет тебе с рук, ничем не аукнется? Нет, милый. Аукнется и очень скоро. И умоешься ты своей собственной кровью, как все умываются пятый год по твоей людоедской милости...»

Человек прервал чтение. Помял губами, как бы повторяя про себя прочитанное. Вдруг поднял большой палец вверх и показал его зеркалу, висевшему напротив. Аккуратно сложил письмо и сунул в нагрудный карман косоворотки. Пустой конверт бросил в огонь. Вслед за ним полетели в камин все другие письма. И пламя вздрогнуло, словно подавилось.

Я поглядел на стену, стараясь раздвинуть зрение так, чтобы увидеть то, что происходит за ней. Фактура обоев с желтыми цветочками вскипела и вспенилась, как кусок мыла. Под бумагой я увидел кладку стены. Кирпичи сделались туманными, как нечистое закопченное стекло. Передо мною возникло пространство смежной комнаты. Там стояла женщина в ночной рубашке. Приложив ухо к стене, слушала, затаив дыхание, что происходит в соседней комнате, но не в той, где находился я, а в противоположной.

Заинтересовавшись, я миновал первую стену, протиснувшись и раздвинув камень. Женщина была одутловатой с седыми жирными волосами, забранными на затылке гребнем. Она внимательно следила за шорохами и скрипами дома, но гроза поглощала все остальные звуки, и создавалось впечатление, что сам дом молчит, будто боится обнаружить свое присутствие перед разбушевавшейся стихией.

В углу комнаты на кровати я увидел еще одну женщину. Она лежала в чепце и, не мигая, смотрела в потолок. Сказала подруге:

— Ты мне мешаешь, я спать не могу!..

Та, к которой обращались, вздрогнула. Присела на свою кровать, что находилась в противоположном углу. Вгляделась в маленькую фотографию на туалетном столике. На ней был изображен мощный седобородый старик в крестьянской рубахе. Он смотрел в упор пронзительным глазом, заложив правую руку за веревочку, которой была подпоясана рубаха. Этот старик сделал в своей жизни много и написал много, поэтому имел право так пронзительно смотреть. Женщина, встретившись с его взыскующим глазом, покачала слегка головой, как бы оправдываясь в чем-то. На это старик вытащил руку из-под пояска и спрятал ее за спину.

Но мое внимание привлек не он, а то, что происходит в следующей комнате. Я увидел санитара, дремавшего в глубоком кресле. Ширма перед ним мигала от света керосиновой лампы. Я напряг зрение, внутри ширмы проступило темное пространство, похожее на клубок шерсти. И здесь, в спутанной шерстяной темноте, я с трудом разглядел кровать, поначалу не увидев на ней спящего. Только куча подушек, компресс на лбу, полотенце на глазах, чтоб не мешал керосиновый свет...

Я склонился над спящим, различил толстые ноздри, которые жадно раздувались, забирая в себя воздух, кусочек рыжего уса над губой и больше ничего — одеяло было натянуто до подбородка.

Я вгляделся внимательнее. Сквозь компресс, полотенце и подушки проступила оболочка черепа, под ним — пылающие оранжевые полушария, как очертания континентов на географической карте. Их огибали русла рек, по которым вместо воды текла светящаяся кровь.

Мне стало интересно, что видит спящий во сне. Полушария мозга вплотную приблизились к моим глазам, я пересек их и ушел в тревожную глубину...

Какой-то казенный полутемный коридор, лишенный цвета, бесконечно длинный. Гул неопределенных голосов. Шаркающие сапоги по тусклому паркету. Много сапог. И голоса. Непонятно, что говорят.

Мне стало страшно.

Показалось, что спящий в своем тягучем неопределенном сне испытывает точно такую же тягучую неопределенную тоску. Чтобы скрасить его болезненный бред, я решил напомнить ему музыку, которую он любил, Бетховена, сонату, опус тринадцать до-минор, «Pathеtique».

Первые же негромкие аккорды вытеснили невнятные голоса, призраки в коридоре растворились, да и сам коридор в его сне начал бледнеть, исчезать перед тусклыми лучами света...

Я стоял у его изголовья. Из-под прикрытых век спящего текли слезы.

* * *

За окном был густой белый туман. Руки санитара вытерли полотенцем слезы. Больной в упор смотрел на него, а может быть, сквозь него.

— Как вы себя чувствуете?

— Дайте, пожалуйста, пить.

Санитар поднес стакан воды. Лежащий сделал несколько крупных глотков. Санитар хотел вытереть ему рот полотенцем, но больной отвел его руку.

— Чувствую весьма гаденько... Что гроза?

— Прошла.

— А телефон? Загнил и лопнул?..

Санитар взял в руки трубку громоздкого аппарата, висевшего на стене. Послушал и в замешательстве пожал плечами.

— ...Если гроза прошла, значит, сегодня пойдем на охоту.

Санитар улыбнулся, разделяя оптимизм больного. Вынул из тумбочки градусник и протянул лежащему на кровати.

Я стоял рядом. Я видел, как санитар вышел из спальни и по лестнице спустился на первый этаж.

Больной молчал. Я весь обратился в слух, и до меня дошли его мысли, шуршащие, как волна, когда она бьет по крупной прибрежной гальке:

— Какая это музыка меня огрела во сне? Кажется, соната номер тринадцать. Бетховен. В раннем детстве, когда лил дождь, мне всегда слышалось музицирование. Мать говорила, что это поют ангелы, но их слышать могут лишь дети... Гхм. Старушка была до смешного сентиментальна. Она не хотела знать, что гроза — это всего лишь конденсация влаги и разряды статического электричества. Вот-вот. В этом и есть основные условия задачи. Дано: конденсация воды и статические разряды. Что получается? Сильная гроза. И никаких ангелов. Если бы старушка уяснила столь простейший вывод, то истина ее бы освободила. Она бы не молилась перед сном Богу, а молилась бы электричеству. И это целесообразней. Еще неизвестно, поможет ли Бог или нет. А электричество заставит работать динамо-машину...

Больной хмыкнул и покачал головой, как бы сам с собой соглашаясь.

— Интересно, разумно ли электричество? Думаю, что отчасти. Оно подчиняется инженерам, а подчинение есть признак разумности. Видишь, куда нас занесло... Ведь это уже немцы. К немцам сдуло. На перинку к Гегелю. Тождество действительности и разумности. Кому об этом скажешь? Да никому. Даже товарищам по партии. В объективном идеализме обвинят, по стене размажут. Правда, товарищи тоже... Курам на смех, а не товарищи. От таких товарищей хочется лаять. А если записочку им послать, вполне короткую, с заглавием «Товарищам от Старика»? Например: «Всею душою я пришел к выводу, что электричество разумно, а вы нет. С электричеством можно иметь дело, а с вами нет». Что тогда будет? Посадят в палату номер шесть, цацкаться не будут. Уже посадили...

Здесь мысли больного прервались и стихли. А может быть, я не услышал продолжения. Он вынул из-под мышки градусник, напялил на нос очки, которые лежали на туалетном столике. Столбик ртути показывал «37,2». Пробормотал под нос:

— Нельзя. Огреют и съедят.

Стряхнул градусник и снова поставил его под мышку.

Меня заинтересовало то, что происходит вне этой комнаты.

Я увидел, что санитар, спустившись на крыльцо, жадно затягивается папиросой, кашляет и смеется от удовольствия.

Я понял, что целую ночь ему пришлось не курить, он очень страдал от этого и теперь наверстывает упущенное.

К нему подошел высокий человек в пенсне и что-то спросил. Санитар спрятал в руках предательскую папиросу и начал быстро объяснять. До меня донеслось:

. — ..Ночь прошла спокойно... Сильная потливость... Патологической тревоги не замечено...

— Вы весь дымитесь, — меланхолично сказал человек в пенсне, вошел в дом и начал подниматься по лестнице.

Подойдя к комнате, в которой находились мы, он поглядел на себя в зеркало, висевшее в прихожей. Оттянул собственные веки, рассматривая роговицы глаз. Цокнул в сомнении языком, потому что остался недоволен роговицами. Тихонько постучался к нам и, не дожидаясь разрешения, вошел.

— С добрым утром, господин вождь, — обратился он по-немецки к больному.

— С добрым утром, господин эскулап, — откликнулся также по-немецки больной.

Пришедший склонился над кроватью.

— У вас круги под глазами, — с раздражением заметил он. — Вы что, заболели?

— Я не только заболел, господин эскулап, но, кажется, вот-вот умру, — сообщил больной.

— Чепуха. С точки зрения метафизики смерть является недоказанным фактом...

Доктор взял кувшин с водой, стоявший на столике, и ополоснул руки над тазом.

Посмотрев на градусник, добавил:

— Тридцать шесть и пять... Ну да. Я и говорю. Притворяетесь.

Пощупал пульс. Приказал:

— Встаньте.

Почти насильно поднял больного и поставил на ноги.

— Закройте глаза и дотроньтесь указательным пальцем до кончика носа!..

Больной попытался сделать то, что его просили. Указательный палец проплыл мимо и ткнулся в правый глаз.

— Что? — нервно спросил профессор. — Нос исчез?

— Не взыщите. Не получается.

— У всех получается, а у вас не получается?!..

Пациент внимательно вгляделся в лицо врача. Пенсне увеличивали зрачки глаз, он весь был похож на рака. Цвет лица нездоровый, серый...

— А вы-то сами можете дотронуться до своего носа? — с подозрением спросил больной.

— А то нет, — огрызнулся профессор. — Конечно, могу.

Сосредоточился. Закрыл глаза. Правая рука, трясясь и поыгая, поплыла к носу. Ткнулась в стекла пенсне.

— Ну вот. Я так и думал.

— Я вам скажу по большому секрету, господин вождь, — оправдываясь, сообщил профессор, — у вас отнимается правая часть, а у меня немеет левая. Хоть криком кричи.

— Ну и что мы с вами будем делать? — спросил больной, садясь на кровать.

— Будем пытаться существовать вопреки здравому смыслу.

— К чему все мучения, если нет надежды?.. — и он в упор посмотрел на своего врача.

Тот промолчал.

— Надежда есть всегда, — заметил я.

Заметил, сказал больному. Но тот меня не услышал. Меня услышал профессор.

— Надежда есть всегда, — повторил вслед за мной на немецком.

— Вы даже диагноз не можете поставить, а говорите о какой-то надежде!

Серая кожа профессора сделалась алой. Кусками сделалась. Пятнами. Теперь он был вылитый рак.

— Почему не могу? У вас моторная и сенсорная афазия. И больше ничего.

— А что такое афазия? Если у меня афазия, то что у вас?

— У меня? У меня просто так... Тоска.

— Вот именно, тоска, — повторил со значением больной. — А отчего? От точного знания того, что произойдет. Мне еще в девятнадцатом году один крестьянин сказал: «Ты, дедушка, помрешь от кондрашки. Потому что у тебя шея больно короткая».

Профессор развел руками.

— А тяжело, наверное, умирать от кондрашки?

— По-разному. Я сам не пробовал.

— Но мысль, мысль... Будет ли мысль, когда полная неподвижность и беспомощность?

— Мысль будет. В учебнике описан такой случай, — начал рассказывать профессор. — У одного мещанина заболела голова. Он пришел на прием к врачу, и тот обнаружил в голове торчащий гвоздь. Пришлось оперировать. Гвоздь вытащили.

— И долго он жил после этого?

— Сразу умер.

— Как так?

— Очень просто. Штука заключалась в том, что несчастный мог жить лишь с гвоздем в голове.

— Это очень по-русски. Гвоздь как условие бытия... — задумчиво кивнул больной.

— А можно вообще жить без мозга, — не унимался профессор, сев на своего любимого конька. — Бывает, что при вскрытии под черепной коробкой оказывается слизь... Но вам это, конечно же, не грозит, — спохватился он. — Вы ведь интеллектуальный атлет. Ваш мозг, наверное, развит, как мускулы. О, как бы я хотел увидеть ваш мозг!..

— А у вас есть стамеска?

— У меня есть пила.

— Успокойтесь. Недолго вам ждать осталось.

— Вы выздоровеете. Выздоровеете! — как заклинание, пробормотал эскулап и распластал руки над плешивой головой больного.

— Сроки?..

— На днях. Месяца два-три...

— А точнее нельзя?

— Точнее... Точнее вот что! — наконец-то нашел ответ профессор. — Вы выздоровеете, когда сможете умножить семнадцать на двадцать два!..

Больной с удивлением посмотрел на своего собеседника.

— Да, да... Именно так. Семнадцать на двадцать два... — Профессор повернулся и пошел к двери, — и выздоровление. Полное, бесповоротное...

Дверь за ним закрылась. Ноги зашаркали по коридору.

Я заметил, что с другой стороны стены человек в военной гимнастерке, который сжигал накануне письма в камине, стоит, приложив к кирпичам специальную слуховую трубку. По — видимому, он прослушивал весь разговор.

А больной тем временем левой рукой попытался написать что-то на листке бумаги. Я заинтересовался тем, что он пишет:

17x22 =

И дальше стоял жирный вопросительный знак.

17 X 22 = ?

Профессор поглядел на себя в зеркало. Снова оттянул веки. И я услышал его шуршащие мысли:

— Боже праведный, что я несу? И почему он говорит со мной по-немецки? Он забыл, что я знаю русский?! Значит, забыл. Ничего не помнит, а по-немецки говорит!.. Волнообразный характер афазии, волнообразный характер всей клинической картины! Но что сей симптом означает? А означает это, мой милый, что тебя скоро расстреляют. Сначала ты лишишься заработка, а потом уже расстреляют. Как только он умрет. Даже раньше. А может, он не умрет вообще? Будет жить вечно? Иногда, говорят, подобное случается. Тогда не расстреляют. Тогда, может быть, поразят в правах и сошлют... Ах, как скверно! Все скверно.. Все!

— Валентин Викентьевич!.. — услышал он голос за спиной.

Вздрогнул, резко обернулся... Позади стояла одутловатая женщина с жирными волосами и просительно смотрела на него.

— Волна миновала, — сообщил профессор, — и сегодня ему можно выйти на улицу.

А про себя подумал:

— Но если волна следует за волной, то будет и девятый вал!..

Мне сделалось интересно, что происходит вне дома.

Туман не проходил, более того, сделался как будто гуще. Санитар у подъезда прекратил свой блаженный перекур, теперь он жевал листочек мяты, чтобы уничтожить запах изо рта.

Мое зрение возвратилось в комнату к больному. Я услышал, как он заметил про себя:

— А моя Минога, наверное, плохо спала...

Вслух же спросил:

— Вы, мой друг, часом не захворали?.. Дайте-ка свой лоб.

Жена покорно нагнулась. Больной дотронулся до ее лба своими губами и тут же быстро отпрянул. Поежился:

— Холодный...

— Я сделала для вас выписку о телесных наказаниях в России, — бесстрастно сообщила она. — А как отдыхали вы?

— Прекрасно. Сегодня пойдем на охоту.

— Еще я нашла то, о чем вы давно просили... О последних часах Маркса.

Я ощутил при звуках этой фамилии некое дрожание в пространстве дома. Во-первых, человек за стеной, который слушал весь этот разговор через специальную трубку, встрепенулся, подался к кирпичам, как-то по-особенному сосредоточившись. Во-вторых, хозяин комнаты что-то запел себе под нос, кашлянул, будто пытаясь заглушить произнесенное имя.

— О Марксе после... — прошептал он и уже в полный голос спросил: — Что там о порке?

Супруга с готовностью вытащила из потайного кармана платья небольшую тетрадочку, открыла и бесстрастно прочла:

— «При усмирении бунта военных поселян одна тысяча восемьсот тридцать первого года удары плетями делались крест накрест, с правого плеча по ребрам под левый бок, и слева направо, а потом начинали бить вдоль и поперек спины... Во время самого дела палач, отсчитавши ударов двадцать или тридцать, подходил к стоящему тут же на снегу полуштофу, наливал стакан водки, выпивал и опять принимался за работу. Когда наказанный переставал издавать какой-либо стон или звук, ему развязывали руки и давали нюхать спирт. Но это было уже ни к чему, потому что с пятидесяти ударов, сделанных умело, мясо обычно отлипает от костей...»

Она прервалась и посмотрела на мужа. Ее серые глаза под стеклами очков ничего не выражали.

Я услышал, как он подумал про себя:

— А вот это чепуховина. Никакое мясо после ударов не отлипнет.

Вслух же заметил:

— Дальше.

— «Плетями били: за оскорбление чинов и служителей во время исполнения их обязанностей, за сопротивление законным властям, за скотоложство, за лживую присягу, за злостное банкротство и неплатежи...».

— А про психологические последствия террора там ничего не написано?

— Ничего.

— Вот видите, мой друг... Про самое главное и ничего.

Он задумчиво уставился в окно:

— Непонятно...

— Что вам непонятно? — не уяснила супруга. — «Было определено наказание детей от десяти до пятнадцати лет только розгами, а с пятнадцати-семнадцати лет только плетями. Старики, начиная с семидесяти лет, иногда освобождались от истязаний...»

— Непонятно, — повторил больной, — почему освобождались старики? — в лицо его бросилась краска, — ...и как множить семнадцать на двадцать два?! Каким образом?!..

Подбородок с короткой бородкой нервически дернулся.

— Столбиком, — спокойно сообщила жена.

— Столбиком?! Каким это еще столбиком?! Это же черт знает, что такое! Столбиком!!.. Если вы хотите множить столбиком, так и множьте! А я не буду множить столбиком! Мне никто не объяснил, что это такое!.. Паколи!! — вдруг заорал он.

— Паколи!! — закричала жена, поддавшись его неожиданной истерике.

Человек за стеной, слушавший разговор, встрепенулся, одернул гимнастерку. Твердым солдатским шагом вышел в коридор. На негнущихся ногах прошагал к нам. От такого быстрого явления больной несколько растерялся:

— Вы Паколи?

— Я Паколи, — подтвердил военный и сварливо добавил: — Не вы же.

— Попрошу мне не пояснять! Я сам знаю, что я — не Паколи. А что вы — Паколи, я твердо не знаю!..

— Вот ведь как разорался, — услышал я внутренний голос военного. — Ни слышать, ни видеть его не могу!..

— Вы не только будете его слышать и видеть, — заметил я, — но примете его последнее дыхание.

— Почему нету телефонного сношения с Москвой?! — продолжал наступать больной.

Он сидел на одеяле в одном исподнем, с лысой головой, у которой виски были выбриты наголо. Ни дать ни взять — каторжанин.

— Потому что кругом очень сыро, — лениво сообщил военный. Он говорил с сильным акцентом. — Российский климат мало приспособлен для телефонной связи, — подошел к стене и легко сковырнул ногтем большой кусок штукатурки. — Если так ведет себя камень, то почему провода должны вести себя по-другому?.. Однако внутренний телефон до сих пор исправен, — добавил он, — в гараж, например, вы можете позвонить.

— Лучше бы сказать ему правду, — подумал он, — что связь с Москвой отключили специально и навряд ли уже включат!

— Лучше скажите мне правду, — пробормотал больной, задыхаясь, — что сношения с Москвой прервали специально...

— Правду? — от всего сердца удивился военный. — Правда состоит в том, что на сегодня у вас запланированы две встречи. Одна — с бедняцкими ходоками, другая...

— Вы что, голубчик, хотите, чтобы я объявил голодовку? — вкрадчиво осведомился больной. — Или чтобы я повесился в прихожей, вы этого хотите? Почему я не получаю писем?

— В прихожей вешаться не на чем. Все вешалки украдены. А писем не получаете, потому что никто не пишет.

— Тогда я повешусь на гвозде!.

В душе больного клокотала и кипела фраза:

— Я тебя окрещу кипятком, проклятый чухонец!..

Я сказал ему:

— Нельзя кричать на людей!

И тут произошло непредвиденное. Больной обернулся ко мне. И глядя в упор, будто видел, прошипел:

— Замолчи! Тебя не спрашивают!..

Я растерялся. И от растерянности покинул комнату. Будто сила мысли больного отторгала меня от пространства, вымела поганой метлой.

И я, словно ветер, оказался перед домом. У белых колонн. Снаружи.

* * *

Огляделся. Туман сделал из поляны маленький остров. Услышал, что где-то рядом, как через вату, мычит корова. У входа в дом какой-то фотограф возился со своим тяжелым аппаратом, устанавливал треногу, подготавливал магний. Я не удержался от любопытства и заглянул в окуляр. Мир предстал передо мною перевернутым и искаженным. Я отшатнулся и отошел прочь.

Двинулся по песчаной дорожке. Добрался до гаража. Створки ворот были широко распахнуты. Шофер, одетый в блестящую кожу, мыл специальной губкой черные бока машины с открытым верхом, и вся она начинала также тускло блестеть, как и он сам. Зазвонил внутренний телефон, который связывал между собою различные постройки усадьбы. Шофер взял трубку, кивнул, выслушав указание, и сел за руль.

Я снова приблизился к колоннам дома. Фотограф, по-видимому, ожидал появления хозяина и стоял с магнием наготове. Но вместо больного вышел Паколи, вышел вне себя, вышел злым, но подтянутым, как обычно. Критически оглядел фотографа, и тот вытянулся перед ним в струнку.

Ничего не сказав, начальник охраны пошел прочь. Но на поляне его ждала еще одна неприятность — он наступил в большую кучу коровьего дерьма. Побелев от гнева, вытер сапог лопухом. Руки же после лопуха вытирать не стал. Подошел к красноармейцу, стоявшему у дерева с оголенным штыком, критически осмотрел его и промолвил:

— Если вы увидите, что неосознанный элемент пасет скотину на территории объекта, открывайте огонь без предупреждения!

Мальчик задрал подбородок вверх и превратился в статую. Паколи со всего маха одернул на нем гимнастерку, тем самым вытерев свои собственные руки.

...Я перевел свой взгляд на дом. Стены для меня стали прозрачными. В кухне, расположенной на первом этаже, какая-то женщина преклонных лет мыла посуду. В гостиной прислуга убирала тарелки после завтрака. На втором этаже в одной из комнат профессор, осматривавший утром больного, внимательно вглядывался в муляж черепа, который он держал в руке. Ощупал лобные доли.

Постучал кулаком по затылку. Потом открыл черепную коробку, вытащил оттуда большое зеленое яблоко и смачно захрустел.

Более интересные события происходили в комнатах рядом. Маленькая щуплая женщина с лицом веселой обезьянки стирала в огромном тазу белье. Она являлась сестрой больного и близким другом его жены. Терла маленькими ручонками белоснежный батист, напевая что-то под нос. Оторвалась от таза, к чему-то прислушалась, отерла руки об фартук и решительно шагнула в смежную комнату, где ее подруга собиралась на прогулку.

— Я не знаю, Маша, читать ли ему письмо от этого инженера?..

— Вы конспект о смерти Маркса взяли? — прервала ее маленькая женщина.

— Взяла.

— А карандаш, чтобы делать пометки?..

Супруга больного тяжело задышала, как рыба, вытащенная из воды.

— Кажется, нет...

Маленькая женщина неодобрительно цокнула языком. Вытащила из письменного стола карандаш и начала его затачивать специальным ножичком.

— Очки?..

Супруга зашарила руками по карманам своего необъятного платья и сокрушенно опустила голову.

Подруга передала ей заточенный карандаш, оглядела комнату, как бы предполагая, где могли бы находиться потерянные очки. Потом быстро придвинула стул к книжным полкам, проворно вскочила на него и уверенным движением вытащила очки, которые оказались заложенными между страниц толстой книги. Спустилась вниз. Тщательно протерла очки тряпочкой. Передала жене больного, и та сразу же водрузила их на нос.

Подруга критически осмотрела ее со всех сторон. Пробормотала с досадой:

— Какая-то вы неаккуратная, растрепанная... Погодите!

Вытащила из ее волос гребень и начала им расчесывать свалявшиеся седые волосы.

Супруга больного присела на стул, опустила голову, покорно ожидая, когда подруга закончит манипуляции с ее волосами.

— Письмо от голодающего инженера? — снова повторила жена. — Читать его или нет?

— Какое письмо, Надя? Причем тут письмо? Если хотите, помогите сами этому инженеру, пришлите ему денег... Но Володю в это не вмешивайте.

Супруга тяжело задышала. Упрямо наклонила голову вниз. Пробормотала:

— Нехорошо.

— Что нехорошо?

— Все, — выдавила она.

Ее подруга нетерпеливо дернулась.

— Не об инженере думать надо! — с раздражением заметила она. — Мы его и не знаем совсем! О своих думать, о родных людях! Когда он в последний раз был на могиле матери? Раньше мы напоминали об этом Володе, а теперь?.. Когда в последний раз был?

— Кажется, в восемнадцатом году, — пробормотала супруга.

— Вот видите. А вы говорите, инженер...

Подруга осмотрела ее платье, одернула его на спине и боках. — Пусть будет как будет. Идите... — и мелко перекрестила ее. Возвратилась в смежную комнату, снова принялась за стирку... Здесь видение пропало, потому что его спугнул шум мотора. Через несколько минут хозяин, придерживаемый под руки своей женой, спустился по лестнице вниз. Он был одет в серый китель и черные шерстяные брюки.

Фотограф притаился у своего аппарата, как охотник таится с карабином в сердце джунглей. Как только больной с женою вышел из дверей, охотник зажег магний. Сверкнула ослепительная вспышка. Больной отшатнулся, будто от пролетевшей мимо молнии. Супруга тут же прикрыла его своим толстым телом, потому что опасалась покушения.

...Развеялся легкий дым. Снимок был сделан вопреки погоде и общему минорному настроению. Испуганная пара опасливо обошла фотографа и приблизились к ждавшей их машине.

К охотнику подошел Паколи. Привычным жестом протянул правую руку. В нее фотограф, тяжко вздохнув, вложил негатив снимка, вытащив его из камеры. Паколи равнодушно вскрыл деревянную рамку и засветил пластину.

— ...Какое у вас красивое ружье, — сказал между тем шофер, помогая больному влезть в машину.

— Его подарили мне сормовские рабочие, — с готовностью откликнулся тот.

Однако в его руках ничего не было, они оказались совершенно пусты.

Хлопнула дверца, и машина медленно тронулась вперед, переваливаясь на кочках. Больной поднял руки вверх. Прикрыл левый глаз, внимательно целясь.

— Кх-х!.. — пробормотал он, как дети имитируют выстрел.

— Попали? — участливо поинтересовался шофер.

— Селезень, — похвалился больной.

Машина в тумане шла со скоростью пешехода, даже медленнее...

— Кх-х!.. Кх-х!.. Кх-х!!..

— Есть?..

— Промазал... Давайте остановимся.

Шофер с готовностью притормозил.

* * *

Они оказались у огромного дуба, который один из тумана поднимался, как черная башня. Шофер заглушил мотор, открыл дверцу, помогая больному выйти. Тот вдруг оступился, шофер подхватил его на руки и отнес к дереву.

Поставил на землю... Больной запрокинул голову вверх. Верхушка дуба терялась в тумане. Часть веток была сухой, но несмотря на это в кроне кипела бурная невидимая жизнь. Листва шевелилась и шептала.

Больной приложил свое ухо к толстому стволу. Под корой была абсолютная теплая тишина, это была тишина не смерти, но могучей и гармоничной жизни.

— Присядем...

Шофер с готовностью стянул с себя кожаную куртку, постелил под деревом, но сам садиться не стал. Чтобы не мешать, отошел поодаль, к машине, облик которой был теперь неопределенным, мутным...

Больной сидел под деревом со своею женой. Она внезапно, как бы проснувшись, как бы вылезая из-под глубоководной скорлупы, обняла его, крепко прижав к себе. Он вдруг положил голову на ее плоскую грудь.

— А может быть, мне заняться пчеловодством? Уйти на пасеку... Как вы думаете?

Женщина, вздохнув, не ответила ничего.

— У меня ведь было свое имение Кокушкино... На Волге. Распаханные поля. Ширь реки... Конечно, запустили все до неимоверности...Имужики. Все время вытаптывали посевы своей скотиной. Может, окончить все, чем начал? На воздухе. Простым трудом и грубой жизнью?..

— Мне все равно, — ответила женщина. — Где будете вы, там буду и я...

Через секунду им обоим стало стыдно подобной откровенности.

Больной кашлянул, хмыкнул по своему обыкновению. Выпрямился, прислонясь к стволу дерева. Обыденно спросил:

— Так что там о смерти Маркса?..

Супруга с готовностью вытащила из кармана тетрадочку и ровным голосом прочла:

— «...Ноздри рвали обычно до самого черепа. С мясом и хрящиком. После этого происходило клеймение и ссылка на вечные времена...» Ой, это не то!.. — спохватилась она.

Перевернула несколько страниц.

— Ага... Вот.

Насупилась, сосредоточилась и торжественно начала:

— «Четырнадцатого марта Карл почувствовал себя намного лучше. Выпил вина с молоком и поел супа... Но неожиданно побледнел. У него скрутило живот и началось кровохарканье. Дочь громко заплакала, однако больной остался до странности безразличен. Ему плохо дышалось, и домашние усадили его в высокое кресло возле камина. Ослабев от потери крови, он как будто задремал. Дочь пошла к Энгельсу, томившемуся в прихожей, и сказала, что тот может тихонько войти. Когда Энгельс вместе с Ленхен подошли к Карлу, они нашли его все в той же позе. Он не дышал...»

В горле у женщины что-то забулькало.

Ее супруг смотрел вверх. Там плыли куски тумана, цепляясь за черные ветки.

— И что вы думаете по поводу этого... отрывка?

Она молчала.

— Я справлялся об обстоятельствах этой смерти лет пять назад. И пришел ко вполне определенному выводу... Здесь не только чахотка. Присутствие Фридриха вопиет.

Я услышал, как в сознании женщины шевельнулась мысль:

— О чем это он? Неужели...

— Я давно собирался спросить: как вы представляете жизнь без меня?..

Плечи ее передернулись от сырости.

— Зачем вам это знать?

— Просто так. Интересно. Солнце будет всходить после меня или нет? Или все кончится, стухнет, замкнется в самом себе?

Жена промолчала.

— Ветер будет дуть? Будет дуть?! Отвечайте!..

— Будет... — пролепетала она.

— Вот-вот... И ветер будет дуть, и солнце вставать, как тысячу лет назад. И пролетариат будет все так же воевать с буржуазией. Тогда почему вы говорите, что не представляете жизни после меня? Лжете мне? Юлите? Гаденькой лестью хотите задобрить?.. Я ведь не тютя, чтобы мне лгать! Так и говорите, что после меня все останется по-прежнему. Все до единой нитки!..

— Все останется по-прежнему... — как эхо, повторила женщина.

— Вот-вот, — пробормотал он, заметно успокаиваясь. — Вот и чудненько. Вот и договорились...

Вверху послышалась возня, какой-то зверь или большая птица отряхнули куски коры и требуху листьев вниз...

— Значит, вы не задумывались об этом совсем, — неожиданно сделал вывод больной.

— О чем?

— О жизни после меня. А по поводу Маркса... Это действие яда. А не одна лишь чахотка.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

То ли задремал, то ли задумался о чем-то. Я не различил его мыслей, зато различил мысли смущенной женщины:

— Спокойно, спокойно!.. Что можно сделать после него? Написать воспоминания. Издать полное собрание его сочинений... Что еще? Можно исследовать его тело, мозг... Организовать институт его имени... И все. И больше ничего нельзя сделать. Только мозг, воспоминания и собрание сочинений... Страшно!

— Маркса убили, конечно же, не враги, — пробормотал больной, встрепенувшись, с трудом вынырнув из омута беспамятства и дремы, — Маркса отравил Фридрих. По его же, марксовой, просьбе. Чтоб сократить страдания, чтоб помочь. Когда нет никакой надежды, это самое мужественное решение... Я решил просить у партии яда, — закончил он твердо.

— Причина?..

Ее голос был по-прежнему ровным и внешне спокойным.

— Неумение множить семнадцать на двадцать два. Ясно, что это только начало. Через месяц я не вспомню, кто такая вы. Через два забуду, как зовут меня самого...

Он прервался, подбирая слова.

— Причина — в несоразмерности задач и ограниченности человеческих сил, — прошептал уже как будто не нам, а самому себе. — Когда вождь начинает проигрывать вечности, он добровольно уходит. Вспомните чету Лафаргов. Два старика, два трупа... Рука в руке.

— Этот грех против себя не прощается, — заметил я.

— А против других прощается? — отреагировал он, услышав. — Чепушенция все это, беспочвенная моралистика. Тут должны быть не чувства, а голый расчет. Когда у нас появятся дополнительные рычаги кроме тотального беспощадного террора?.. — я вдруг заметил, что губы его перестали шевелиться. Он уже говорил это не жене, а самому себе. — Такие рычаги появятся через несколько лет. Когда Иван да Сенька оправятся после войны друг с другом. Когда начнут торговать и обзаводиться семьями. Излишки, конечно, мы вытрясем беспощадно, но Ванька с Сенькой это переживут, с них все как с гуся вода... Несколько лет. Пять, семь, не больше. Ну а пока террор. Чтобы обуздать стихию — террор. Чтобы научить дикарей жить по-человечески — террор. Только террор...

Для жены он уже некоторое время молчал. Очнулся. Поглядел в ее серые глаза, которые внешне ничего не выражали.

— Ответьте, мой друг... Что может быть более унизительного, чем источник террора, беспомощный сам?.. Вот, — он поднял правую руку с помощью левой. Поднял, подержал немного и опустил, — Ничего не чувствую. Бледная немочь. Слизь...

— Я вас понимаю, — сказала она вдруг.

— Понимаете? И слава богу, — начал раздражаться больной. — И что же вы понимаете? Может быть, вы хотите последовать вслед за мной?

— А как будет лучше для дела?

— Не знаю, как будет лучше. Я не обязан все знать. Для дела будет лучше, чтобы жить. Но жить не всегда возможно, не всегда... Мироздание сопротивляется, и вечность подготавливает нам глубокую яму!

— Тогда я, пожалуй, останусь. Если вечность подготавливает яму, я, пожалуй, буду тут. Чтобы продолжать ваше правое дело, вот...

— Ну и чудненько. Решено.

— А кто еще сможет разобрать ваши бумаги, ваш почерк, например? Особенно сегодняшний? — пролепетала она, оправдываясь.

— Чудненько! Чудненько!!.. — не захотел он слышать продолжения.

Резко встал, но зашатался, голова закружилась, и чуть не упал... Супруга поддержала его и повела к машине.

Шофер спал, облокотившись на руль.

— А мне только что приснилась большая дыня, — сообщил он, встрепенувшись. — Странно!..

— Дыня — это ерундистика. Это просто счастье, увидеть дыню. Тут такое в голову лезет, что... — больной не докончил и махнул рукой.

Шофер включил фары. Машина медленно тронулась вперед, бурча и чертыхаясь, как человек.

Я примостился на заднем сиденье и видел, как женщина дотронулась до руки больного, погладила ее и крепко сжала.

* * *

Возвратились в парк. Подвалили к Большому дому. Из-под колонн вышла черная тень начальника охраны.

Паколи открыл дверцу машины и подал руку.

— Вас уже ждут.

Больной нащупал землю ногой, будто пробовал воду. Тихонько сошел и двинулся к дому.

Мы с женою были позади. Я наблюдал, как он неуверенно ставит свои ступни, вот-вот споткнется... Поднялись по небольшой лестнице, вошли в обширную прихожую.

— Это что такое?..

Перед нами стояло пятеро коротко остриженных детей в простой сиротской одежде. Две девочки и три мальчика лет по восемь-десять. У одной девочки в руках был большой букет полевых цветов. Паколи сделал незаметный знак, она подошла к супруге больного, отдала цветы и быстренько, как птичка в стаю, возвратилась к своим друзьям.

— Это ходоки, — объяснил Паколи.

— Какие же это ходоки? Это ведь, кажется, дети... Дети это? — спросил больной неуверенно у жены.

Та кивнула, подтверждая верность оценки.

— Наверно, еще и вшивые, — предположил больной. — Тебя как зовут?

Он хотел потрепать ближнего мальчика по волосам, но тот в ужасе отпрянул.

— Это крестьянские дети, — объяснил Паколи. — Они дикие и ничего не понимают.

— Гхм... Ну я тогда не знаю, что с ними делать... — замялся больной. — Вот ты, рыжий, — выбрал он одного. — Я тоже был рыжим, — он погладил свою лысину. — Но ничего, не страшно. Мне сильно повезло...

— Вы ходите в школу, дети? — учительским голосом спросила супруга. — Надо ходить в школу и хорошо учиться...

В ответ ей раздался непонятный, короткий смех одного из малышей.

— Дай им конфету, — прошептала она, смутившись.

— Разве что конфету вам дать? — осведомился больной. — А есть у нас конфета? — обернулся к жене.

Та вытащила из кармана платья леденец и передала больному.

— Вот, — пробормотал он, — я даю вам конфету. Подойди сюда, мальчик, — поманил он пальцем рыжего.

Тот с опаской приблизился, принял из рук хозяина леденец, повертел его в руках и, чего-то не поняв, может быть, не узнав, что ему дают, возвратил подарок обратно.

— Это же конфета, — попытался разъяснить больной, — ее можно есть.

Он развернул обертку и положил леденец себе в рот.

— Дедушка, а ты кто?.. — спросил вдруг рыжий.

Больной развел руками. Потом вдруг пронзительно и громко всхлипнул.

Пошел к лестнице. Схватился за перила, но подняться не смог, ноги не пошли.

Рядом стояла инвалидная коляска. Внутри деревянных ступеней были сделаны специальные желоба, чтобы по ним могли катиться колеса. Больной опустился в коляску, и жена попыталась его вкатить на лестницу.

— Помогите! — сделал отмашку Паколи.

Дети, оживившись, бросились к дедушке, оттеснили его жену и весело вкатили коляску на лестницу. Наверное, это им напомнило санки.

...Хозяин дома ехал наверх. Мимо проплывали блеклые обои, блестели дубовые перила, а рядом слышались возня и смех подрастающих диких людей.

Его подняли на второй этаж и куда-то весело покатили...

— Не туда!.. Сюда!! — и Паколи открыл дверь кабинета.

Перехватил спинку коляски и бережно подвез хозяина к письменному столу.

Запыхавшаяся жена положила на стол подаренный букет нищих цветов.

— Вы хотите, чтобы я вас расстрелял? — просто спросил больной. — Кого вы ко мне зовете?..

— Сегодня еще один посетитель. Но очень важный, — загадочно сообщил Паколи.

Прикрыл дверь кабинета. Я направился вслед за ним.

— Зачем вы так, Петр Петрович?.. — прошептала жена, имея в виду детей. — Он не хочет никого видеть...

— Он должен чувствовать жизнь вокруг себя, — ответил начальник охраны.

Я не пошел вслед за ним. Я только посмотрел вниз и через доски пола увидел, как Паколи медленно и чинно спустился на первый этаж. Присмиревшие дети обступили его.

— Талоны на сахар. Тебе, тебе и тебе...

И он сунул в маленькие руки бумажки с лиловой печатью.

Вывел детей на улицу. Вложил два пальца в рот и оглушительно свистнул. Дети разлетелись, как стая голубей.

...Я стоял на втором этаже. Видел, что супруга больного, словно лунатик, зашла в свою комнату, но остановилась на пороге. Женщина, жившая вместе с ней, мыла пол, наклоняясь и кряхтя, и супруге не захотелось топтать здесь без надобности.

— Все, — выдохнула она, — Володя уходит...

Обессилев, опустилась на порог и села, вытянув толстые ноги.

— Куда? — спросила женщина с тряпкой.

Супруга неопределенно мотнула головой.

Женщина бросила тряпку на пол, опустилась на корточки рядом с женой больного, пытливо заглянула ей в глаза:

— Вас он берет с собой?

Молчание в ответ...

— Почему? Потому что вы сама этого не хотите, — вывела женщина, так и не дождавшись вразумительного ответа. — Не спрашивали, на кого он собирается оставить народ?..

Жена отрицательно мотнула головой.

— Мы очень избаловали его, — сказала подруга.

Внезапно лицо супруги больного пошло пятнами. Она сдавленно крикнула, и из уст вылетела слюна:

— Это вы его избаловали!..

— Я?!..

— Вы!.. Вы!.. Вечно что-нибудь подберете, одернете, проследите!.. А он, между прочим, забыл, как вас зовут!.. Когда в последний раз он обращался к вам по имени?.. Год?! Два назад?..

Подруга промолчала. Встала, в сердцах плеснула оставшуюся в ведре воду на пол, захлюпала голыми ступнями по доскам, как по болоту. Скрывая обиду, начала ожесточенно тереть пол тряпкой.

Между тем короткая истерика у вошедшей оборвалась, и тут же стало стыдно. Она наклонилась над подругой и глухо произнесла:

— Маняша, друг мой... Я, кажется, обидела вас? Обидела?..

Ужасно!.. Гадость!.. — она громко всхлипнула.

— Нет. Все правильно. Правильно вы заметили... — подруга выпрямилась. — Я ему все скажу. Или мы твари бессловесные?.. Все!..

Я решил больше не наблюдать за ними, потому что почувствовал смущение. Мне стало интересно, чем занят сейчас больной.

* * *

...Он сидел за письменным столом и задумчиво смотрел на подаренный букет цветов. Я сконцентрировался, весь превратившись в слух, и до меня донеслись его тихие шуршащие мысли:

— ...Что хуже, ребенок или зубная боль? Хуже, конечно, ребенок. Больной зуб можно вырвать и забыть о нем навсегда, а ребенка не прогонишь, не отдерешь за уши, потому что обыватель и мещанин, которые будут при этом, никогда вам не простят и не поймут ваших намерений. А чем плоха здоровая порка здорового маленького наглеца, который чувствует себя пупом земли? По розовым ляжкам, по бессильным ручонкам, по филейным местам... А что? Не шали. Не мешай серьезным людям работать.

Он тряхнул головой, прогоняя химеру расправы, но она возвратилась:

— ...Сколько детей у нас умерло в семье? Две Ольги, один Николай... Да Саша. Все, кажется, или кто-то еще? Новорожденный Николай... Его смерти никто, кроме матери, не заметил, потому что она была слишком маленькой. Разве можно заметить исчезновение пушинки? Нет. Ни капельки... Почему меня выводит из себя физическая слабость малыша? Именно поэтому. В нем нету ни мужества, ни воли. Человек не должен быть маленьким, он должен рождаться сразу большим.

— Разве вы не вспоминаете детство как потерянный рай? — не удержался я от вопроса.

— Нет, — ответил он. — Что хорошего в детстве? Убитые кошки? Подбитые камнем птицы?.. Ребенок жесток, но не это плохо. Плохо то, что он бессознательно жесток. Его насилие не имеет вектора, оно бессмысленно...

— Опять вы о насилии... Сколько можно?.. — взмолился я, но он не услышал.

— Если бы не болезнь, у меня, быть может, тоже были бы дети. Что бы я делал с ними? Не представляю. Порол бы как Сидоровых коз. Так что даже хорошо, что детей у меня нет. Поклонимся в ножки болезни...

Он снова тряхнул головой, но мысли не прекращались, а наплывали друг на друга, как мутные волны.

— Вот говорят, Бог, Боженька... А ведь существует простой логический силлогизм. Дано: «Я — человек. Бог — мой отец. Я чертовски тяжело заболел, но Бог не хочет или не может мне помочь». Вывод: «Отец, не лечащий ребенка, или плохой отец, или его не существует в природе». Логично? Вот-вот.

Он наконец решил прервать свои размышления более действенным методом.

С трудом встал и подошел к специальной тумбочке, на которой находился громоздкий аппарат с металлической трубой — фонограф, что мог записывать отдельные звуки и даже связную человеческую речь.

Больной нажал на какой-то рычажок, завертелся специальный валик...

— Я очень устал, — сообщил больной в трубу, — я хочу кашу с грибами.

Выключил записывающий аппарат и решил прослушать то, что получилось. Но из трубы вместо речи донесся вдруг оперный баритон, спевший что-то из «Лоэнгрина». Коротко спел и замолк, кажется, навсегда.

Хозяин, тяжело вздохнув, снова присел за стол. Положил на сукно свои руки. Две желтоватые ладони. Лопатообразные. Одну, левую, он начал сжимать и разжимать. Попытался то же самое сделать с правой. Но правая не поспевала, почти не двигалась. Или двигалась очень медленно, скованно, еле-еле...

Он вдруг взял чернильницу здоровой левой рукой и бросил об пол.

— Вы что?.. Вам плохо?!.. — раздался через стену испуганный голос жены.

— Пишу, голубчик!.. Работаю над планом статьи!.. — прокричал он в ответ.

На глазах его навернулись слезы.

Правая рука неподвижно лежала на зеленом сукне стола.

Я подошел к окну и вгляделся вдаль.

* * *

Приблизился к туману. Попытался раздвинуть его, как занавес.

Заметил, что по смутной ленте загородного шоссе плетутся два черных автомобиля. Сверху они напоминали двух навозных жуков. И черный блеск бронированных крыш был заметен даже через туман.

Во второй машине находилось пятеро молчаливых сосредоточенных мужчин. Они смотрели вперед, внимательно наблюдая за автомобилем, что прорезал туман перед ними. В этом первом были лишь двое — шофер и человек в шинели, развалившийся на заднем сиденье. Он полностью завладел моим вниманием.

Лицо его казалось темным и покатым, как вареное яйцо, очищенное от скорлупы. Если можно себе представить крашенный в серый цвет белок, то лицо являлось именно таким, расширенным внизу и заостренным кверху. Макушка, прикрытая тяжелой фуражкой, была острой. Кожа на лице как бы кипела, вернее, это кипение было остановленным, застывшим, будто снятая с огня каша. Самое большое пятно располагалось под правым глазом, более мелкие огибали щетину усов и спускались к шее.

Человек дремал, прикрыв веки, тяжело раскачиваясь вместе с машиной. Веки были для меня прозрачными. И под ними я заметил два тусклых глаза, неподвижно смотревших в упор. Я вдруг понял, что он меня видит. Видит даже сквозь сон. Мне стало неприятно, и я решил на всякий случай находиться поодаль.

Машины въехали в ворота усадьбы. Медленно подвалили к Большому дому. Остановились у парадного подъезда. Под колоннами показался подтянутый и бодрый Петр Петрович Паколи. Взял под козырек. Собрался рапортовать. Но из машин никто не вылез.

Заглохли моторы. В воздухе установилась расслабленная летняя тишина. Жужжали пчелы и шмели. Шуршали крыльями стрекозы. Даже взмахи бабочек-капустниц были слышны... Но приехавшие люди не подавали признаков жизни.

Откуда-то сбоку подкрался на мягких лапах фотограф. Как зверь подкрался, как хищник. Поставил свою треногу на землю, накинул на голову черную занавеску. Вот-вот сорвется, вот-вот выстрелит своим магнием... Тишина. Никто не выходит.

Вдруг в первой машине обнаружилось какое-то шевеление. Шофер с готовностью отворил дверцу.

Из черного провала медленно показался человек в шинели. У фотографа сдали нервы. Он торопливо запалил свой магний. Из второй машины тут же выскочили люди. Выскочили со страшной скоростью. Подхватили фотографа под руки и уволокли в кусты. Через минуту оттуда послышался сдавленный крик.

Человек в шинели поглядел в упор на вытянувшегося перед ним начальника охраны.

— Разрешите... — начал Паколи и уже хотел рапортовать.

— Замолчи, — прервал его человек.

Огляделся по сторонам. Посмотрел на небо. Но там было, что и везде, — туман. Снял с себя фуражку, потому что стало жарко. Отдал ее шоферу.

Потом, подумав, снял шинель и тоже отдал шоферу. Остался в светлом френче, но и этого показалось много. Снял с себя и френч, бросив его поверх шинели. В руках шофера образовался огромный ком одежды, его самого уже не было видно. А гость тем временем начал стягивать с себя белую косоворотку.

Но одумался. Опустил вниз подол и заправил рубаху в штаны. Стрельнул черным блестящим глазом на Наколи. Достал из машины тяжелую палку с крючковатой ручкой и медленно пошел в дом.

В прихожей безмолвно стояли профессор-невропатолог, санитар и супруга больного.

Гость окинул взглядом всех троих. Но внутренне возбудился только от одной фигуры, от профессора. Подошел к нему и заглянул в глаза. Даже издалека я почувствовал, как профессор затрясся и по-холодному вспотел.

— Выздоравливает? — спросил негромко приехавший.

— Не теряем надежды, — выдавил из себя врач и пояснил: — На полное окончательное выздоровление.

— У меня в глазах мурашки, — сообщил гость. — Что это такие?..

— Это от сужения кровеносных сосудов. Или от их расширения. Если они сужены, надо расширить, а если расширены, надобно сузить.

Гость согласно кивнул:

— Если не выздоровеет, ответите головой.

Подумав, добавил:

— И если выздоровеет. Но не так. Не так, как следует, выздоровеет. Тоже ответите.

— А это уже провал!.. — услышал я внутренний вопль профессора.

Приехавший хотел отойти, но какая-то неведомая сила, может быть, внешний вид медицинского светила или что-то другое удержали рядом, не позволили уйти просто так.

— Чем меньшевик отличается от большевика? — задал вопрос он.

— Мамочки!.. — воскликнул профессор про себя, а вслух ответил: — Не знаю.

— А вы подумайте.

Профессор лишь головой мотнул.

— И я, — пробормотал гость после паузы, — и я не знаю...

Посчитав свою миссию выполненной, подошел к супруге хозяина.

Сказал:

— Ты бледная. Намажься помадой.

— Пойдемте, пожалуйста, со мной, — пролепетала она.

Пошла вперед, начала подниматься по лестнице, и гость, тяжело скрипя ступенями, двинулся вслед за ней.

На втором этаже женщина постучала в комнату к мужу:

— К вам пришли...

— Да, да. Прошу... — раздался нарочито бодрый голос больного.

Супруга открыла дверь, пропустив гостя вперед:

— Единственный вопрос. Вы останетесь обедать с нами?

— Я не обедаю в это время суток, — сказал приехавший.

Дверь за женщиной закрылась.

Как только это произошло, гость довольно проворно шагнул к больному и поцеловал его в шею. Потом в щеку и губы. Стиснул в объятиях.

— Да, голубчик, да... Это я. Это мы... — залепетал больной, кое-как отвечая на знаки любви.

Гость внезапно отпрянул, как тень. Застыл у окна, заслоняя свет.

— Хорошо, что нашли время заехать. У меня к вам большущая куча вопросов, этакий мусор, который нужно превратить в навоз, — больной немного запыхался, потому что его грудную клетку сильно придавили знаки любви.

— И у меня к вам куча... — неопределенно сказал приехавший. — Вот эта палка, — он передал деревяшку больному, — подарок от Политического бюро. Хотели сделать надпись: «Удивительному учителю от удивленных учеников». Но при голосовании не прошло. Один голос был подан против.

— Троцкий подал, — предположил больной, примеряя палку в руке.

— Он. Мы все вопросы привыкли решать единогласно. Поэтому на палке ничего.

— Ничего так ничего, — согласился больной. — Вопрос первый: у меня вторую неделю молчит телефон. Почему?

— Этот? — спросил гость, указывая на аппарат.

— Вот-вот.

Приехавший снял трубку и внимательно вслушался в тишину.

— Диверсия на линии, — лаконично сообщил он.

— Во-вторых, у меня сломалась труба, и я не могу ничего записать, — больной указал на фонограф.

Гость заглянул внутрь трубы. Вынул из кармана носовой платок и протер ее изнутри. Открыл окно. Выбросил фонограф на лужайку. Раздался металлический грохот.

— Не надо ничего записывать, — и он закрыл окно. — Хотите что-нибудь передать, скажите жене.

— Мне никто не пишет! Ни члены ЦК, ни его Политическое бюро...

— Больны.

— Все?

— Большинство.

— И Цюрупа болен? — спросил больной с подозрением.

— И Цюрупа.

— И товарищ Горбунов?

— И товарищ Горбунов.

— А Смилга?..

— Третьего дня слег.

— Но ведь с этим нужно что-то делать! — взмахнул левой рукой больной. — Нужно отправлять людей в санатории лечиться. Почему не отправляете? Ждете специального распоряжения?.. А вы сами-то не больны?.. — спросил он с подозрением.

— Я-то? — не понял приехавший и вдруг засмеялся.

— Да. По глазам вижу, что у вас недуг... Как вы собираетесь лечиться?

— У меня есть бурка. Завернусь и хожу.

Больной с тревогой посмотрел на посетителя. Опустился в кресло. И приехавший так же позволил себе присесть на краешек стула.

Некоторое время молчали. Чувствовалось, что хозяин комнаты не знает, с чего начать.

— Причем тут бурка?! — билось в его мозгу. — Что он имеет в виду?..

— Спросите у него, зачем он назначает повсюду своих людей, — подсказал я.

— Это не факт, — ответил больной.

— Что? — встрепенулся приехавший.

— Да мне здесь нашептывают. Всякие доброхоты. Про вас. Зачем и почему...

— Мне тоже, — улыбнулся гость, — сильно нашептали.

— Когда?

— Вчера. Вы, сказали, у нас за Ильича. Вы, сказали, уже как Ильич. А я сказал: «Кто я? Палец. А кто Он?.. Каланча».

И в качестве иллюстрации своих слов гость показал кривой мизинец.

— Ну, это бред, — заметил больной, — мы с вами одного роста.

— Как бы начать?.. — услышал я его внутренний голос. — Как подойти, с чего?..

— Вот что. Я вас спрошу, в чем состоит главная задача революционера?..

— В гуманизме, — ответил приехавший сразу. Не задумываясь и легко.

— Это что такое? — насторожился больной. — Я вас не понял. Гладить по головке русского тютю? Это вы предлагаете?

— Безусловно, — подтвердил приехавший и пояснил: — Не каждого.

— Гхм. Какая-то у вас абстракция... Каша и жижа!

— Это я сошел с ума или он? — спросил больной сам себя.

Решил зайти с другого конца:

— Вы, наверное, слышали такую фразу, в университете...

— Нет, — мотнул головой приехавший.

— ...тогда в реальном училище...

— Не был.

— Ну в гимназии... Гимназию-то, наверное, посещали?

— Никогда, — признался гость.

— Но это уже полный нонсенс! — услышал я внутренний крик больного. — Где-то ведь он должен был учиться!

— Ну нигде, — сказал я. — Нигде он не учился. Что вы пристали к человеку?

— Хорошо. Значит, где-нибудь да слышали... «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю», — уточнил с отчаянием больной. — Ведь знаете?

Приехавший кивнул.

— Вопрос задачи: что здесь опора, а что есть земля в приложении к нашей борьбе?

Приехавший молчал.

— Тогда я задам вам другой вопрос. Вот вы сейчас ехали по лесу. Попалось вам поваленное дерево, перегораживающее дорогу?.. Большое такое, столетнее...

— Не попалось.

— Ну, предположим, что попалось. Представим, что обнаружилось. Что бы вы сделали?

Гость нахмурился и посуровел.

— Так и быть, я вам подскажу. Перед вами два решения. Первый: ждать, покуда дерево истлеет и тогда проехать. Сколько лет на это понадобится?

— Много, — сказал приехавший. — Много долгих лет.

— Вот именно! Решение номер два: убрать это дерево с дороги к кузькиной матери!..

— Есть и три. Третий есть, — и гость для убедительности поднял на своей руке три пальца вверх.

— Какой еще третий? — недоверчиво спросил больной.

— Изрубить старую корягу в кусочки!

— И я об этом! Так вот, точка опоры здесь — насилие, то есть применение силы для ликвидации исторического завала. Ждать нету времени. Не только мы валили это дерево, согласны? Его свалили объективные причины. Не сами клали на пути. И ничего, кроме насилия, не остается, чтобы сдвинуть его с места, чтобы дать молодой траве прорасти. Мы не людоеды. Просто насилие — это единственная точка опоры!

— Не согласен, — подал голос гость. — Точка опоры — партия. А насилие — остов архимедова рычага.

— Господи, с вами невозможно разговаривать! — и больной пошел пятнами от гнева, — И я о том же! Мы с вами — об одном, только разными словами. Упавшее дерево — это прошлый режим и груда нерешенных вопросов. Безземельность, вшивость, безграмотность... Почему, скажите, даже члены Политического бюро пишут с ошибками? О членах ЦК вообще речь не идет... Я правлю документы с красным карандашом! Может, мне заставить их писать на латыни?

Гость мудро улыбнулся, будто сам уже знал латынь назубок.

— Каждые семь лет — голод, недород... У детей вылезают кости от недоедания. Взрослые пьют и к тридцати лишаются разума. Телесные наказания, сифилис и холера. Первый университет — на пять веков позже, чем в Европе. Зима то со снегом, то без. Посевы вымерзают, птицы падают от холода на лету. Ненавижу!.. У-у!.. — заскрипел больной зубами.

— Да, — произнес приехавший, — все правильно.

— Конечно, пришлось напустить туману. Пришлось придумать множество философских закавык и обоснований, пришлось назвать молодую траву пролетариатом, и все для того, чтобы убрать поваленное дерево, чтобы дать траве место и возможность роста!..

Здесь я заметил, что Паколи, слушавший через трубку этот разговор с другой стороны стены, несколько оторопел.

— А что еще было делать? Только плести дичь. Да, дичь. И вермишель. Базис, надстройка, классовая борьба, слом государственной машины... все вермишель! А под этой приправой, чтобы не было слышно застоявшейся вони, расстреливать! Того же буржуа, попа, волокитчика, аллилуйщика и подпевалу! Хотелось? Нет. Но нужно было убрать корягу с пути. Сегодня мы дали послабления торговцу. Надолго ли? Не знаю, не уверен. Корягу убрали, но еще не всю... Насилие — единственный рычаг, позволяющий решать крупные исторические задачи в ограниченно-сжатые сроки. Ничего другого у нас нет...

— Вы, по-моему, возбудились, — сообщил гость. — Пойду я.

— Нет, вы ответьте! Вы что, не согласны?

— Согласен.

— А раз согласны, — тут голос больного сорвался, — то почему вы забрали у меня все? У человека, который освободил вас? Назвал время, показал цель и дал в руки средство? Почему забрали все? Заперли? Обвели вокруг пальца? Телефона нет. Писем нет. Почему?!..

— Не пойму я, куда вы клоните...

— А туда... Туда клоню... Я принял решение просить у партии яда. Вот куда.

За столом наступило тягостное молчание. На лбу больного выступил пот. Было видно, что рубаха на нем тоже промокла. Паколи за стеной заткнул уши руками и вышел из комнаты.

— Пистолет у меня отобрали. Охотничье ружье тоже. Столовые ножи режут очень плохо... Источник насилия не может быть бессильным сам. Это аксиома, не требующая доказательств...

Энергия и жизнь вышли из больного разом. Весь съежился, скривился, поскучнел.

— Да, — сказал гость. — Вы правы. Ваша просьба совершенно разумна.

— Вы за?

— Без сомнения. Мы поступили бы негуманно, если бы отмахнулись от ваших слов, как от надоедливой мухи.

— Если так, то когда же?..

— Я один такие вопросы не решаю. Мне нужно мнение По оптического бюро, — и гость встал.

— Только не тяните. Я не выдержу долгого ожидания.

— Завтра же обсудим.

Приехавший шагнул к больному и крепко обнял его. Тот уже не мог встать, просто обхватил рукой талию целовальщика и подставил щеку.

Гость быстро вышел, бесшумно прикрыв за собою дверь. Проскользнул в комнату напротив, в которой томились в ожидании две старых женщины.

— Воды!.. — попросил он.

Супруга больного налила из графина в чашку желтоватой застоявшейся влаги.

Гость поглядел в чашку. Выловил толстым пальцем какую-то невидимую соринку. Смочил усы. После этого сделал один мелкий глоток и остаток воды вылил на пол. Сказал:

— Береги мужа. Он у тебя хороший.

Не прощаясь, спустился вниз, на первый этаж, и очутился на улице.

Здесь его разобрала усталость. Сделал вдох полной грудью. Сел на каменные ступеньки.

Стянул с себя правый сапог, потом левый. Размотал портянки. Ногти на его ногах были желтыми, аккуратно остриженными. Два пальца на одной срослись.

Прошелся босиком по влажной траве. Прошелся медленно, к ближайшей скамейке.

Охрана следовала за ним на почтительном расстоянии. Кто-то уже подхватил оставленные портянки и сапоги.

...Гость присел на скамейку, прикрыл глаза, расстегнув ворот рубахи. Он отдыхал. Шофер опустился рядом и весь превратился в слух.

— Анекдот давай, — приказал гость, не открывая глаз.

— Нэпману предлагают рождественские открытки: елка в огнях, ангел со звездой, заяц в лесу... «Это все не то, — говорит нэпман. — Нет ли у вас Ильича в гробу?..» «Для вас есть». «Дайте. Но положите с ним весь его коллектив»...

Шофер прервался, ожидая реакции хозяина. Тот молчал.

Потом внезапно ударил кулаком шоферу в нос.

Встал. Босиком пошел к машине. Сел на заднее сиденье. Шофер, подхватив сапоги, с кровоточащим носом побежал следом. Забрался в кабину. Включил зажигание.

Две машины медленно отъехали от Большого дома. Выбрались через ворота на лесную дорогу.

Вдруг из первой машины послышался громкий смех. До сознания гостя дошел наконец рассказанный анекдот...

* * *

Еще его смех не успел заглохнуть и пропасть, как неистовый вопрос возвратил меня вовнутрь усадьбы:

— Откажут или разрешат?!.. Откажут или разрешат?..

Я снова очутился в кабинете больного.

Он сидел за столом маленький, мокрый и сморщенный, как кусочек ваты. В его сознании билась мысль, которую я не мог не слышать:

— Откажут или разрешат?.. А если разрешат, то осмелюсь ли я убить себя? Не струшу ли? Смогу ли? Безусловно, да. Себя — да. А смог бы ты убить другого, мой милый?.. Оборвать и в другом человеке кошмар, который зовется гаденьким словом «жизнь»? В этом и вопрос. Другого человека — нет. Пожалуй, нет... Если он будет смотреть мне в лицо, то определенно нет. А если со спины, то вопрос спорен. Со спины и если в руках штык? Но как его бить, этого человека, куда?.. Выше пояса или ниже? Гхм... Мне докладывали, что группа солдат вырывала из расстрелянных печень, чтобы съесть. Чтобы накормить себя и детей. Вот это уже — подлинный прорыв... Это уже — античный масштаб, масштаб трагедий Эсхила... Что я?! — вдруг одернул он сам себя. — Зачем я про это думаю, к чему? А к тому. Что тот, кто не может убить другого, должен убить себя сам. И это будет по справедливости...

— ...Через пятнадцать минут будем обедать! — раздался из-за стены голос супруги.

— И не опаздывать! — властно добавила сестра.

Он поморщился. И подумал:

— Жить с женщиной — мука. А с двумя, так полная катастрофа ...

Прокричал им в ответ через стену:

— Иду, голубчики, иду!.. Только руки помою!..

* * *

Обед накрывали в подобии рая. То есть раем служил зимний сад, расположенный в левом крыле Большого дома.

Потихоньку серел и смеркался летний день. Через стеклянный потолок и стены зимнего сада был виден темнеющий туман. Кругом стояли пальмы в кадках, фикусы, и даже на одном пожухлом растении желтел небольшой лимон.

Кроме пальм, здесь еще находилось почему-то фортепьяно, и на небольшой тумбочке стоял кинопроектор с заряженной в него пленкой.

Ощущение рая довершала клетка с канарейкой. Увидав хозяина, которого бережно ввели в сад две женщины, птица вдруг возбужденно и горько запела.

Больной опирался на подаренную ему палку. Взгляд его был недоумевающе тревожным. Его подвели к столу. Маленькая и невзрачная сестра села напротив, а супруга налила мужу половником горохового супа.

— Кто это был? — спросил больной, ковыряясь ложкой в тарелке.

Женщины переглянулись.

— Это был генеральный секретарь нашей партии, — сказала жена невозмутимо.

— Вот как? Что ж... Сильная личность.

Больной отпил глоточек из ложки.

— А кто его туда избрал?

— Ты же и избрал.

Больной с удивлением посмотрел на нее.

— Гхм... Он что, грузин?..

— Возможно, — сказала жена, подумав. — Неизвестно, на самом деле, кто он.

— Я думал, что он грузин. А оказывается, он еще и не грузин...

Больной поднес к глазам серебряную ложку и внимательно ее осмотрел.

— Наверное, дорогая... А что это в супе, палец?..

— Это горох, — объяснила жена.

— Горох... Не еврей ли он?

— Кто?

— Да этот. Кто приезжал...

— Нет, не еврей.

— Ты бы ел, Володя, и не разговаривал, — посоветовала ему сестра. — А то еще подавишься, не приведи Господь...

— Значит, не грузин и не еврей... Жаль. С евреем я бы договорился. С евреями всегда можно найти общий язык. В чем причина устойчивости южных партийных организаций? В том, что в них пятьдесят один процент евреев...

Он наклонился к супнице.

— Это что, фарфор?

— Фарфор.

Какая-то тень пробежала по лицу хозяина. Смутная мысль посетила на минутку его сознание. Но сформулировать ее больной не смог.

— А как его фамилия?

Супруга сказала ему на ухо...

— Вы что, суп не будете кушать? Может, положить вам второе? — спросила сестра.

Больной отрицательно мотнул головой.

Канарейка, спев тревожную прелюдию, вдруг замолчала. Стеклянное небо над головой делалось все темнее.

— Я что-то не хочу есть, — и хозяин отодвинул от себя тарелку с супом. — Что ж, фамилия суровая... У нас все суровые фамилии!.. Каменев, Рыков, Молотов... Зачем? Кого они хотят напугать?!.. — Он с зорким прищуром оглядел женщин за столом.

— А Антонов-Овсеенко?.. — привела пример супруга.

— Причем здесь Антонов-Овсеенко?..

Больной нахмурился и уставился в скатерть.

— Антонов-Овсеенко... Нужно запретить ему называться двойной фамилией. Пусть выбирает. Или Антонов. Или Овсеенко. Вот так...

Он запнулся и начал ощупывать скатерть. По-видимому, прежняя смутная мысль снова посетила его мозг. И он попытался схватить ее за крыло.

— Это из какой материи?..

— Из какой? Я не знаю... — растерялась супруга.

— Камчатный шелк, — разъяснила сестра, тревожно всматриваясь в брата.

— Камчатный?.. Гхм. А я и не знал о таком. Тоже, поди, не дешевая?

— Да уж не за три копейки, — с вызовом ответила сестра, решив идти напролом. — Ты будешь есть или нет?

— Может, вам десерта захотелось? — спросила жена, чтобы разрядить обстановку. — Или кино посмотреть?.. Я могу пригласить механика!

— А какое кино есть? — без интереса спросил больной.

— Ваше любимое. «Волховстрой» и «Годовщина Октября».

Его передернуло.

— Не надо.

— Тогда, может быть, шахматы?..

— Шахматы?.. Пожалуй! — неожиданно проявил он интерес.

Женщины переглянулись. Супруга сдвинула тарелки, вытащила из тумбы, на которой стоял кинопроектор, шахматную доску, разложила ее перед больным. Сказала сестре:

— Я буду в команде Володи.

Села рядом с ним на стул. Сестра расположилась напротив, и он оказался в плотном кольце двух женщин. Они, как ангелы-хранители или медсестры, закрывали путь к отступлению, не давали возможности встать и уйти.

Сестра расставила фигуры. Спрятала пешки в кулачках:

— В какой руке?..

— Все равно.

Она дала ему белую пешку.

Я подошел со спины и склонился над шахматной доской. Вдруг понял, что больной забыл, как ходят шахматные фигуры. Поняла эта и супруга. За своего мужа она сделала выпад пешкой. Сестра тут же ответила ей тоже пешкой, только черной. Сказала:

— Я хотела с тобой поговорить, Володя. Ты... кажется, задумал какой-то побег?..

Супруга двинула вперед ладью, присев на краешек кресла рядом с мужем. Больной молчал, почесывая подбородок.

— Это очень умно с твоей стороны. Молодец, — и сестра пошла конем.

— Мое положение... — пробормотал он, вглядываясь в фигуры, — катастрофично...

— А кто в этом виноват? Кто?!.. Только ты. — Супруга взялась за слона, но задумалась, отвела руку, будто обожглась. — Эгоизм твой не поддается описанию. Ты считал, сколько у тебя в семье человек, чья жизнь напрямую зависит от твоего положения?..

— Не так уж много... — попыталась умиротворить ее супруга взявшись за пешку.

— А брат Дима?! — звонко вскричала сестра. — Про его семью ты забыла?!..

Супруга, тяжело вздохнув, двинула пешку вперед.

— Если бы только женщины... Но есть еще и мужчины! Их надо кормить! Они не могут сидеть на сушках!..

Как-то так получилось, что женщины начали играть сами, увлеклись. И супруга вождя почти совершенно вытеснила его с кресла.

— Вспомнил, — вдруг сказал он, просветлев. — Ведь это пальмы? Пальмы, да?.. — и показал палкой на зимний сад.

— Ну, пальмы... Дальше что? — пробормотала сестра, не отрывая цепкого взгляда от шахматной доски.

— Ведь они не растут у нас. Их, наверно, везли издалека... Сколько они стоят?..

— Мы говорим не о пальмах, Володя. Мы говорим о твоем эгоизме и сумасбродстве. Пока я жива, я не позволю тебе никуда уйти!..

За пальмами сгустилась тревожная темнота. Даже одинокий лимон и тот не светился. Да и канарейка не подавала признаков жизни.

— Почему Лафарг не любил Лассаля? — спросил вдруг вождь глухим подземным голосом.

Супруга тяжело вздохнула.

— А почему Лассаль недооценил Фейербаха?..

Взгляд больного сделался совершенно мутным.

— Плохо дело... — прошептала сестра.

— Лафарг не любил Лассаля, потому что тот был богат. А Лассаль не любил Фейербаха, потому что не видел дальше собственного носа! Богатство выело ему глаза!.. Вот эта ложка!.. — больной взял со стола прибор. — Сколько стоит эта ложка? Сколько стоит скатерть, фикусы?!.. А паркет? Дубовый паркет! — вскричал он. — В то время как народ вымирает, мы утопаем в роскоши! Мне стыдно, стыдно!..

— Так это же все не наше, — незлобиво разъяснила супруга. — К нам это не имеет ни малейшего отношения.

— А чье же это?

— Казенное. Экспроприированное...

— Экс... про... Какое?

— Ворованное, — жестко пояснила сестра.

Больной медленно встал с кресла, опираясь на палку. Склонился над деревянной доской.

— Не надо! — шепнул я ему.

Но он не ответил.

Размахнулся и шибанул подаренной палкой по шахматной доске.

Вверх подпрыгнули деревянные фигуры.

Сестра вскричала и вскочила...

Он ударил еще раз.

Супруга откинулась в кресле и начала тяжело дышать...

Больной обернулся. Увидел кинопроекционный аппарат. Глаза его сладострастно блеснули. Ударил палкой по грейферному механизму.

Аппарат внезапно включился и заработал. Закрутились бобины. На пальмах возникло вдохновенное лицо Троцкого. Он что-то взволнованно говорил. И конница поскакала куда-то в заросли...

— «Баба — это не человек, — сказал Спиноза», — процитировал откуда-то больной, подходя к фортепьяно. — «Баба — это сволочь, — сказал Спиноза»...

— У-у!.. У-у!!.. — тяжело и страшно завыла вдруг супруга, неподвижно сидя в кресле.

— Петр Петрович!.. Петр Петрович!!.. — вскричала сестра, бросаясь вон из сада.

Больной тем временем крушил палкой фортепьяно, издававшее жалобные звуки.

— Что такое?!.. Вы что себе здесь позволяете?! — строго произнес Паколи, появляясь в дверях.

— На!.. — и больной больно ударил его по коленке.

— Профессора... Профессора зовите!.. — и Паколи, преодолевая боль, обхватил вождя руками, стараясь унять.

Но тот вырвался из цепких объятий. Ковыляя и оступаясь, сам бросился из сада, но столкнулся в дверях с Валентином Викентьевичем. Тот был подтянут, холоден и в пенсне.

— И раки?!.. И раки сюда пришли?! — со сладострастием осведомился больной. — Мелководные насекомые?.. Моллюски?!..

Он ударил палкой профессора по плечу. Тот заслонился рукой, но все-таки завалился набок.

— Это волна, господа! — сообщил с пола, стараясь не терять спокойствия. — Сейчас она его накроет!..

Вождь с наслаждением переступил поверженного врага, сделал еще несколько шагов...

— Христом Богом прошу!.. Расстреляйте кого-нибудь за волокиту! — вскричал он.

Задергался. Упал навзничь. По лицу и телу прошла сильная судорога.

— Накрыла!.. Все!.. — комментировал Валентин Викентьевич.

В зимний сад вбежал запыхавшийся санитар.

— Готовьте камфару, — распорядился профессор. — А мы отнесем его в спальню.

Санитар задергался, потому что его движение потеряло вектор. Наконец, сориентировавшись, выбежал в коридор.

Паколи и профессор приподняли вождя с пола, начальник охраны взвалил его себе на плечо и понес из сада.

— ...Надя... Наденька!.. — сестра подошла к женщине в кресле. которая все это время не вставала.

Ивдруг обнаружила, что та без сознания...

Сестра закричала. На крик никто не ответил.

* * *

Внутри его забытья была чернота. Я чувствовал себя лишним, и мне стало не по себе.

Мы находились как бы в его спальне, только над головой вместо потолка было черное небо.

Внезапно яркая вспышка озарила комнату. Около кровати возникла какая-то седенькая растрепанная старушка. Сморщенное лицо было перекошено судорогой. Волосы торчали пучками в разные стороны, и мне показалось, что они дымились.

— Прекрати... Прекрати сейчас же! — закричала она.

Подошла к лежащему на кровати, схватила его за грудки, так, что рубаха затрещала:

— Прекрати! Прекрати, тебе говорят!.. Прекрати, слышишь?!..

Голова больного бессильно замоталась из стороны в сторону. Язык высунулся наружу.

— Прекрати!.. Отстань! Отстань от людей, мучитель!.. Хватит! Хватит!!..

— Не надо... — пробормотал он, не узнавая. — Кто вы?..

— Прекрати! Прекрати!..

Она била его по щекам маленькой невесомой ладошкой.

— Я не могу... Не нужно... — залепетал он. — Ваши руки холодны... От вас плохо пахнет!.. Отпустите! Ради Бога!..

— Ты же ничего не понимаешь! — громко всхлипнула она. Кулачки ее ослабли и выпустили рубаху. — Ничего! Живешь как в бреду!..

Плечи ее затряслись. Лицо еще больше перекосило. Она была похожа на старую куклу, которую смяли, изуродовали и выбросили из дома, как мусор. Закричала сама себе:

— Как ему объяснить?.. Я не знаю, как ему объяснить!..

— Да что вы хотите объяснить?!.. — потерял он терпение.

— Пойдем! — властно приказала гостья.

Протянула свою сухонькую птичью лапку. Насильно вытащила его из постели. Пошла вперед, и больной, оступаясь, заковылял вслед за ней.

Выйдя в коридор, отшатнулась от черного окна...

— Ты видишь? Видишь?!..

Больной вгляделся в пространство за окном. Небо и луну заволокло облаками. Черные деревья почти полностью слились с ночным небом.

— Я ничего... Ничего не вижу!..

— Не видишь?!.. Смотри внимательнее!

Он застонал от полного своего бессилья.

— Ну там, там... Это ведь дело твоих рук!..

Больной схватился за голову, будто ее разрывала непереносимая боль:

— Там ничего нет... Там ночь. Отпустите меня!..

Он закричал. Кинулся прочь. Забился в угол у подоконника, сжавшись, подобрав ноги, натянув на них ночную рубашку. Уткнул лицо в скрещенные на груди руки, так, чтобы ничего не видеть и не слышать.

Гостья склонилась над ним.

— Тебя всего трясет... Чего ты боишься? Дома?.. Своих вещей? Это ведь дом! Всего лишь обжитой дом... Ты что, забыл его?

Он ответил ей стоном.

— ...Только не говори ничего, не говори! — вскричала она, заранее отметая всякие объяснения. — Тебе не знакомы самые простые вещи!..

Маленькие слепенькие глазки ее, похожие на глаза лесной птицы, наполнились влагой, еще секунда и потекут по щекам.

— У нас нет ничего. Ни близких, ни друзей, ни дома!.. Мы потеряли свою жизнь, Володя!..

Он вздрогнул от упоминания своего имени.

— У меня есть История, — пробормотал, оправдываясь.

Старушка горько рассмеялась.

— У тебя есть болезнь, — сказала она, — это единственное, что у тебя осталось...

Замолчала, перебирая руками. Одергивая на себе платьице.

Присела рядом с больным, обняла его длинными руками так, что он как бы исчез, растворился в ней.

— Я помню, — прошептал, — помню это прикосновение!..

Некоторое время они молчали.

— А, наверное, тяжело стоять у руля такой махины?.. — вдруг спросила гостья.

— Да... — нехотя признался он. — Весьма гаденько. Особенно поначалу. Кругом вооруженные люди. То ли тебя защищают, то ли стерегут, чтоб не убежал...

— А зачем они тебе? Распустил бы ты их по домам... Не держал бы при себе, не насиловал... Зачем навязывать людям свою волю? Пусть живут как умеют...

— Да знаю, — пробормотал он. — Сам знаю...

Он тяжело вздохнул. Оторвал голову от ее груди. Внимательно всмотрелся в лицо гостьи:

— А вы? А что у вас?

— У Саши сильный бронхит. Ставила ему банки на спину. Оленька измазала чем-то платье, целый вечер терла, не могла отстирать... У отца сильные головные боли, он очень устает...

— Отец, Ольга, Саша... Они ведь все мертвы, мама!.. — выдохнул он. — Да и вы... Вы тоже...

— Не говори, чего не понимаешь, — усмехнулась мать. — Пойду я...

Она встала с пола, собираясь уходить.

— Погодите. Вы еще не все мне сказали. Я многое хочу у вас спросить...

— Ты и так все знаешь. Головой знаешь. Но ты думай сердцем. Попробуй думать сердцем, хорошо?

— Хорошо...

— А семнадцать на двадцать два можно умножить очень просто. Прибавляй семнадцать к семнадцати двадцать два раза... И все.

— Двадцать два раза, — пробормотал он, заплакав. — Двадцать два раза...

Она исчезла.

Больной громко плакал. Он лежал в своей кровати, и слезы текли на подушку.

Над ним в испуге склонились санитар и Валентин Викентьевич.

* * *

— Он выплыл, — с благоговением пробормотал профессор. — Вы слышите меня? — обратился он к плачущему.

— ...Помогите мне приподняться!..

Ему помогли сесть, положив под спину подушку. Профессор схватился за его запястье.

— Работает, — сказал он с восхищением, прислушиваясь к биению сердца больного. — Работает моторчик!..

Вдруг пустился в пляс. Станцевал на месте несколько неуклюжих па. Прервался, сконфузившись, и встал, как вкопанный. У санитара от удивления челюсть отвисла.

— Вы, наверное, и море переплывете...

— Море навряд ли. А Волгу переплывал. В юности. Дайте мне, пожалуйста, бумагу и карандаш...

— А вы его в руках-то удержите? — с сомнением спросил профессор.

Откинул одеяло, вытащил из саквояжа специальную иголку и легко ткнул ею в правую ногу больного:

— Чувствуете?

— Слегка.

— А так?..

— Немного...

— Чудо. Просто чудо. Железный вы человек, — не переставал удивляться Валентин Викентьевич.

Про себя же подумал:

— А диагноз неясен совершенно. Что еще он выкинет? К чему придет?..

Он дал больному блокнот и карандаш.

Тот левой рукой вывел на бумаге несколько знаков. Профессор с санитаром переглянулись.

Больной, не обращая внимания, продолжал что-то старательно писать. Спросил:

— Что с Надей?..

— У нее был сердечный приступ... Но сейчас опасность миновала. Ей легче.

Он кивнул:

— Пожалуйста, оставьте меня одного.

Профессор и санитар на цыпочках вышли из комнаты. Карандаш из его руки выпал и покатился по полу.

— Подайте, пожалуйста, — обратился он ко мне.

Я поднял карандаш с пола и передал ему.

Он с усилием дописал левой рукой какую-то закорючку в блокноте. Я склонился над его плечом и посмотрел, что он там пишет:

— 17+17=34. 34+17=51. 51 + 17=68. 68+17=85. 85+17=102...

— ...Вдруг я ошибся? — услышал я его внутренний голос. — Вдруг чего-то не доглядел, пропустил мимо?.. Во всех своих делах? Вдруг выйдет как с этим умножением? Не одно решение задачи, а целых два? И не быстрым умножением одной величины на другую, а медленным постепенным сложением? Медленное постепенное сложение... Фу ты, как просто! А результат тот же! Кто бы мог подумать... Но погоди, погоди! — прервал он сам себя. — Сколько у тебя потребуется времени, чтобы сложением заменить умножение? Несколько часов. А может быть, и дней... А решить дилемму с поваленным деревом, сколько лет на это нужно, если не наскоком, без пилы и шашки? Много лет. Множество долгих лет... Приемлемо? Навряд ли. Но вдруг?..

В комнату постучали. Мысли его затихли, и он выжидательно посмотрел на дверь. В комнату медленно вошла его жена, опухшая и сгорбленная.

— Друг мой... Зачем вы пришли? Вам было плохо?.. Идите, идите к себе!

Она обняла его.

— Никуда я не уйду. Я должна быть рядом, когда ваша душа страдает.

— А она уже не страдает. Она почти исцелилась! Поздравьте меня, я нашел решение задачи.

Супруга внимательно посмотрела на него.

— Что это значит?

— Это значит, что яд отменяется. Вы можете помочь мне встать?

Она с готовностью подставила ему плечо. Больной уцепился за него, но подняться не смог. Упал, забарахтался в кровати, как перевернутый на спину жук. Мне пришлось обнаружить себя. Я взял его за талию, жена подхватила за руки, и мы вдвоем посадили больного в коляску. Он в изнеможении откинулся головой на спинку, супруга вытащила из кармана носовой платок и отерла мужу лоб. Потихоньку повезла больного к выходу. Осторожно спустила на первый этаж по лестнице, вывезла на крыльцо.

Туман поднимался вверх, и сквозь пелену проглянуло бледное солнце.

— Сколько лет у меня осталось? — услышал я. — Не меньше пяти. А если очень захочу, то проживу еще лет пятнадцать-двадцать. Это же уйма времени. Целая вечность — двадцать лет! На сложение времени хватит. Все должно сойтись. Все — получится... Вот-вот!

Внезапно из глубины дома раздался пронзительный и требовательный телефонный звонок. Супруга и больной вздрогнули, словно пронзенные молнией.

— Это он... Это они включили телефоны!.. — пролепетал больной.

Жена заметалась, побежала в дом, и больной помахал ей рукой, чтоб она не сомневалась, оставлять ли его одного на улице.

Некоторое время ждал ее возвращения. И вдруг подумал:

— А если нету... Нету этих двадцати лет? Нету пяти... Вообще ничего нет? Смерть наступит завтра. Ранним утром. Или сегодня вечером. Через час наступит, что тогда?..

Ему стало страшно.

— Что же она не идет?.. Почему не идет? А-а!.. — негромко замычал он.

Никто не отозвался.

Ужас его от этого молчания стал непереносимым.

— A-а!! А-а-а!!!.. — А-а-а!!!.. — завыл он.

И где-то издалека, из чаши леса ему ответил невнятным звериным воем то ли волк, то ли собака.

Конкубино (конкубинат) — незаконное сожительство мужчины с женщиной (реже с демоном), осуждаемое в Древнем мире.

Из газет

1. Квартира Якова.

М у з ы к о в е д.Здравствуйте, уважаемые любители оперы! Сегодня нам предстоит удивительная и радостная встреча с гениальным творением Петра Ильича Чайковского — оперой «Иоланта».

Мальчик лет семи играет на полу в солдатики и смотрит одним глазом черно-белый телевизор. На диване сидит его сестра Лика, старше лет на пять, и внимательно слушает Виноградову.

М у з ы к о в е д....Почему же Петр Ильич взял для своей оперы такой странный сюжет, поместив в центр немощную Иоланту, слепую от рождения, не видящую радостных красок нашего мира, а живущую в грезах и химерах своей невинной детской души?

Малыш на полу сбивает ряды солдатиков маленьким железным шариком. Квартира большая, просторная, с высокими потолками и лепниной на стенах.

С е с т р а (с гордостью).Сейчас будет петь твоя мама!..

...В зале театра, из которого ведется трансляция, гаснет свет. Звучит увертюра. Телекамера издалека показывает правительственную ложу.

В бархатной тьме заметен человек с густыми бровями и несколько сонным взглядом, вполне подобающим для прослушивания оперы.

Сестра держит на коленях клавир и сличает с ним то, что слышит.

Внезапно на сцене происходит какое-то замешательство. Певица, исполняющая роль слепой Иоланты, перестает петь. Возникает телевизионная заставка. Появляется диктор с торжественно-растерянным холеным лицом.

Д и к т о р(поставленным голосом). Трансляция оперы прерывается по техническим причинам.

2. Улица перед домом Якова, лестница в доме Якова.

По улицам большого города едет блестящая черная «Волга» с бегущим оленем на капоте. Останавливается у высотного здания со шпилем. Из машины двое мужчин выводят актрису, певшую в спектакле Иоланту. Держа под руки, ведут к подъезду.

Звонят в квартиру.

Л и к а(открывая дверь). Мама, что с тобой?

М а т ь.Я ничего не вижу!..

Титр: «Прошло тридцать лет»

3. Квартира Якова.

Квартира Якова. По-прежнему в доме звучит Чайковский. Музыка несется из старого проигрывателя радиолы «Урал» 50-х годов. Все та же просторная квартира, только пришедшая в негодность — на потолке разводы, со стен кое-где свисают клочья обоев.

Лика и ее брат собираются на работу.

Лика надевает на себя короткую белую комбинацию, на нее — черную длинную комбинацию, поверх — черную юбку и зеленый свитер. Высокая, плоская, романтичная. Густо красит черной краской и без того черные ресницы и брови.

Л и к а. Если тебе будет плохо, стучи соседям...

Дает матери в руки большой молоток. Та сидит в темных очках в кресле-каталке...

М а т ь.Ты опять запрешь меня?

Л и к а. Зато ты никуда не уйдешь и к тебе никто не войдет. А если что случится, у соседей есть ключи.

Вместе с братом Яковом выходит на лестничную площадку и запирает дверь на многочисленные замки.

Я к о в.Мы что-то не то делаем!

Л и к а. Ну тогда оставайся с ней! Это ты бежишь от больного человека, а не я!

Мать изнутри квартиры слушает, как щелкает железо. Подъезжает с молотком к холодильнику и открывает его. Он пуст.

Из радиоприемника звучит бессмертная музыка.

4. Репетиционный зал в здании театра.

Репетиционный зал. Яков в оркестре играет на гобое. Звучит увертюра к опере «Иоланта». Оркестр большой, человек восемьдесят... Дирижер — альбинос с короткой бородкой и застенчивыми глазами. Слегка похожий на П.И.Чайковского.

Внезапно приходит администратор, короткий толстый мужичок в спортивной майке, и что-то шепчет на ухо дирижеру. Дирижер опускает руки, и музыка прекращается.

В дверях видны молодые люди в восточных кимоно с иероглифами. Они в нетерпении толкутся на пороге зала.

Д и р и ж е р.Господа! Нас просят покинуть помещение... Здесь будет Центр восточных единоборств.

5. Операционная. Улица города.

Городская клиническая больница. Операционная. Лика в белом халате протирает губкой стол, макая ее в специальный раствор. На столе остатки крови и какой-то густой желтой жидкости, напоминающей гной. Лика, на секунду наклонившись, нюхает ее, затем продолжает манипуляции с губкой… Долго моет руки и инструменты.

Лика едет в троллейбусе домой, держа в руках переполненные продуктами пакеты.

Внезапно слышатся раскаты грома. Троллейбус попадает в грозу и останавливается.

Сверкает молния. Лика кричит от ужаса. Люди в недоумении оборачиваются на нее. Маленький ребенок начинает громко плакать.

Лика приходит домой мокрая, взъерошенная...

6. Квартира Якова.

Л и к а. Это я, мама!

Мать выезжает к ней на коляске, но Лика пятится.

Л и к а. Погоди. Не прикасайся ко мне. (Проводит рукой по батарее, и из пальцев летят искры.) Так и есть. Опять зарядилась...

М а т ь.У меня глаза слезятся.

Лика надевает на руки резиновые перчатки, чтоб изолировать ток, и начинает протирать матери глаза борной кислотой.

М а т ь.Игнаций Лойола... Он кто?

Л и к а. Не знаю. А кем ему быть?

М а т ь.Но это известный человек?

Л и к а (сдержанно).Не уверена.

Засовывает использованную ватку в карман платья.

М а т ь.А Исаак Израилевич?

Л и к а (с готовностью).Исаак Израилевич — известный. Он заведует хирургическим отделением в нашей больнице.

М а т ь.Он сказал мне, что у меня не слепота, а стигматы. Как у Игнация Лойолы. Тот подражал Христу, и у него на руках открылись раны.

Л и к а (задумчиво). Эта опера

у Чайковского вообще очень странная... Не люблю ее. Кто-нибудь допел ее до конца?

М а т ь.Конечно. У меня есть пластинка.

Л и к а. Но то в студии. Там же поют кусками. А вот так, на сцене, чтобы с начала и до конца?

Мать молчит.

Открывается дверь, и в квартиру входит Яков.

Я к о в (радостно).Поздравьте меня! Я больше не музыкант.

Кланяется бюсту Бетховена.

7. Квартира Якова (Продолжение).

За круглым столом под потрепанным абажуром сидят трое и ужинают.

М а т ь.Но разве нельзя играть в другом помещении? В войну играли в окопах, в блиндажах...

Я к о в.За блиндаж приходится платить высокую арендную плату.

М а т ь.Не понимаю. Ты это о ком? О партизанах?

Яков утвердительно мычит.

М а т ь (с ужасом).Но они же воевали бесплатно!

Я к о в.Бесплатно. Но за блиндаж платили.

Л и к а. Да хорошо это.

Я к о в.Что хорошо?

Л и к а. Будешь сидеть дома. С мамой.

Я к о в.А на какие шиши я буду сидеть дома с мамой? (По возможности, спокойно.) Впрочем, я давно знал, что ты завидуешь моим занятиям музыкой!

Л и к а. А чему тут завидовать?

Я к о в.Я думаю, что фраку, в котором я выступал.

Л и к а (мстительно).Это и была твоя музыка — сидеть во фраке перед гомиками и делать значительный вид.

Я к о в (собравшись с духом).Сидеть все-таки лучше, чем резать их ножом.

Л и к а (нервно).Я не режу, я не режу! Это главный хирург их режет!

Раздается телефонный звонок.

Я к о в.Наверное, меня!

Оглядывается, потому что найти телефон довольно сложно. Судя по звуку, он находится где-то на полу. Яков становится на колени, смотрит под кровать, но там ничего нет. Понимает, что телефон, скорее всего, в кровати, замотанный простынями и одеялом. Осторожно, чтобы не разъединить связь, разбирает белье и находит аппарат. Однако Лика быстро снимает трубку первой. Пальцы ее искрят.

Л и к а. Алло, алло! (Дует в трубку.) Ничего не слышно!

Похоже, что от ее электрических пальцев телефон ломается. Яков бьет по рычагу, но в трубке даже нет коротких гудков.

Я к о в.Все оттого, что ты сняла перчатки!

В нетерпении выбегает из квартиры.

Лика расстраивается и начинает хлюпать носом.

Л и к а (самой себе).Почему я всегда все ломаю?

Мать едет в свою комнату. Не снимая черных очков, ставит на проигрыватель пластинку, ставит на ощупь, осторожно и точно, не делая лишних движений. Начинает звучать «Пиковая дама».

М а т ь (приподнявшись в кресле, беря верхнее «ля»).А-а-а!

Лика вздрагивает.

Мать возвращается в кресло и, проверив свой голос, довольная, начинает слушать оперу.

Расстроенная Лика вытаскивает из морозильника сосиску и катает между ладонями. Сосиска, заряженная энергией, начинает дымиться.

8. Квартира Алины.

Яков звонит в квартиру, расположенную в пятиэтажной хрущевке. В руках у него огромный пакет «Педигри». Ему открывает женщина в коротком халате, эффектная, средних лет, с дредами, которые не совсем соответствуют ее возрасту.

Я к о в.Это ты мне сейчас звонила?

А л и н а.Почему я должна тебе звонить?

Кругом: на полу, в коридоре и комнате — копошатся маленькие щенки различных пород. Они сидят в коробках из-под обуви и походят на единую бурую биомассу.

Я к о в.Лика опять вырубила телефон. Можно от тебя позвонить на станцию?

А л и н а.Звони.

Отбирает у него пакет с собачьим кормом.

Я к о в.Алло! Телефонный узел? Мне нужно вызвать монтера. Да! Телефон вырубился. Ничего не слышно...

А л и н а (когда Яков вешает трубку). У меня есть нечего.

Я к о в.Я могу сбегать в магазин.

А л и н а.Не надо. (Разрезает принесенный пакет и пробует собачий корм.) Гадость! Хочешь попробовать?

Я к о в.Я скоро вообще ничего приносить не буду. Оркестр распущен.

А л и н а.Так вам и надо!

Я к о в.В каком смысле?

А л и н а.А в том, что нужно было ехать в Европу. Как все другие оркестры.

Я к о в.Но если все другие оркестры едут в Европу, то куда уедем мы? Там в любом городке полно наших. Дадут пюпитром по голове, и все дела!

А л и н а.И что ты теперь собираешься делать?

Я к о в.Торговать на рынке твоими щенками.

А л и н а.Не надо. Достаточно того, что я загубила свой педагогический талант.

Я к о в.Экая радость! Сидеть

в средней школе и ставить перед болванами химические опыты.

А л и н а.Но я-то всегда мечтала преподавать литературу. Читать детям Блока, Есенина!

Я к о в.Ну так и читала бы! Зачем же ты преподавала химию?

А л и н а.Так сложилась жизнь.

Я к о в.Дерьмово сложилась. Впрочем, что бы ты сегодня имела со своей литературы?

А л и н а.Интерес. Изучала бы текст Андрея Белого и вывела бы его алгоритм.

Я к о в.А если там нет никакого алгоритма?

А л и н а.А что же там есть?

Я к о в.Ничего. Гордыня и завышенная самооценка.

А л и н а.Не может такого быть.

Я к о в (задумчиво).Если сказать честно, то мне осточертел Чайковский. Я даже рад, что нас распустили.

А л и н а (испытующе).А Моцарт?

Я к о в.Что Моцарт? Это та же попса, но только XVIII века!

Делает шаг к Алине и хочет ее обнять.

А л и н а.Ты же знаешь, что я не могу при них!

Показывает на щенков.

Яков яростно сгребает коробки в коридор. Щенки шевелятся и пищат. Он возвращается к Алине. Касается рукой ее заплетенных косичек.

Я к о в.Африка?

А л и н а.Ямайка.

Хозяйка отступает в угол. И кладет у своих ног какую-то веревочку полукругом.

А л и н а.Попробуй, переступи!

Яков пытается переступить, но не может.

Я к о в.Не могу! Что за черт?!

А л и н а.Тогда почему ты думаешь, что можешь любить? Если даже переступить веревочку не можешь?

Я к о в.Что это за веревочка, к чертям собачьим?

А л и н а.Эта веревочка — моя девственность.

Я к о в.Какая девственность? Ты же рожала!

А л и н а.Это ничего не значит! Под твоими ногами — бретелька от моего школьного фартука. Попробуй, переступи через нее!

Яков делает еще одну безнадежную попытку.

Я к о в.Ноги не идут!

Тогда Алина сама переступает через бретельку и страстно целует Якова в губы. Он бросается к ней.

А л и н а.Нет!

Она снова перешагивает через бретельку и пятится к стене.

Я к о в.Баста! Я ухожу.

В досаде зачерпывает ладонью собачий корм и отправляет себе в рот.

А л и н а.Пойди поздоровайся с Мирабеллой. А потом уже уходи.

Яков покорно направляется в смежную комнату.

Дочка Мирабелла, юная, толстая и крашеная, но со здоровым румянцем во всю щеку, слушает музыку в наушниках в маленькой комнате с двухэтажной кроватью. На первом этаже кровати навалены игрушки. На втором — иллюстрированные журналы «Менс Хелс».

Я к о в.Мирабелла, привет!

Девочка не слышит. Яков насильно снимает с ее уха один из наушников и с любопытством наклоняется, чтобы понять, что она слушает.

Из наушника доносится звук мотоциклетного мотора.

Яков возвращается в комнату к Алине.

Я к о в.Поздоровался. Теперь что?

А л и н а (задумчиво).Знаешь, после чего я ушла из школы? Я ставила опыты с хлористым ангидридом. Пробирка сильно задымила, и один парень, отличник, сказал вслух: «Сейчас херанет». А я ответила ему: «Не должно».

Я к о в.А дальше?

А л и н а.Дальше я подала заявление и ушла по собственному желанию.

Я к о в.Я в химии ничего не смыслю.

А л и н а.Я тоже.

Я к о в.Мне уходить?

А л и н а.Иди.

Он делает шаг ей навстречу, но Алина быстро кладет у своих ног все ту же бретельку.

9. Квартира Якова.

...А дальше, если отойти от ее ног, можно увидеть вату, разбросанную по полу. Некоторые куски испачканы чем-то бурым. Открытый полупролитый пузырек. Скомканное полотенце, брошенное в кресле.

Однако это уже не квартира Алины, а квартира Якова.

В ванной горит свет, и там происходит какое-то страшное, угрожающее всему живому движение.

Яков, подозревая о его характере, сначала не решается идти туда, но потом, пересиливая себя, делает несколько тяжелых шагов. Коридор перед ним удлиняется, превратившись в длинный туннель. Яков идет медленно, словно во сне. Но когда открывает дверь ванной, то движения и события становятся чрезвычайно быстрыми.

Л и к а. У мамы кровь!

Яков бросается к аптечке и хватает пузырек с перекисью водорода. Вдвоем с сестрой они прикладывают мокрую вату к кровоточащим глазам матери.

Я к о в (шепотом).Не давай ей слушать эту проклятую музыку!

Вата, приложенная к уголкам глаз матери, остается белой.

Л и к а. Дело не в музыке...

Кровь постепенно перестает течь.

Мать вдруг берет в свои руки ладони сына. Гладит, ощупывает их.

М а т ь.Кто это?

10. Квартира Якова.

Утро следующего дня. Звонок в дверь. Яков, давясь зевотой и запахивая на груди потертый халат, открывает. На пороге стоит человек с короткой бородкой.

Д и р и ж е р.Телефонного мастера вызывали?

Я к о в (не догадываясь спросонья).Да, да! Проходите! (И вдруг до него доходит, что к нему пришел дирижер распущенного оркестра. Маэстро одет в замызганную спецовку, из кармана торчат электрические провода. Яков говорит потрясенно.) Но вы же дирижер!

Д и р и ж е р.Вы что-то путаете. Я телефонный мастер!

Я к о в.Но вы же были дирижером!

Д и р и ж е р.Только в свободное от основной работы время.

Я к о в.Не понимаю.

Д и р и ж е р.Нельзя всю жизнь махать руками, сынок! (Проходит в гостиную, задумчиво берет в руки телефонный аппарат, стоящий на полу. Вскрывает его ножом с замотанной синей изоляцией ручкой. Телефон большой, черный, оставшийся еще с советских времен. На диске буквы: «А, Б, В...».) Когда я был маленький, я просто набирал эти буквы, чтобы позвонить друзьям. Например, «Вася»...

Я к о в.И дозванивались?

Д и р и ж е р.Иногда. (Подсоединяет к кишкам механизма осциллограф.) Это совершенно безнадежный аппарат.

Я к о в.В каком смысле?

Д и р и ж е р.Починить его можно. Но при условии, что или ты говоришь, но не слышишь. Или слышишь, но не говоришь. Потому что тебя не слышат.

Я к о в.Что же делать?

Д и р и ж е р.Покупать новый.

Я к о в.У меня каждая копейка на счету. Я же безработный.

Д и р и ж е р.Ну как знаете. (Отсоединяет от аппарата осциллограф и прячет его в карман спецовки. Задумчиво.) Нам требуются сотрудники.

Я к о в.На телефонной станции?

Д и р и ж е р.Нет, в фонде развития. Я там по совместительству.

Я к о в.А чем занимается фонд?

Д и р и ж е р.Креативный дизайн. Впрочем, я не в курсе. Как говорится, на подхвате...

Я к о в.Но я же ничего не умею делать!

Д и р и ж е р.Посуду мыть умеете?

Я к о в.Иногда.

Д и р и ж е р.Подметать пол?

Я к о в.Еще реже.

Д и р и ж е р.Там тоже никто не подметает.

Я к о в.Тогда это мое.

Д и р и ж е р.Станция «Проспект металлургов». Перед входом в тоннель. Могу нарисовать план.

Вынимает из потертой спецовки очень дорогую ручку «Паркер», чертит план на листочке бумаги. Отдает его Якову.

Я к о в.А к металлургии это имеет отношение?

Д и р и ж е р (шепотом).Здесь главное не металл, а «мета». Вы скоро сами все поймете... (Громко.) Так как вам делать телефон? Чтобы вы слышали, но не говорили? Или чтобы говорили, но не слышали?

Я к о в.Чтобы я слышал, но не мог возразить.

Д и р и ж е р (включая в розетку паяльник).Тогда вам будут звонить одни женщины.

Дотрагивается концом паяльника до какого-то контакта. Тут же раздается звонок.

А л и н а (голос из трубки).Срочно приходи!

Короткие гудки.

Я к о в.А откуда она знает, что я не могу говорить?

Д и р и ж е р.Я же сказал, что это будет сугубо женская связь. Или вы против?

Я к о в.Я — за.

11. Квартира Алины.

Если она просит, то надо прийти. Быстро, не спрашивая. В любое время дня и ночи и где бы ты ни находился.

Она стоит в своем коротком халатике, на голове — дреды. Издалека ее можно принять за девочку. Паркет под ее ногами исцарапан когтями собак. Из тапочка высовывается лакированный ноготь мизинца. Икры крепкие, потому что большую часть дня она проводит на ногах. Колени выпуклые, острые...

А л и н а (радостно).На. Бери! Я отдаю ее тебе!

Вручает Якову давешнюю веревочку, из которой она делала магиче-ский круг.

Яков молчит. Волнуясь, накручивает бретельку на кулак. Потом сует ее в карман брюк.

А л и н а.Ну же!

Я к о в (не веря своему счастью). Значит, можно?

А л и н а.Да.

Становится, как в предыдущий вечер, в угол. Яков медленно, как робкий охотник, подходит к ней.

А л и н а.Сейчас херанет!

Я к о в (останавливаясь).Что такое?

А л и н а.Это я так... Своим мыслям.

Я к о в.Ты могла бы просто так... Без мыслей?

А л и н а.Это вы, мужики, делаете все без мыслей! А мы без мыслей не можем, не получается!

Яков скрипит зубами и стонет.

А л и н а.В общем, чтобы мы были с тобой близки, ты должен жениться на Мирабелле.

Я к о в.Ты помешалась!

А л и н а.Ни капли! (Испытующе смотрит на него.) Ты хотя бы обрезан?

Я к о в.А это тебе зачем?

А л и н а.Похоже, что не обрезан. Потому что не понимаешь тонких духовных вещей.

Открывает медальон, висящий на пышной груди. Там фотография Блока и Менделеевой.

А л и н а.Ты слыхал, что такое духовный брак? У нас с тобой будет духовный брак, а у тебя с Мирабеллой брак физический!

Я к о в.А тебя не волнует разница в возрасте?

А л и н а.Не волнует. Ты, в сущности, младше ее.

Я к о в (защищаясь). Но я ее плохо знаю!

А л и н а.Полюбишь, когда узнаешь. Она — ребенок необыкновенный. Потому что родилась в рубашке.

Я к о в.Аллегорически?

А л и н а.Буквально. Рубашка — это плацента, которая рвется у других детей, а у избранных не рвется!

Я к о в.Короче, она с приветом. Кстати, а чем девочка занимается?

А л и н а.Ничем. Но у нее всегда есть деньги.

Я к о в.Почему?

А л и н а.Потому что она — поколение next.

Я к о в.Это меняет дело. (Вынимает из кармана бретельку и с досадой отдает ей.) На, возьми свою бретельку!

11. Городская клиническая больница.

Лика моет операционный стол. Смывает с него кусочки запекшейся крови и гноя. Тщательно протирает инструменты.

Идет по длинному коридору с многочисленными окнами.

Через проходную выходит на улицу.

12. Улица города.

Садится в троллейбус.

Звучит удар грома. По мостовой и по крыше троллейбуса начинают стучать крупные капли.

Молния прорезает пейзаж насквозь.

Троллейбус останавливается.

Л и к а (истерично).Выпустите меня отсюда! Или в троллейбус попадет молния!

Двери троллейбуса открываются.

Лика, как безумная, бежит под проливным дождем.

Молния попадает в тополь. Дерево падает на мокрый асфальт. Лика с ужасом отшатывается и скрывается в подворотне дома.

13. Станция метрополитена.

Люди с зонтами вбегают под козырек метро.

Яков, сжимая в руках бумажку с планом, который нарисовал дирижер, спускается по эскалатору на станцию «Проспект металлургов».

Находит рядом с тоннелем маленькую железную дверь и стучит в нее кулаком.

Мимо, гудя и лязгая, проносится поезд. Теплый ветер, как в парикмахерской, обдает затылок.

На двери открывается узкое окошечко. В нем видны чьи-то пытливые глаза, по-видимому, охранника.

Я к о в.Я хочу устроиться к вам на работу.

Г о л о с и з-з а д в е р и.Вы по объявлению?

Я к о в.Ваш адрес мне дал один дирижер.

Г о л о с и з-з а д в е р и.Значит, по протекции.

Дверь открывается.

Охранником оказывается лысоватый плотный человек лет пятидесяти, похожий на монаха-доминиканца, в рабочем халате, напоминающем сутану, перевязанном грубой веревкой.

А в в а к у м.Идите за мной!

Внутри помещение оказывается довольно просторным, со стеклянным потолком. То ли оранжерея, то ли вокзал. Сотрудников немного, человек десять. Все они, в отличие от охранника, в цивильных костюмах, все сидят за компьютерами. По стенам стоят большие кадки с шампиньонами.

Я к о в.Вы здесь грибы выращиваете?

А в в а к у м (не отвечая на вопрос).Человека, который будет с вами беседовать, зовут Анаис.

Я к о в.А как фамилия?

А в в а к у м. Анаис.

Я к о в.Вы уже это сказали.

А в в а к у м. Но я не назвал полного имени. Полное имя — Анаис Анаис.

Я к о в.Я так и думал.

Они проходят в стеклянную комнату, похожую на аквариум. За столом подтянутая женщина неопределенного возраста. Очень короткая стрижка, волосы крашены в соломенный цвет. Худая, ледащая, с голыми руками, на которых отчетливо видны мускулы. Курит. На первый взгляд похожа на старуху. На второй — на цветущую девушку.

В углу кабинета стоит велотренажер. В шкафу видны колбы с заспиртованными рептилиями.

А в в а к у м. Он пришел к нам от дирижера.

А н а и с.Подожди за дверью, Аввакум!

Монах уходит.

А н а и с.Место вашей последней работы?

Я к о в.Симфонический оркестр.

А н а и с.Зарплата?

Я к о в.Не всегда. Около двух тысяч рублей.

А н а и с.Возраст?

Я к о в (краснея).Тридцать девять лет.

А н а и с.Вероисповедание?

Я к о в.Не крещеный.

А н а и с.Компьютером владеете?

Я к о в.В разумных пределах.

А н а и с.Сколько хотите зарабатывать?

Я к о в.Чтобы прокормить семью. У меня больная мать и сестра, от которой бьет током.

А н а и с.Мы будем вам платить не намного больше. Около трех тысяч. Если вы, конечно, пройдете тестирование. Аввакум!

Входит монах.

А н а и с.Проводи господина на его рабочее место.

А в в а к у м. Идите за мной.

Яков спускается вслед за ним в рабочий зал.

Подходят к пустому стеклянному столику с компьютером. Аввакум садится в кресло и щелкает «мышью». На экране монитора возникают карты, но не «рубашками», а открытой мастью.

А в в а к у м. Выберите три карты.

Я к о в (после короткого раздумья). Тройка, семерка, туз!

Аввакум щелкает по тройке. На экране показывается лестница.

Щелкает по семерке — на экране возникает дерево.

По тузу — на экран выплывает пирамида.

А в в а к у м. Назовите одно понятие, которое символизируют эти три разных объекта.

Яков молчит.

А в в а к у м. Сосредоточьтесь. Это очень просто. Лестница, дерево, пирамида...

Яков беспомощно оглядывается по сторонам. Вдруг замечает Мирабеллу.

Девочка сидит у компьютера поодаль, глаза ее закрыты, в ушах, как обычно, наушники.

Я к о в.А черт его знает!

А в в а к у м (разочарованно).Подумайте и сообщите свое решение. Не позднее завтрашнего дня.

Щелкает «мышью». Три загадочных объекта уходят в карты, и экран гаснет.

Я к о в (в прострации).Интересно, сколько ей лет?

А в в а к у м. Кому?

Я к о в.Анаис Анаис.

А в в а к у м. Тс-с!..

Неожиданно испугавшись, он прикладывает палец к губам.

14. Квартира Якова.

Вымокшая Лика завернута в ватное одеяло. Наволочка чуть дымится от энергии ее тела. В губах ее папироса «Беломор». Она тоже дымится. Пришедший домой Яков обнимает сестру со спины, греется об нее, потому что тоже слегка промок под дождем.

Я к о в.Как прошел день?

Лика внезапно начинает смеяться. Так же внезапно смолкает.

Я к о в.А я, кажется, нашел работу, но не смог пройти тестирование. Какая-то странная контора...

Л и к а (уставившись в невидимую точку).Креативный дизайн.

Я к о в (вздрогнув).А ты откуда знаешь?

Сестра пожимает плечами. Яков вытаскивает у нее изо рта папиросу и тушит ее голыми пальцами.

Я к о в.Как ты думаешь, какой общий смысл у лестницы, дерева и пирамиды?

Л и к а. Электричество?

Я к о в.Навряд ли.

Л и к а. А ты не знаешь, есть ли в продаже переносные громоотводы?

Я к о в.Не знаю.

Л и к а. Но они должны быть.

Я к о в.Я не видел.

Л и к а. Но теоретически ведь это возможно?

Я к о в.Теоретически, наверное, да.

Л и к а. А ты мог бы его сделать сам?

Я к о в.Никогда. Ты же знаешь мою техническую бездарность.

Слышится скрип колес кресла-каталки. В комнату въезжает мать. Принюхивается.

М а т ь.Лика, кто это?

Л и к а. Это сын твой Яков.

М а т ь.Разве? (Снова принюхивается.) Нет, это не Яков!

Сестра, не говоря ни слова, закатывает кресло вместе с матерью в спальню.

Я к о в (рассуждая вслух).Нужно спросить Мирабеллу про эту контору... Я, пожалуй, пойду!

Л и к а (неожиданно взрываясь).Какого черта?! Какого черта ты все время оставляешь меня одну? Это я должна идти к Мирабелле, а не ты! Я!

Я к о в.Не выдумывай, ты должна сидеть с матерью!

Лика решительно берет брата за руку.

Л и к а. Пойдем!

И насильно выводит его за дверь. Запирает квартиру на множество замков.

Я к о в.Молоток! Ты не дала матери молоток!

Лика не отвечает. Вдвоем они выходят на улицу.

15. Улица города.

Л и к а. Почему у твоей невесты такое странное имя? Мирабелла?

Я к о в.Моя невеста не Мирабелла. Моя невеста Алина. (Подумав.) Впрочем, я сам не знаю, кто моя невеста.

Л и к а. Вот мы сейчас и узнаем.

Они проходят двор и через арку выбираются на проспект. Над ними ясное небо без облаков. Начинает капать дождь. Лика берет брата за руку и испуганно бежит с ним по улице.

16. Квартира Алины.

Алина открывает дверь, запахивая на груди халат.

Я к о в (смущенно). Познакомься. Это моя сестра Лика.

А л и н а.О! (Придирчиво рассматривает Лику с ног до головы.) Вы такая эффектная!

Подает ей руку. Но сестра прячет свою руку за спиной.

Я к о в.Она боится, что тебя ударит током.

А л и н а (восхищенно).О! Это же начало века, начало века! Она во всем черном!

Я к о в.Ну и что? Сейчас и есть начало века.

А л и н а.Да не этого! Вы — как Зинаида Гиппиус. Или как императрица Екатерина Великая! От той тоже все время било током. (Кричит.) Мирабелла, девочка! Иди к нам! Погляди, кто к нам пришел!

Но дочка не появляется.

А л и н а.Вы посидите, а я сейчас накрою на стол!

Начинает суетиться, бежит на кухню.

Л и к а (шепотом, с отвращением глядя себе под ноги).Зачем ей столько щенков?

Я к о в.Она продает их любителям ценных пород.

Л и к а. Она продает их китайским поварам. Чтобы те готовили их в ресторанах.

Алина ввозит в комнату передвижной столик, на котором стоят дымящиеся чашки с кипятком.

А л и н а.У меня только «Липтон». Это ничего? В пакетиках, это ничего, вы такой пьете?

Гости, не отвечая, берутся за чашки. Алина и Яков макают свои пакетики, как рыбаки макают удочки в лунки. Лика вообще не пьет, а неподвижно смотрит в глубину девственно чистого кипятка.

Молчание становится непереносимым.

Я к о в (Алине, чтобы хоть как-то сгладить неловкость).Ты не знаешь, существуют ли в природе переносные громоотводы?

А л и н а (с готовностью).Да.

Я к о в.Что «да»?

А л и н а.Я видела их в Пассаже на прошлой неделе. Только они очень дорогие. Больше ста долларов.

Я к о в.Ты ничего не путаешь?

А л и н а.Да нет. Стояли. Никто не брал.

Я к о в (в сомнении). А как же он устроен, переносной громоотвод?

А л и н а.Очень просто. Длинный шест. Под ним два колесика. И заземление. Как на автомобиле. Это тебе нужно?

Я к о в (показывая на сестру).Нет. Вот ей.

А л и н а (участливо).А какого вам нужно размера?

Я к о в (с подозрением).А там что, разные есть?

А л и н а.По-моему, да.

Я к о в.Чепуха какая-то... Наверное, они плохие. В Китае сделаны, не иначе.

А л и н а.Вот производство я не посмотрела.

Я к о в.Но ведь производство — это самое главное.

А л и н а.Согласна. (Лике.) А вы где работаете?

Л и к а (глухо).В морге.

Я к о в.Шутка. В больнице она работает.

А л и н а.Это так благородно! Клятва Гиппократа!

Я к о в.Она не давала клятву Гиппократа. Она училась по сокращенной программе.

А л и н а.А почему она не музыкант? Вы же все музыканты!

Я к о в.Когда с матерью случилось несчастье, Лика бросила музыкальную школу.

А л и н а.Ну пусть она про это сама скажет!

Л и к а (глухим безучастным голосом).К нам вчера в больницу привезли одного мальчика. С двумя лицами.

А л и н а.Как это?

Л и к а. Одно лицо нормальное. А другое — атавистического характера, на затылке под волосами...

А л и н а.Ужасно. Как же он жил, бедняжка?

Л и к а. Он носил шляпу и надвигал ее глубоко на лоб. Его привезли из косметического кабинета. Он хотел что-то исправить, но на операции впал в кому.

А л и н а.Да... Это, наверное, последствия радиации?..

Л и к а. Главный хирург сказал, что это последствия среднего образования.

Я к о в.Ну вы беседуйте, девушки, а я пойду к Мирабелле.

Он заходит в комнату Мирабеллы. Девочка, как всегда, сидит на кровати с наушниками. Яков насильно снимает их.

Я к о в.Что это за контора? Я тебя там видел!

Мирабелла тянет наушники на себя. Но Яков не отдает их.

М и р а б е л л а (лениво, растягивая гласные). Это не контора, это офис.

Я к о в.И много тебе там платят?

М и р а б е л л а.Разве они много заплатят?

Я к о в (извиняющимся тоном).Ты, наверное, не знаешь... Что за смысл

у лестницы, дерева и пирамиды? Вернее, какое значение имеют эти три разных объекта?

М и р а б е л л а (лениво).Узнаем за нефиг делать.

Лезет на книжную полку, где стоят филологические труды из прошлых увлечений ее матери: Лосский, Эйхенбаум, Шкловский... Берет с полки книгу с мудреным названием «Язык: функции, элементы, уровни». Некоторое время с ленцой листает ее. Находит рисунок: лестница, дерево, пирамида...

М и р а б е л л а.Это три символа иерархии.

Я к о в (обреченно).Так... И все?

М и р а б е л л а.Но есть еще и четвертый.

Я к о в.Какой?

М и р а б е л л а.Зиккурат.

Я к о в.А что это?

М и р а б е л л а.Узнаем за нефиг делать. (Листает книгу, читает вслух.) «Зиккурат — культовое сооружение 1 тыс. до нашей эры в Аккаде. Башня из поставленных друг на друга параллелепипедов или усеченных пирамид (от 3 до 7). Террасы разного цвета. Главным образом черного, белого, красного. Соединялись лестницами или пандусами. Сохранились в Ираке в древних городах Борсиппе, Дур-Шаррукине, Вавилоне. Зиккурат Этеменанки — так называемая Вавилонская башня (середина 7 века до нашей эры)...»

Я к о в (после паузы).Ты не могла бы мне это выписать на бумажку?

М и р а б е л л а.За нефиг делать...

Выписывает и отдает листок Якову.

Я к о в (с уважением).Правда, что ты родилась в плаценте?

Мирабелла брезгливо передергивает плечами и отворачивается к стене. Снова надевает наушники. Яков хочет коснуться ее рукой. Не может и уходит из комнаты.

В гостиной тем временем атмосфера изменилась кардинальным образом. Лика и Алина сидят рядом, пододвинув стулья друг к другу. Яков замечает, как Алина гладит руку Лики, но, почувствовав присутствие мужчины, тут же отдергивает ее. То ли громоотвод их сблизил, то ли мальчик с собачьим лицом примирил.

Я к о в.Мы, кажется, засиделись. Нам пора домой.

А л и н а.Нет, нет... Еще слишком рано! У тебя такая приятная сестра!

Л и к а (с неожиданной решительностью).Я никуда отсюда не пойду!

А л и н а.В самом деле, оставайтесь! Ложитесь на диване, а я буду у Мирабеллы. Или на полу лягу.

Я к о в.Ты это серьезно?

Л и к а. Совершенно!

Я к о в.Ну тогда я ухожу!

Крутит пальцем у виска и покидает квартиру.

17. Улица города.

На улице свежо и темно. Немногочисленные машины едут по освещенному мертвенным светом проспекту.

Внезапно Яков замечает дирижера у уличного телефона-автомата. Тот только что чинил аппарат, а сейчас захлопывает крышку и спешит дальше по своим делам. В спецовке, с маленьким чемоданчиком в руке.

Останавливается у лужи. Смотрит на свое отражение. Ставит чемоданчик на асфальт и начинает перед лужей, как перед зеркалом, махать руками, дирижировать...

Встречается глазами с Яковом. Смутившись, берет чемоданчик в руки и быстрым шагом направляется к ожидающей его машине.

Хлопает дверцей и уезжает.

18. Квартира Якова.

Яков приходит домой. Долго возится с многочисленными замками.

Я к о в (из прихожей). Мама, это я!

Тишина. Только слышится пластмассовый хрип грампластинки — автостоп не сработал и иголка царапает последнюю бороздку.

Яков испуганно спешит в комнату матери.

Мать, как обычно, сидит в своем кресле.

Я к о в.Ты почему не откликаешься? (Снимает адаптер и выключает радиолу.) Я позабыл, мы тебе оставили молоток, когда уходили? (Вдруг видит, что в стене пробита небольшая дырка, не насквозь, но — через обои и штукатурку. Спрашивает испуганно.)Я к о в (пугаясь).Тебе было плохо?..

Она, не отвечая, подъезжает к сыну, приподнимается на сиденье и начинает ощупывать его лицо. Яков покорно наклоняется к ней, не противореча.

М а т ь.На тебе лица нет! (Еще раз трогает щеки, лоб.) Гладко!

Говорит столь уверенным тоном, что Яков бросается к большому зеркалу, висящему в прихожей. Зеркало старинное, темное, с изъеденной временем амальгамой. В ней Яков вместо своего лица видит какой-то серый блин.

Мать заезжает за его спину и ревниво ждет ответа.

Я к о в.Да что в этом зеркале увидишь? (Сам начинает ощупывать свое лицо. Торжествующе.) Нос! Я нашел нос! (Оборачивается с подозрением. В руках у матери длинная деревянная коробка с гобоем.) Ты на что это намекаешь?

Мать ничего не говорит и все так же молча протягивает ему коробку.

Я к о в (твердо).Нет!

И даже прячет руки за спину.

М а т ь.Вы — кто?

Я к о в (теряя терпение).Я — сын ваш Яков!

М а т ь.Вы — не мой ребенок! Конкубино, конкубино!

Замахивается на него ящиком, как палкой. Яков уворачивается, и удар приходится ему по спине. Спешит в гостиную. Мать едет за ним, размахивая деревяшкой. Яков, увернувшись, забегает ей за спину, хватает колеса и заталкивает кресло в спальню.

М а т ь (из-за двери).Не мой ребенок, не мой!

Яков крутит диск телефона.

Я к о в (в трубку).Мне Лику... Лика! Срочно возвращайся домой! Наша мать сошла с ума! А! (Вспоминая.) Все равно она не слышит! (Бросает трубку на рычаг. Матери через закрытую дверь.) Успокойтесь! Я ухожу... Уже ушел!

Громко стуча ногами, идет в коридор, хлопает входной дверью. Но не уходит, а садится в прихожей на ящик с обувью и хватается руками за голову.

19. Станция метрополитена, офис.

Вниз под землю уходит длинная, как глист, лента эскалатора. Заспанные лица людей похожи друг на друга. Индивидуальные черты смазаны, размыты, будто на разные головы надет один и тот же капроновый чулок.

Яков, давясь зевотой и дрожа от утреннего холодка, спускается на станцию «Проспект металлургов».

Возле тоннеля находит дверь в офис. Звонит несколько раз. Через открывшееся окошко видит мутный взгляд Аввакума.

Дверь открывается.

Я к о в.Я знаю... Я догадался!

А в в а к у м (прерывая).Знающий да молчит!

Поворачивается и идет в стеклянный зал. Яков, увязавшись следом, понимает, что они направляются к Анаис.

Я к о в (в спину).Я хотел спросить еще в прошлый раз... Ваш халат очень похож на сутану...

А в в а к у м (оборачиваясь).А что здесь странного?

Я к о в.Но разве здесь монастырь?

А в в а к у м (отвечая вопросом на вопрос).Как вы думаете, у такого учреждения, как наше, есть устав?

Я к о в.Думаю, что да.

А в в а к у м. Распорядок, дисциплина?

Я к о в.Наверное.

А в в а к у м. Высшие цели?

Я к о в.Возможно.

А в в а к у м (оборачиваясь и замедляя шаг).Чудо и тайна?

Яков не находится с ответом.

А в в а к у м. Тогда чем мы отличаемся от монастыря?

Они подходят к стеклянному кабинету. Аввакум открывает дверь и пропускает Якова вперед. Анаис, как и в первую встречу, сидит за столом. Лихорадочно пьет кофе и просматривает какие-то бумаги. В кофейном блюдце дымится непотушенная сигарета. Анаис поднимает глаза на вошедших.

А в в а к у м (предваряя разговор).Он догадался.

Я к о в (собравшись с духом).Почему мне не сказали, что должна быть четвертая карта?

А н а и с.Четвертая?

Я к о в (выпаливает).Зиккурат!

В комнате возникает тревожная пауза.

А н а и с (после раздумья).Вы приняты на работу. Аввакум! Посвяти нашего нового сотрудника в его обязанности!

Аввакум берет Якова за локоть, и вместе они выходят из стеклянной комнаты. Идут к пустому компьютерному столику. Яков крутит головой

и видит еще одно пустое место неподалеку — там в прошлый раз сидела Мирабелла.

Я к о в.А Мирабелла где?

А в в а к у м. Не понял.

Я к о в.Здесь у вас работала одна такая... толстая девушка.

А в в а к у м. Освобождена.

Я к о в.За что?

А в в а к у м. Я — не в том смысле… Ваш сайт — «ввв.энтомофаг.ком». Открываете и переводите. Строчка за строчкой. И набиваете перевод в наш компьютер.

Я к о в (с ужасом).Но я не знаю иностранного!..

А в в а к у м. А словарь на что?

Бьет ногтем по толстой растрепанной книге, лежащей на столике.

Я к о в (в прострации).Энто...

А в в а к у м. Энтомофаг... (Интимно наклоняется к уху Якова, переходя на неофициальный тон.) Ты же сам сказал про монастырь. Послушание! Послушание — прежде всего! (Совсем тихо.) И еще одно. Ты спрашивал, сколько ей лет?

Я к о в (не понимая).Кому?

А в в а к у м (шепотом).Только не вздумай за ней ухаживать. Это небез-опасно.

Я к о в.Понимаю. Устав? Монастырские стены?

Аввакум загадочно молчит и уходит. Яков беспомощно оглядывается по сторонам. Немногочисленные сотрудники заняты своим делом и глядят в мониторы.

Внезапно Яков замечает дирижера. Он одет в потертый халат и возится

с каким-то потухшим компьютером, очевидно, производя его починку.

Яков решается открыть свой сайт.

Со второго раза это ему удается. На экране возникает гигантская божья коровка. Под ней — цветистая восточная вязь...

Яков в ужасе хватается за голову.

Он чувствует на своих плечах чьи-то руки. Вздрагивает и оглядывается. За спиной стоит дирижер.

Д и р и ж е р (смотря на экран монитора).Есть! Отличное начало!

Уходит, незаметно оставив на столе аккуратно сложенную записочку. На ней выведено корявым почерком: «Музей изящных искусств. Зал номер 9».

20. Больница.

Лика в резиновых сапогах входит в стеклянный холл городской клинической больницы. Достает из мешочка сменную обувь и меняет резиновые сапоги на домашние тапочки. Глаза ее мерцают таинственным светом, на губах играет улыбка Джоконды.

М о л о д ц е в а т ы й  о х р а н н и к.Доброе утро, Лика Иосифовна!

Лика, не отвечая на приветствие, проходит вахту, садится в лифт и возносится куда-то вверх. Выходит из лифта. На стене табличка: «7 эт.». Кто-то зачеркнул буквы «эт» и пририсовал углем слово «небо». Лика проходит в дверь, над которой тускло горят буквы «Реанимационное отделение». Находит нужную ей палату.

Л и к а(обращаясь к проходящей мимо медсестре). Как мой мальчик?

Медсестра, не ответив, пожимает плечами.

Лика открывает дверь палаты и тихонько проходит к одинокой кровати. Там лежит какой-то мальчик с надвинутой на лицо шляпой. Рядом с ним — капельница и аппарат искусственного дыхания.

М е д с е с т р а (стоя за спиной).От него вчера отказались родители. Может, шляпу снять?

Л и к а. Не нужно. (Выходит из палаты. Говорит себе под нос.) Цветы... Нужно поставить повсюду полевые цветы!

М е д с е с т р а (пугаясь). Но это же сильнейший аллерген, Лика Иосифовна!

Л и к а. Ну и пусть! (Смотрит на медсестру туманным взглядом.) Мальчики в шляпах должны нюхать цветы!

Удаляется.

21. Лестничная площадка перед квартирой Якова.

После рабочего дня Яков приходит домой. Видит, что его немногочисленные вещи свалены у двери. Тут же стоит прислоненная к стене, сложенная раскладушка.

Ничего не понимая, Яков звонит в квартиру. Ему открывает цветущая Лика.

Я к о в.У нас что, ремонт?

Л и к а (думая о своем).У нас помутнение.

Я к о в.Конкретно у тебя помутнение?

Л и к а (радостно).У мамы.

Я к о в.Опять глаза?

Л и к а. Нет. Но ее лучше не беспокоить.

Из глубины квартиры раздается голос матери: «Не мой ребенок! Конкубино!»

Л и к а. Вот видишь!

Я к о в.И что ты предлагаешь? Сделать эвтаназию?

Л и к а. Тебе?

Я к о в.Нам всем.

Л и к а. Возможно. Но пока я предлагаю тебе переночевать у друзей.

Я к о в.У меня нет друзей, кто пустил бы к себе необрезанного.

Л и к а. Ну тогда покрестись.

Я к о в.Я не могу креститься каждый раз, когда у матери помутнение. А как потом раскреститься?

Л и к а (миролюбиво).Хочешь, я тебе борщ сварю?

Я к о в (с подозрением).А ты чего такая улыбчивая?

Л и к а. Ничего. Просто на душе легко.

Я к о в.Это из-за Алины!

Л и к а (краснея).При чем здесь Алина?

Я к о в.Вы меня в гроб вгоните! Куда же мне идти?

Л и к а. Переночуй здесь хотя бы одну ночь. А там видно будет!

Я к о в (открывая раскладушку, как книгу).Странно. Странно все.

Л и к а (неожиданно взрываясь).Что странно? Если у одинокого человека появился друг, это странно?

Я к о в.Ладно, ладно... Успокойся. (Садится на раскладушку.) Кстати, ты не знаешь, что находится в зале номер девять в Музее изящных искусств?

Л и к а. Знаю. Рембрандт. Или Леонардо да Винчи.

Я к о в.М-да. Ничего не понятно.

Л и к а. Я тебе сейчас обед разогрею. А ты пока здесь посиди.

Скрывается в глубине квартиры, оставив дверь приоткрытой. Из двери напротив выходит сосед в майке и тренировочных штанах. На руке пониже плеча синеет татуировка «Иван (Вано) 1950». Садится на раскладушку рядом с Яковом.

И в а н (В а н о).Сидим?

Я к о в.Сидим.

Сосед закуривает папиросу.

И в а н (В а н о).Я давно хотел у тебя узнать... Ты что, валек?

Я к о в.В каком смысле?

И в а н (В а н о).Не будь вальком. (После паузы.) Я бы отравил старую стерву!..

Я к о в (напоминая).Она мне мать.

Сосед вытаскивает из тренировочных штанов связку ключей.

И в а н (В а н о).Возьми. Хотя бы войдешь в свой дом, когда захочешь.

Я к о в.Не надо. Может, матери станет опять плохо. Мало ли что.

И в а н (В а н о).Она мне своим молотком все мозги отбила!

Я к о в (думая о своем).У нас завтра что? Какой день?

И в а н (В а н о).Суббота.

Я к о в (как в бреду). Ну да, суббота. Зал номер девять. Музей изящных искусств...

Лика выносит из квартиры пюре с сосиской и кусочком хлеба. Протягивает дымящуюся тарелку...

И в а н (В а н о).Это мне? Спасибо.

Берет и начинает жадно есть. Лика, пожав плечами, уходит.

И в а н (В а н о) (извиняющимся тоном).Моя-то ничего не готовит! Покупаю мойву в томате, батон — и всё.

Яков ложится на раскладушку ничком. Из-за двери слышится ария из оперы «Иоланта».

Я к о в.И я хочу спросить у тебя кое-что...

И в а н (В а н о) (с набитым ртом).Спрашивай.

Я к о в.Ты Иван или Вано?

И в а н (В а н о).Неизвестно.

Собирает остатки пюре корочкой черного хлеба.

22. Музей изящных искусств.

Под псевдоантичными колоннами толпится группа скучающих школьников. Ветер треплет висящий над головами транспарант, извещающий о какой-то ненужной выставке. Внутри музея, несмотря на выходной, народу немного. Те же школьники, отдельные студенты-гуманитарии, пенсионеры... Яков быстрым солдатским шагом прорезает музей насквозь, не останавливая взгляд на экспонатах. Обнаженные девы с картин провожают его тоскующим взглядом, государственные мужи строго смотрят вслед.

У таблички с цифрой 9 сбавляет шаг и входит в зал осторожно, как в ледяную воду.

Ничего интересного. Выставка какой-то посуды, которая интересует посетителей значительно меньше, чем голые девы. В зале никого. На стуле сидит смотрительница и сонно вяжет.

Я к о в (подходя к смотрительнице).Прошу прощения, а раньше что здесь было?

С м о т р и т е л ь н и ц а (пряча вязание в целлофановый пакет).Выставка советской открытки.

Я к о в.И ничего странного?

С м о т р и т е л ь н и ц а.В каком смысле?

Я к о в.Это я так, к слову... (Подумав.) Может, раньше здесь что-то было, на месте девятого зала?

С м о т р и т е л ь н и ц а.Какого девятого зала?

Я к о в.Разве это не зал номер девять?

С м о т р и т е л ь н и ц а.Значит, опять табличка перевернулась! (Озабоченно подходит к дверям зала и переворачивает девятку на 180 градусов. И девятка становится шестеркой. Оказывается, это зал номер шесть.) А девятый зал дальше...

Яков, никак не комментируя случившееся, выбегает из зала. Идет быстрым шагом дальше... И вдруг попадает внутрь пирамиды. Каменные плиты. Углубле ния в стене. Остатки древних черепков под стеклом. Какой-то языческий бог с собачьей мордой. Кругом мрак и пыль.

Какая-то пенсионерка, увидев вбежавшего в зал Якова, в ужасе шарахается от него и семенит на волю, в другие залы и экспозиции.

Я к о в (возбужденно).Это зал номер девять?

Г о л о с и з-з а с п и н ы.Девять, девять... успокойтесь!

Позади Якова стоит старичок смотритель с обритым наголо черепом. В чертах его загорелого лица Якову чудится что-то восточное.

Я к о в.А шестерка не могла перевернуться?

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь.Исключено. Для этого есть несколько степеней защиты.

Я к о в (грубо).Какой еще защиты?

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь.Гвозди.

Я к о в (пытаясь успокоиться).Ладно! Ладно...

Озирается. Смотрит в лицо собачьего бога.

Я к о в.Это что... Инопланетяне?

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь.Извините, молодой человек. Но перед теми, кто сделал это, любой инопланетянин — просто мелкая сошка. И завалящая шелупонь. Да-с, шелупонь!

Я к о в.Шелупонь... Возможно. (Опять нервно озирается.) А где эта?.. Где главный экспонат?

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь (умиротворяюще).Вы имеете в виду мумию? (Вздыхает.) Мумия пропала. Мы ее меняли в свое время на Тутанхамона. Помните, привозили такого в Москву?.. А потом начали возить по другим городам и весям, чтобы все поклонились Тутанхамону. Успех был необычайный! Сокрушающий успех!

Я к о в.Ну да. Я тогда маленький был.

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь.Мы за Тутанхамона отдали свою мумию. На время, по обмену. А ее нам обратно не вернули. Говорят, пропала где-то в Голландии. Украли, что ли.

Я к о в (раздраженно).Ну так и Тутанхамона надо было не отдавать!

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь.Невозможно. Американцы начали бы войну.

Я к о в.Никогда.

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь.И потом ведь обмен был неравноценный. Тутанхамон был царь! А наша мумия — всего лишь вельможа из Аккады. Мелкая сошка. Заурядный экземпляр.

Я к о в (тревожно).И ничего от нее не осталось?

С т а р и ч о к с м о т р и т е л ь.Ничего. Только кусочек древней ткани.

Подводит Якова к застекленному стенду. Там под светом лампы лежит кусок грязной ткани, напоминающий марлю.

Я к о в.А вы бы не могли дать мне эту марлю с собой?

Смотритель удивленно молчит.

Я к о в (в смущении).Извините...

Быстро уходит из зала и из музея.

23. Главный зал офиса.

На экране монитора копошатся могильные черви. Яков ударяет по клавишам, и черви застывают, превратившись в восточную вязь. Он сидит за компьютером и пытается перевести со словарем незнакомый текст. Глаза слезятся от недосыпания и напряжения. Количество сотрудников в зале уменьшилось примерно на треть.

Д и р и ж е р.Какие новости?

Он стоит за спиной в своей замызганной спецовке. Из нагрудного кармана выглядывает блестящая авторучка «Паркер».

Я к о в.Глаза не смотрят.

Д и р и ж е р.Это из-за монитора.

Я к о в.Не только. Просто я спал сегодня за дверью.

Д и р и ж е р (понимающе).Жена?

Я к о в.Мать.

Д и р и ж е р.Советую вывести текст на принтер. Тогда глазам будет легче. (Шепотом.) А что с музеем?

Я к о в.Девятый зал оказался шестым.

Д и р и ж е р.Понимаю. (После паузы.) Я вот что подумал. А если нам продолжить наши репетиции, но по ночам, тайно от всех? Бах, Стравинский, Барток?

Я к о в.Нельзя. Соседи настучат в ФСБ.

Д и р и ж е р.А мы скажем, что это играет компакт-диск!

Я к о в.Тридцать мужиков с инструментами слушают один компакт-диск? Да это же патология!

Д и р и ж е р.Хорошо. Я буду работать над легендой!

Отходит к освободившемуся столику и вскрывает корпус монитора. Яков решается последовать совету. Включает принтер, и на бумагу начинает переходить из Интернета затейливая восточная вязь. Однако половина знаков при ближайшем рассмотрении оказывается непропечатанной. Яков выключает принтер и выбрасывает листки в корзину.

Внезапно звенит школьный звонок. Звенит громко и резко.

Д и р и ж е р.Перемена. Дождались!

Быстро идет к какой-то двери. Яков, ничего не понимая, увязывается за ним.

23. Каптерка Аввакума.

В маленькую комнату, расположенную по соседству с центральным залом, стоит небольшая очередь сотрудников.

Дирижер подталкивает Якова к двери.

Д и р и ж е р.Пропускаю вперед. Берите решительно и ни о чем не спрашивайте!

Я к о в (не понимая).А если я не возьму?

Дирижер не отвечает. Из комнаты выходит один из сотрудников с коричневым конвертом в руке. Глядит на Якова и смеется коротким нервным смешком.

Д и р и ж е р.Вперед!

Яков, получив легкий толчок в ляжку, входит в таинственную комнату. За столом сидит Аввакум. Перед ним горят три свечи. За спиной поблескивает гравюра, изображающая костер, на котором жгут какую-то женщину.

А в в а к у м (протягивая конверт).Распишитесь!

Конверт сделан из плотной бурой бумаги и очень похож на почтовую бандероль. Сургуч твердый. С оттиснутым знаком, напоминающим иероглиф. Яков берет в руки конверт и оцарапывает сургучом палец. Расписывается в ведомости и слегка пачкает свою графу кровью. Выходит.

Д и р и ж е р.Поздравляю!

Скрывается за дверью каптерки. Яков в нетерпении распечатывает конверт, надеясь найти свою скромную зарплату. Но там вместо рублей оказывается увесистая пачка долларов. Яков дожидается, когда дирижер выйдет от Аввакума.

Я к о в (обращаясь к очереди).У меня неувязка! Пардон! (Забегает в каптерку.) Вы мне что-то не то дали.

А в в а к у м (отрываясь от ведомости).Вы слишком мало здесь работаете, чтобы предъявлять претензии!

Я к о в.Да я не в этом смысле! Просто вышла ошибка!

А в в а к у м. Печать на конверте не была сломана?

Я к о в.Не была.

А в в а к у м. Значит, все правильно.

Я к о в.Я не о себе! Я о вашем бюджете забочусь!

А в в а к у м. Все претензии принимает начальник отдела.

Яков, не зная, что сказать, смотрит на гравюру с аутодафе.

Я к о в (интересуясь).Жанна д'Арк?

А в в а к у м. А? (Отрывается от бумаг.) У нее тоже были претензии.

Яков заходит в зал офиса.

24. Кабинет Анаис. Зал офиса.

Я к о в.Мне нужно переговорить с госпожой Анаис.

Секретарша начальницы отдела обрита наголо. На вид ей лет восемнадцать-двадцать.

С е к р е т а р ш а.Это срочно?

Я к о в.Весьма.

Секретарша уходит в кабинет. Через несколько секунд возвращается.

С е к р е т а р ш а.Можете заходить.

Яков вступает в таинственную полутьму.

За письменным столом никого нет. В пепельнице дымится непотушенная сигарета. Однако в глубине, в углу чувствуется какое-то движение. Госпожа Анаис в облегающем фигуру спортивном костюме сидит за велотренажером и вертит педалями.

Я к о в.Извините, но я хотел сказать. Вы что-то мне не то дали. Это не мое...

Кладет ей на стол пакет со сломанным сургучом.

А н а и с (не слезая с велотренажера).Сколько там денег?

Я к о в.Две с половиной тысячи.

А н а и с.Ну так у вас и зарплата две с половиной тысячи.

Я к о в.Но у меня должны быть другие две с половиной тысячи.

Начальница перестает крутить педали и слезает с велотренажера. Подходит к Якову.

А н а и с.Чтобы говорить об удвоении заработной платы, нужно проработать у нас хотя бы несколько месяцев!

В спортивном костюме она совершенно плоская.

Я к о в.Да я не о том! Деньги-то не те!

А н а и с.Все, что я могу для вас сделать, это прибавить еще тысячу, но не раньше следующей недели.

Задумчиво смотрит на дымящийся окурок. Тушит его. Достает из пачки другую сигарету и закуривает.

Я к о в.По-моему, кто-то из нас сошел с ума.

А н а и с (внимательно всматриваясь в его лицо).Вы еще молодой человек и не знаете, сколько усилий потребовалось человечеству, чтобы создать сбалансированную систему заработной платы. Или сделать этот письменный стол. Этот велотренажер, вообще материальную культуру. (Садится в кресло.) Стол и велотренажер... А знаете, что между ними?

Я к о в.Понятия не имею.

А н а и с.Тысячи лет одиночества. Холодное черное небо и бесстрастные звезды.

Я к о в (неожиданно горячо).Я знаю, что такое одиночество!

А н а и с (с печалью).Да откуда вы можете знать? Вы же так молоды, совсем еще мальчик!

Я к о в.А я думал, мы с вами одного возраста.

А н а и с.Вы ничего не смыслите в возрасте. Время и возраст — это совершенно разные величины. (Встает из-за стола, приближается к Якову и протягивает ему конверт.) Заберите сейчас же! Я сама знаю, что это мало. Молодость и кровь стоят дороже.

Яков, как завороженный, берет у нее конверт и вдруг замечает, что у начальницы зеленые глаза. Уходит, чувствуя волнение.

...Возвращается на свое свободное место. Тупо глядит на погашенный компьютер. Включает его. Но компьютер почему-то не хочет загружаться. Более того, на экране возникает надпись: «Исчезновение операционной системы». Яков плюет в досаде. Глядит на переполненное бумагами ведро. Начинает в нем рыться, чтобы достать листки из принтера, дабы не терять время и продолжить перевод. Внезапно на дне находит кусок марли. Очень похожий на тот, какой показывали ему в музее под стеклом. Вздрагивает. Подумав, перевязывает этим куском материи оцарапанный о сургуч палец.

25. Холл перед квартирой Якова. Квартира Вано.

Возвратившись после рабочего дня домой, он видит внутри своего холла раскладушку и тумбочку. Тут же раздраженная уборщица моет пол.

У б о р щ и ц а (ворча).Вечно всего понаставят! А мыть-то как? Профессура!

Выливает под ноги Якова ведро воды. Тот садится на раскладушку и задирает ноги.

Открывается дверь ближайшей квартиры, из нее высовывается сосед в тренировочных штанах.

И в а н (В а н о).А когда ужин будет?

Я к о в (понимая).По-прежнему мойва?

И в а н (В а н о).В томатном соусе. И кипяток со вчерашней заваркой.

У б о р щ и ц а (протирая пол).А чем вас еще кормить-то? Вечно наставят, наплюют, образованные!

Ворча, уходит.

Я к о в (соседу).Я тебя позову, когда ужин будет.

И в а н (В а н о).Не забудь. Я жду.

Дверь за ним закрывается.

Яков звонит в свою квартиру. Лика открывает. Он протягивает ей конверт со сломанной печатью.

Я к о в.Возьми сколько тебе надо. И матери на лекарства...

Л и к а (заглядывая в конверт).Но это же не наши деньги!

Я к о в.Ну и что? Не наши даже лучше!

Л и к а (мрачнея).Я не беру ненаших денег. И ты об этом знаешь.

Я к о в.Знаю. Ты вообще ничего не берешь. Все в больнице берут, а ты не берешь.

Л и к а. Эти деньги не твои. Чужие.

Возвращает конверт.

Я к о в (устав).Не мои. Как мать?

Л и к а. Она просила вызвать вольных каменщиков.

Я к о в.И ты вызвала?

Л и к а. А что я могла сделать?

Я к о в.Но это же стоит огромных денег! Вольные каменщики в наше время! Она что, захотела перестраивать квартиру?

Л и к а. Ты есть будешь?

Я к о в.Дай что-нибудь!

Лика уходит. Яков звонит в квартиру соседа.

И в а н ( В а н о) (отпирая дверь).Уже готово?

Я к о в.Можно от тебя сделать короткий звонок?

И в а н (В а н о).Газуй!

Яков берет трубку телефона, стоящего под вешалкой. Рядом с ним от-крытая консервная банка с надписью: «Мойва в томатном соусе». Под ногами брошенное пальто, о которое гость машинально вытирает ноги.

Я к о в (в телефонную трубку).Алин, слышишь? Я пропадаю. Мне жить негде. Да ничего... Ничего я не имею в виду. Всё. Конец связи.

Кладет трубку на рычаг. Протягивает соседу несколько стодолларовых бумажек.

Я к о в.Держи. Купишь себе что-нибудь к чаю...

26. Холл перед квартирой Якова.

Ночь. Яков лежит на раскладушке в холле перед закрытой дверью своей квартиры. Не спит и смотрит на засиженную мухами лампочку над головой. Хлопает дверь подъезда. Чьи-то шаги звучат на лестнице. Появляется Алина.

А л и н а (властно).Собирайся. Будешь жить у меня.

Но Яков не думает вставать.

Я к о в.Погоди, нам нужно составить соглашение. Блок и Менделеева остаются в силе?

А л и н а.В полной!

Я к о в.Я против. Я прочел о них в Интернете. Менделеева ушла к какому-то инженеру и родила от него.

А л и н а.Но я не собираюсь рожать от инженера.

Я к о в.А от музыканта-неудачника родишь?

А л и н а.Никогда.

Садится к нему на колени.

Я к о в.Понимаю. Тебе нужен креативный дизайнер.

А л и н а (задумавшись).Да, я люблю креативность... (Ласково.) Ты будешь жить в комнате у Мирабеллы.

Я к о в (повышая голос).Слушай, ну не интересна мне твоя Мирабелла!

А л и н а (гладя его живот).Ты ее просто не знаешь. А узнаешь, станет интересна.

Открывается дверь соседской квартиры. Из нее высовывается заспанный Иван (Вано).

И в а н (В а н о) (просительно).Ну вставь ей, вставь! Умоляю! На лестнице! Прямо тут!

27. Улица перед домом Алины. Квартира Алины.

По ночной улице едет такси. Подъезжает к пятиэтажной хрущобе. Из машины выгружаются Алина и Яков.

У последнего в руках спортивная сумка с вещами. Поднимаются по лестнице и входят в квартиру Алины.

А л и н а.Ты чай будешь?

Я к о в.Ничего не хочу. Только спать.

Алина дает ему в руки чистое белье и толкает в комнату Мирабеллы. Яков осторожно переступает порог, будто идет на минное поле. Неяркий свет от настольной лампы. Разбросанные игрушки на полу. На кровати раскрытый глянцевый журнал со статьей «Тренировка оргазма».

Девушка одета в длинную майку с надписью на латинском: Placenta. Под ней — трусики и голые ноги. Ноги толстые, белые... В наивных красных босоножках, напоминающих гусиные лапки.

Я к о в.Привет. Это мы...

Мирабелла не откликается. Она сидит в наушниках за компьютером и, похоже, не видит позднего гостя.

Я к о в (громко).Где я могу лечь?

Девочка молчит.

Яков, потеряв терпение, сгребает на пол журнал с оргазмом.

Я к о в.Ты как хочешь, но я ложусь спать.

Разбирает постель, стелет белье, которое дала ему Алина. Снимает с себя рубашку, остается в майке... Из кармана его брюк вываливается пакет с деньгами. Внезапно его заинтересовывает сайт, который смотрит Мирабелла. На экране непонятные иероглифы. Яков вдруг понимает, что Мирабелла подключилась к его сайту, с которым он работает в офисе. Как загипнотизированный, Яков впивается глазами в экран, берет валяющуюся на столе ручку с бумагой и начинает переносить иероглифы на бумагу.

Внезапно Мирабелла отключает компьютер. Оборачивается и, сняв наушники, лениво смотрит на Якова.

Я к о в.Ты хоть понимаешь, что там написано?

М и р а б е л л а (лениво). За нефиг делать.

Я к о в.И что же?

М и р а б е л л а.Энтомофаг...

Я к о в (с отчаянием). Но что такое энтомофаг?

М и р а б е л л а.Насекомое. Которое пожирает других насекомых, вступая с ними в половой контакт.

Замечает конверт, валяющийся у ног Якова.

М и р а б е л л а.А ты все еще не можешь спустить свои баксы?

Я к о в.А на что их тратить? Разве что на тебя...

М и р а б е л л а.У меня свои есть. (В доказательство открывает какую-то книжку. Из нее сыплются на пол многочисленные купюры, заложенные между страниц. Говорит с хрипотцой.) А ты ведь хочешь меня.

Я к о в.Ошибаешься. Я спать хочу. (Подумав.) К тому же я давно не тренировал свой оргазм.

М и р а б е л л а.Ты учти, я никогда не отдаюсь мужчине, который хочет меня.

Я к о в (озадаченно).А кому же ты отдаешься?

М и р а б е л л а.Я отдаюсь другим мужчинам, которые меня не хотят. На глазах мужчины, который меня хочет.

Я к о в.Зачем?

М и р а б е л л а.Из вредности.

Я к о в (напоминая).Но здесь нет других мужчин!

М и р а б е л л а.Сейчас будут.

В углу комнаты стоит переносной видеопроектор. Девочка включает его и жмет на кнопку видеомагнитофона. Становится напротив. Луч проектора бьет в ее белую майку с надписью Placenta. Под грудями возникает экран. На нем отпечатывается порнографическая сцена, которую проецирует видеопроектор, — какой-то коллективный акт со множеством участников, похожих на спаривающихся муравьев.

Мирабелла закатывает глаза к потолку и начинает вилять толстыми бедрами. Яков озадаченно смотрит на все это. Потом внезапно подходит к девочке и целует ее в губы.

М и р а б е л л а (истерично и громко).Мама! А-а!

Яков пятится и опрокидывает видеопроектор на пол.

В комнату врывается Алина в ночнушке.

М и р а б е л л а (всхлипывая).Мамочка! Он хотел меня изнасиловать!

Утыкается лицом в мамину грудь.

А л и н а.Что это такое? Тебя что, нельзя оставить на ночь с ребенком?

Я к о в (в прострации). Но я же по-дружески, по-отцовски!

А л и н а.Когда я была маленькой, я спала в одной постели с отчимом! И он ни разу не тронул меня даже пальцем!

Я к о в.Ну и зря. Я бы никогда не лег с отчимом в одну постель...

А л и н а.Извращенец! (Бьет его наотмашь по лицу. Мирабелле.) Пойдем, моя бедная девочка!..

Уводит Мирабеллу в свою комнату.

Яков сидит на кровати, тупо уставившись в раскрытый журнал у своих ног.

28. Улица города.

Солнечное утро. Свежий, будто только что выстиранный город. Лика идет по улице в больницу. Чистое небо над ее головой светится солнцем, но все же за девушкой семенит маленький дождик. У Лики мокрые волосы и горящие неугасимым цветом черные глаза.

29. Городская клиническая больница.

Лика проходит охрану, поднимается на лифте в реанимационное отделение. Заходит в знакомую палату... Ничего не видит из-за спин врачей, собравшихся здесь.

М е д с е с т р а (шепотом Лике).

В шесть утра он вышел из комы!

Лика продирается вперед.

Мальчик уже сидит в кровати. Лица его по-прежнему не видно, потому что на глаза надвинута шляпа. Лика садится на краешек одеяла. Касается руки мальчика.

М а л ь ч и к (ощутив прикосновение). Мама!

30. Станция метро и залы офиса.

В то же утро Яков, помятый, с черными кругами под глазами, спускается по эскалатору на знакомую станцию метро.

В офисе немногочисленные сотрудники шепчутся за его спиной и провожают его заинтересованными взглядами. На его рабочем месте копается дирижер. Компьютер стоит вскрытый, блестя микросхемами. Сам дирижер роется в письменном ящике стола и даже глядит в мусорное ведро.

Я к о в.Вы что-то потеряли?

Д и р и ж е р.Вашу операционную систему.

Я к о в.А как она выглядит?

Д и р и ж е р.Трудно объяснить. Цифры, цифры... В общем-то, пустота. Фикция. (Шепчет на ухо.) Но вы не расстраивайтесь. Вы только начинаете жить. И в моей жизни бывали срывы.

Я к о в (упавшим голосом).Не понимаю, о чем вы...

Д и р и ж е р.Сейчас адвокаты делают чудеса. У меня есть один специалист. По групповым изнасилованиям с извращениями. В юридическом смысле, конечно. Могу рекомендовать его вам...

К ним направляется Аввакум. Видя его, дирижер замолкает и начинает тыкать в развороченный компьютер паяльником.

А в в а к у м (строго).Зайдите ко мне! (Ведет Якова в свою каптерку с гравюрой, изображающей аутодафе. Плотно закрывает за собой дверь.) Ну и вляпался ты, парень! Что будешь делать? Как замнешь скандал?

Я к о в (делая вид, что не понимает). Вы это о чем?

А в в а к у м. Ты думаешь, мне это надо? Или фонду это надо? Наше финансирование зависит от нашей репутации! (Доверительно.) Итак, что ты придумал?

Я к о в (в сомнении).А что бы вы предложили?

А в в а к у м. Свадьба. И дело с концом. И сразу же начнешь бракоразводный процесс.

Я к о в.Согласен.

А в в а к у м. Только чтоб девка не забрюхатела. Сдерживай себя, не увлекайся... (Спохватывается.) Впрочем, не моего ума это дело. В двенадцать тебя вызывает Анаис. Так что будь готов к увольнению.

Распахивает перед ним дверь и выставляет в коридор. Яков в растерянности возвращается на свое рабочее место.

Я к о в (себе под нос).Алина донесла, сука!

Д и р и ж е р (прикуривая от паяльника).Мамаши все такие!

Делает несколько жадных затяжек и прячет сигарету в карман.

Стрелки часов приближаются к двенадцати.

31. Кабинет Анаис.

У большого зеркала в приемной секретарша сбривает с головы безопасной бритвой появившийся кустик зелени. Увидев Якова, режется от смущения. Делает непроницаемый вид.

С е к р е т а р ш а (приложив к голове платок).Вас ждут!

Яков входит в кабинет начальницы.

Анаис, как обычно, сидит за столом и просматривает какие-то бумаги.

Я к о в.Я готов... Готов на ней жениться. Чтобы сразу начать бракоразводный процесс!

А н а и с (рассеянно).О чем вы?..

Я к о в.А вы разве не об этом?

А н а и с (сухо).Личная жизнь сотрудников меня не интересует. (Окидывает его оценивающим взглядом.)

Я хотела поговорить о вашем внешнем виде. Неужели вы не можете купить себе новый костюм, новую рубашку?

Я к о в.А на какие шиши? (Вспоминает о деньгах.) Ах да!.. Но это же не мои деньги. Мне так сестра сказала.

А н а и с.Вы так зависимы от женского мнения?

Я к о в.Конечно. В особенности, когда сестра — не женщина.

А н а и с.А часы? Какие у вас часы?

Яков смотрит на руку.

Я к о в.Белорусские... (Прикладывает их к уху.) И те, кажется, остановились.

А н а и с.Конечно, покупать «Патек Филипп» вам еще рано! Но «Ролекс»? Неужели вы не можете купить себе «Ролекс»? (Ее взгляд падает на обвязанный палец Якова. Она осекается. Говорит тоном, лишенным железа, немного растерянно.) Что у вас с пальцем?..

Я к о в.Оцарапал.

Начальница, хмуря лоб, пытаясь сосредоточиться, насильно отводя глаза от обмотанного марлей пальца.

А н а и с (думая о другом).Один мой бывший сотрудник решил схитрить и купил на пляже в Ницце у какого-то африканца поддельные «Патек Филипп» за двадцать пять евро. И это стоило ему места!

Я к о в (заинтересованно). И что же случилось дальше?

А н а и с.С кем?

Я к о в.С часами.

А н а и с.Через год мы случайно встретились на улице. Часы на его руке шли секунда в секунду.

Я к о в.Ну, может быть, они были настоящие?

А н а и с.Это за двадцать пять евро? (После паузы, задумчиво.) Впрочем, кто за «Патек Филипп» даст больше? (Снова смотрит на его палец.)

А эту марлю... вы где взяли?

Я к о в.Какую марлю? Ах да... Кажется, нашел.

А н а и с (требовательно).Где нашли?

Я к о в (удивляясь собственной наглости).В Музее изобразительных искусств. Зал номер девять.

Следует томительная пауза.

А н а и с.Офис не самое хорошее место для деловой беседы. Встретимся в «Астории» в семь часов вечера.

Протягивает ему руку. Яков пожимает ее и на секунду задерживает в своей...

32. Холл перед квартирой Якова.

После работы Яков приходит к себе домой. И вдруг обнаруживает, что на месте двери в квартиру — кирпичная кладка стены.

Жмет на кнопку звонка, но он не звонит. Начинает стучать кулаком в стену. На площадку выходит сосед.

И в а н (В а н о).Ты мастерком по-стучи! Мастерком! А то так не слышно!

Я к о в.Кто это сделал?

И в а н (В а н о).Вольные каменщики из строительного управления.

Я к о в.Как же сестра теперь выходит?

И в а н (В а н о).Через окно.

Я к о в.Уйди, будь добр!

Сосед послушно уходит в свою квартиру. Яков берет забытый каменщиками мастерок и начинает простукивать кирпичи. Один из них в середине отваливается и падает внутрь. За ним падает и второй.

Я к о в (в отверстие).Лика! Мама!

Тишина. Потом слышится звук каталки.

М а т ь (из-за стены).Кто здесь?

Я к о в (в отверстие). Это Яков.

М а т ь.Почему Яков стоит за дверью?

Я к о в.Потому что Яков не может войти. Ты заложила дверь камнем.

М а т ь.Это сделал сам Яков.

Я к о в.Яков ничего не делал. Ты просто не признала Якова своим сыном.

М а т ь.Когда Яков играл «Волшебную флейту», он был моим сыном.

Я к о в.Сейчас не то время, мама. Если я начну играть «Волшебную флейту», меня посадят в сумасшедший дом!

М а т ь.Тогда зачем ты пришел?

Я к о в.Я пришел за костюмом. Начальница пригласила меня в ресторан. И я не могу прийти туда, как из «Волшебной флейты». В панталонах.

М а т ь.Ты будешь спать со своей начальницей?

Я к о в.О чем ты говоришь, мама?

М а т ь.Я говорю о том, что Яков будет спать с недостойной его женщиной.

Я к о в.Успокойся. Яков не будет спать с недостойной его женщиной.

М а т ь.Тогда зачем Якову костюм?

Я к о в.А ты считаешь, что спать с женщиной можно только в костюме?

М а т ь (подумав). Твой отец даже завтракал в вечернем костюме.

Я к о в (чтобы ее утешить).Дирижер пригласил меня репетировать. Ночью. Мы будем музицировать тайно. Днем зарабатывать деньги, а ночью заниматься искусством.

Из отверстия в стене вылезает рука матери и ощупывает волосы Якова. Исчезает. Слышится скрип колес каталки. Через минуту в отверстие она просовывает штаны на вешалке, потом пиджак.

М а т ь.Это костюм твоего отца.

Я к о в.Я давно хотел спросить...

А кто, собственно говоря, мой отец?

М а т ь.Отец Якова — жрец.

Я к о в (вздрагивая).Какого культа?

М а т ь.Он жрец высокого искусства.

Я к о в.И всё?

М а т ь.И всё. Этого тебе мало?

Я к о в.А Лики?

М а т ь.Он был электромонтером. Но в свободное время изучал каббалу.

Я к о в.Мама... зачем ты так? Зачем эта стена? Ну скажи, чем я провинился? Что я сделал такого, что надо отгораживаться от меня? Ну хочешь, я оставлю этих женщин, никуда не пойду ни сегодня, ни завтра, а буду сидеть у твоих ног, как кошка, как Лика?

М а т ь (после паузы).Ты давно взрослый. И решать тебе.

Я к о в (подумав).Извини, но мне все-таки надо идти. Якову нужно заниматься карьерой.

Мать, не отвечая, поднимает с пола кирпичи и закладывает отверстие в стене.

Яков выходит на улицу. Окно первого этажа открыто. Он видит спину своей матери. Мать сидит в кресле-каталке у радиоприемника и ставит на проигрыватель долгоиграющую пластинку.

33. Ресторан.

Яков в черном костюме с небольшим хвостом, похожий на опереточного актера, входит в стеклянные двери ресторана. Дорогу перегораживает суровый метрдотель.

Я к о в (защищаясь). Но меня пригласили!

М е т р д о т е л ь.Как вас зовут?

Я к о в.Яков.

М е т р д о т е л ь (отступая).Зал номер девять.

Залом номер девять оказывается небольшая комната со столиком на двоих, бархатным диваном в углу и фонтанчиком, изображающим собачью голову, из которой бьет струя воды.

Начальницы пока нет. Яков садится на диван, берет со столика меню и смотрит названия блюд. Названия написаны на латинском и ничего Якову не говорят. Но вот от цен он вздрагивает.

Внезапно за стеной возникает какое-то движение, нарастает шум, как от урагана. В кабинет влетает Анаис. В руках, как всегда, дымящаяся сигарета. Длинное льняное платье до пят переливающихся песочных тонов.

А н а и с.Я немного задержалась в фонде. Прошу прощения, очень много дел... (Подает Якову руку.) Вы уже посмотрели меню?

Я к о в.Да...

А н а и с (присаживаясь). Что будете есть?

Я к о в.Мне все равно. Я доверяюсь вашему вкусу.

Анаис быстро пробегает глазами меню. Нетерпеливо звонит в колокольчик. Появляется чуть опухший официант.

А н а и с.Пожалуйста, Dryopteris filix mas. Две порции.

О ф и ц и а н т (недовольно).С подливой или без?

А н а и с (Якову).Вам с соусом или без?

Я к о в.Мне все равно.

А н а и с.Одну с соусом, одну — без.

О ф и ц и а н т (шепчет себе под нос, царапая бумажку карандашом). Одну — с подливой...

А н а и с.Asparagus officinalis... Две порции.

О ф и ц и а н т.С подливой?

А н а и с.С благоговением.

О ф и ц и а н т (шепчет под нос, записывая). С благоговением...

А н а и с (Якову). Что будете пить?

Я к о в.Стакан минеральной.

А н а и с.Бутылку минеральной воды. Всё.

Официант недовольно уходит.

А н а и с.У меня для вас одно хорошее известие. И одно плохое. С какого начать?

Я к о в.С плохого.

А н а и с.Я скоро вас уволю.

Я к о в.За что?

А н а и с.За то, что вы не можете рационально распорядиться своей заработной платой. (Объясняет.) Не можете потратить заработанные деньги.

Я к о в.Откуда вам это известно?

А н а и с.У нас есть свои осведомители...

Я к о в (оправдываясь).Я же не рассчитывал на такую крупную сумму...

А н а и с.У нас так многие вылетают. Совращенная вами Мирабелла вообще таскала деньги в целлофановом мешке... Кстати, что вы нашли в этой сыроежке?

Я к о в.Вообще-то я не люблю грибы.

А н а и с.А вас никто и не заставляет.

Я к о в (после паузы).А что бы вы посоветовали?

А н а и с.По поводу Мирабеллы?

Я к о в.По поводу денег.

А н а и с.Заведите пластиковую карточку и наймите адвоката.

Я к о в.И что тогда?

А н а и с.Тогда деньги мгновенно исчезнут.

Я к о в.Я так и сделаю. А какая хорошая новость?

А н а и с.У вас прибавка к жалованью. Со следующего месяца вы будете получать на тысячу больше.

Входит официант с блюдами на железных тарелках.

О ф и ц и а н т.Кому с подливой?

Я к о в.Мне.

Официант раскладывает блюда на тарелки, пытается налить Анаис минеральной воды, но та накрывает бокал ладонью.

А н а и с.Это — молодому человеку.

Плеснув Якову минералки, официант с недовольным видом уходит.

Я к о в (указывая на тарелку).Что за дичь?

А н а и с.Dryopterys. Папоротник по-вашему.

Я к о в.Я и не знаю, как вас благодарить...

А н а и с.Вы попробуйте. А потом благодарите.

Я к о в.Да я не за папоротник... За эти сумасшедшие деньги...

Она прикладывает свои пальцы к его губам. Яков замечает, что пальцы у нее чрезвычайно желтые, сухие... Просто кости, обтянутые кожей.

А н а и с.Не надо меня благодарить. Мне кажется, что у нас двоих есть благодатный опыт одиночества...

Я к о в (ковыряясь в тарелке со вторым блюдом).А это что?

А н а и с.Locusta migratoria. Или просто саранча.

Я к о в.Здорово.

А н а и с.В окрестностях Аккады Locusta сожрала всю растительность. Никто, кроме Моисея и Аарона, не мог бороться с этой напастью. А теперь ее саму подают в ресторанах.

Я к о в (машинально).Как грустно все...

А н а и с.Грустно и одиноко.

Я к о в.Да, да... (Неожиданно оправдываясь.) Но я не одинок. У меня есть сестра и мать.

А н а и с.А потери?

Я к о в.Никаких потерь. В семье я был маменькиным сынком. А когда мать занималась искусством, за мной ухаживала сестра.

А н а и с (тщательно прожевывая пищу).Немного пережарены...

Я к о в (страстно соглашаясь).Да, именно!

Сжимает ее свободную от вилки руку. Но тут же отпускает.

А н а и с (переставая жевать).Что?

Я к о в.Холодные пальцы... Вы озябли?

А н а и с.Немного.

Я к о в.Это из-за фонтана!

А н а и с.Мне на самом деле противопоказана вода.

Я к о в.Понимаю. Только сухость и комфорт. (Порывисто звонит в колокольчик. Появляется официант.) Слушай, выключи эту воду!

Официант недовольно залезает под собачью голову и крутит потайной кран. Струя значительно слабеет, но не исчезает совсем.

О ф и ц и а н т. Краны текут...

Я к о в.Уходи отсюда!

Официант исчезает.

Я к о в (задумчиво).А ваше... ваше одиночество... С чем оно связано?

А н а и с.Я родилась далеко отсюда... И совсем недавно потеряла маленького сына.

Я к о в.Он умер?

А н а и с.Для меня — да.

Появляется официант в сопровождении слесаря.

С л е с а р ь (деловито).Где течет?

О ф и ц и а н т.Под самой мордой.

Слесарь достает из деревянного чемоданчика разводной ключ.

А н а и с (нервно).Посчитайте нам!

Отдает официанту пластиковую карточку.

Я к о в.Разрешите мне проводить вас!

А н а и с.Когда подчиненный провожает до дома своего начальника, он нарушает первый принцип иерархии.

Я к о в.Пусть!

Слесарь своим ключом со скрипом срывает тайный кран.

С л е с а р ь.Есть!

Из-под головы чудовища бьет фонтан воды.

34. Улица города.

Поздний вечер. У большого дома, который в темноте кажется незнакомым, останавливается такси. Из него выходят Яков и Анаис.

Я к о в.Первый принцип иерархии нарушен. Какой же второй?

А н а и с.Никогда не входи в дом начальника без приглашения. Особенно ночью.

Я к о в (осматриваясь).Я, кажется, здесь уже был...

А н а и с.Я снимаю тут просторную квартиру.

Я к о в (указывая на вход с лестницей и колоннами).Пройдем здесь?

А н а и с(улыбаясь). Нет, нет. В музее нам делать ничего... (Она идет во двор, открывает маленькую калитку. За ней уютные клумбы с темными неосвещенными статуями. Посередине стоит большое раскидистое дерево.) Правда, здесь уютно?

Я к о в (показывая на дерево).Это что?

А н а и с.Дерево.

Я к о в (на статуи). А это?

А н а и с.Древний мир... Естественно, копии.

Вставляет ключ в железную дверь в стене. Щелкает выключателем и зажигает свет. Видна узкая винтовая лестница, ведущая вверх.

35. Квартира Анаис.

А н а и с.Третий принцип иерархии: никогда не поднимайся по лестнице, если не знаешь, куда она ведет.

Я к о в.А мне наплевать.

Анаис начинает взбираться по ступенькам вверх. Яков идет вслед за ней и случайно наступает на край ее длинного платья. Шов на спине трескается. Под ним видно что-то белое, плотное, но не кожа и не нижнее белье...

А н а и с (игриво поправляет ткань).Вот мы и дома! (Они попадают в комнату, напоминающую склеп.) Правда, здесь уютно? (Щелкает зажигалкой. Начинает трепетать пламя свечи.

В тусклом мерцающем свете Яков замечает иероглифы, выбитые на камне.)

И четвертый принцип иерархии...

Я к о в.Погодите! Я сам знаю...

Анаис застывает с открытым ртом.

Я к о в (собираясь с духом).Ответьте мне... Только честно. Почему, по какой причине ушли вы... из Зиккурата?

А н а и с (машинально). Из Зиккурата?

Тени играют на ее лице, превращая ее то в девушку, то в старуху. Она страшна и привлекательна одновременно... Яков делает шаг навстречу. Но Анаис опережает его. Она впивается Якову в губы... Яков, оттолкнув, с силой рвет ее льняное платье. Под ним оказываются белые пелены. Она спеленута под платьем, как младенец, как мертвец, как куколка, которая должна превратиться в бабочку. Яков хочет сорвать бинты, но Анаис властно останавливает его. С силой кладет его правую руку себе на бедро. Яков страстно сжимает его, и внезапно рука проваливается куда-то внутрь, в пробоину тела, уйдя туда по локоть...

...Они лежат на каменном ложе. Анаис курит, пуская дым в потолок. Но дым идет не только из ее рта, но и из спины.

Я к о в (устало). Ты вся дымишься.

А н а и с.Это из-за дыры, которую ты сделал.

Я к о в.И что же теперь?

А н а и с.Теперь мне придется бросать курить.

Тушит сигарету о камень.

Я к о в.И внутри тебя ничего нет?

А н а и с.Ты же знаешь этих бальзамировщиков. Раствор, благовония, внешние ткани... а все остальное — в таз.

Я к о в.Да... И каково так жить, пустой?

А н а и с.Временами я чувствую необыкновенную легкость. Просто готова взлететь. А временами — как-то зябко, тоскливо...

Я к о в.Ну, это у всех так... Даже у меня.

Анаис страстно целует его в шею.

Я к о в (отодвигаясь).Ты фараона видела?

А н а и с.Какого именно?

Я к о в.Ну этого... Забыл фамилию.

А н а и с.Видела. Они все на одно лицо.

Я к о в.А Моисея?

А н а и с (неохотно).Такой маленький старичок... Довольно драчливый. Тягал всех за волосы, а потом его же и убили.

Я к о в.Кто убил?

А н а и с.Свои. Он им мешал. Все пели, гуляли, веселились… А этот все лез со своими заповедями.

Яков встает с каменного ложа. Разминает плечи, спину...

А н а и с.Я ужасно рада, что дожила до этого времени. Приятно чувствовать себя независимой и сильной.

А то лежишь себе под камнем, а мужики над тобою стучат своими сапожищами...

Я к о в.Но ведь и у тебя, наверное, есть начальство.

А н а и с (находя другое слово).Иерархия...

Я к о в.Ну да, иерархия.

А н а и с.Есть, конечно.

Я к о в.Кто?

Она молчит.

Я к о в.Не хочешь, не говори... Пойду я.

А н а и с (с отчаянием).Неужели ты оставишь меня одну?

Я к о в.Ну почему же... Твой сын. Я ведь понял, что он жив?

Анаис не отвечает.

Я к о в (гадательно).Ты отказалась от него?

А н а и с (с тяжелым вздохом).Перед мальчиком были закрыты все пути. Никакого продвижения по службе. Никакой прибавки к жалованью...

Я к о в.Почему?

А н а и с.Куда бы он мог устроиться с двойным лицом?

36. Собачья площадка.

А л и н а (заглядывая как бы в лицо зрителю).Апорт! Апорт, я тебе сказала!

Она стоит на собачьей площадке и указывает на палку, которую только что бросила вперед.

Яков в тяжелом ошейнике скулит от собственного бессилия. Мы видим мир его глазами. Только он теперь не человек, а собака. Вернее, челобака.

А л и н а.Апорт, сволочь! Апорт!

Начинает бить Якова по щекам поводком.

Челобака, скуля, на четвереньках подбегает к палке, берет ее в зубы, но отдавать хозяйке не спешит. Алина тянет палку на себя, но челобака лишь сильнее стискивает свои зубы, и палка остается в пасти.

А л и н а (тяжело дыша). Так ты с норовом! С норовом! Ничего, сейчас я тебя опохмелю.

Над челобакой Яковом склоняется озабоченная Лика. Снизу ее лицо еще длиннее. Резко очерченный подбородок, крупный нос, черные круги под глазами...

Л и к а. Ты решилась?

А л и н а.Решилась. Делай укол!

Л и к а. А не жалко усыплять Якова?

А л и н а.Ни капельки. Какой от него прок? Собака не собака. Человек не человек... Одна видимость. Делай!

Лика вытаскивает из саквояжа шприц, разбивает ампулу и втягивает в иглу белую жидкость.

Л и к а (уговаривая челобаку). Это совсем не больно, даже приятно...

Резким движением вкалывает шприц куда-то в холку. Яков воет, задрав пасть в серое небо...

37. Площадка перед квартирой Алины, квартира Алины.

Он трясет головой и прогоняет из своего сознания навязчивый бред.

Яков, оказывается, стоит перед дверью Алины. Окна лестничной площадки темны, за окном ночь. Решившись, сует ключ в замок и отпирает его. Квартира наполняется лаем и визгом истеричных щенков. В коридоре в ночной рубашке стоит Алина. Она, кажется, и не ложилась, ожидая Якова.

Я к о в.Я на минутку. Только свои вещи возьму и уйду.

А л и н а (властно). Никуда ты не пойдешь.

Я к о в.Нет, нет... Я уже ухожу.

А л и н а.Я простила тебе!

Я к о в.Что простила?

А л и н а.Изнасилование Мирабеллы. Понимаю, что это была минутная слабость. (Доверительно.) Мне иногда тоже хочется ее изнасиловать.

Я к о в.Да не насиловал я ее, не насиловал!

А л и н а.Тогда кто же ее насиловал?

Я к о в.Призраки. Я видел...

Алина берет его за руку, вводит в комнату и сажает за стол.

А л и н а.Тебе не кажется это странным? Бестелесные призраки насилуют невинную девочку, а здоровенный мужик стоит рядом и не предпринимает никаких действий?

Я к о в.Не кажется странным, не кажется... Призраки сегодня активны. Как никогда. Они — главные. Наверху. А мы — под ними. И делаем то, что они захотят...

Алина с подозрением принюхивается к его одежде, громко втягивая воздух через ноздри.

А л и н а (с ужасом).Чем это от тебя пахнет?

Я к о в.Ничем. Я не пил.

А л и н а.Да я не об этом! От тебя пахнет другой женщиной!

Я к о в.Она — не женщина! Она черт знает что такое!

А л и н а.Все-таки зря я не заявила на тебя в милицию. (Подумав.) Впрочем, это еще не поздно сделать. (Раздается телефонный звонок. Алина снимает трубку.) Алло! Алло... Вас слушают! (Кладет трубку на рычаг.). В общем, у тебя есть шанс начать жизнь с начала. Я закрываю глаза на твой тяжкий грех, а ты вступаешь в брак с ребенком и становишься ему приемным отцом.

Я к о в.Я сейчас с ума сойду!

Снова звонит телефон.

А л и н а (в трубку).Алло! Да говорите же, черт вас возьми!

Я к о в.Это с моего телефона звонят. Нас слышат, а мы их — нет. Это Лика! Что-то случилось!

Вскакивает со стула и бросается вон из квартиры.

38. Квартира Якова.

В темноте Яков вбегает на свою лестничную площадку. Видит, что стена перед дверью разобрана. Хотя сбоку еще торчат обломки кирпичей. Кругом битая каменная крошка, куски цемента. Яков нажимает на кнопку звонка, но звонок не работает. Тогда он пробует рукой дверь. Та проваливается в темноту, приглашая его внутрь.

Я к о в (сорванным голосом).Мама, это я пришел!

Тишина. Ни скрипа, ни шороха. Квартира ночью, когда в ней не горит свет, угрожающе большая.

Яков идет в комнату сестры. Ему кажется, что пол раздвигается под ним в длину, дверь не приближается, а, наоборот, становится все дальше... Он достигает ее ценой неимоверных усилий. От толчка рукой дверь проваливается в темноту.

Лика, вся почерневшая, лежит поверх одеяла, скрестив руки на впалой груди.

Я к о в (делая предположение о причине смерти).Молния!

Становится перед сестрой на колени. Целует ее в лоб.

Лика открывает глаза.

Л и к а. Что?

Яков молчит, не в силах произнести ни слова. Сестра садится на кровати и тупо смотрит на Якова.

Л и к а. А я звонила тебе, звонила. Но разве с этого телефона дозвонишься?

Я к о в.Я ужасно рад, что ты...

Л и к а. Погоди. (Как врач, щупает ему пульс в районе шеи.) Идти можешь?

Я к о в.Да.

Лика помогает ему подняться с колен. Ведет в комнату матери. Щелкает выключателем и зажигает там свет. Посредине комнаты стоит дешевый, почти картонный гроб. В нем лежит мать.

Яков падает в обморок.

39. Кладбище.

Небольшой автобус с кривым битым корпусом. Ворота кладбища с магазином ритуальных услуг. Высокие сосны, тень.

Из автобуса выходит немногочисленная группа молчаливых людей. Алина, Лика, Яков, сосед Иван (Вано), сменивший тренировочные штаны на мятые брюки... Несколько грустных напомаженных стариков — артисты на пенсии, которые когда-то работали в Театре оперы и балета... Шофер открывает заднюю дверцу автобуса. Двое рабочих в синих спецовках подкатывают высокую тележку, осторожно вытаскивают из автобуса гроб. Везут его по тенистой аллее в глубь кладбища. Люди медленно бредут следом.

Лес неожиданно обрывается. За бетонным забором кладбища высятся коробки жилых домов и стоят железные опоры линии электропередачи.

У забора — вырытая яма с тяжелым холмом наваленной земли. Двое ребят в спецовках меланхолично стряхивают пепел в будущую могилу. Гроб подвозят к яме. Рабочие снимают с него крышку. Мать лежит сухая, торжественная, без привычных черных очков.

Яков, вглядевшись в ее лицо, внезапно вынимает из кармана черные очки, ее черные очки, и надевает себе на лицо.

Б р и г а д и р (деловым тоном).Последнее прощание с усопшей. Родственники целуют в лоб, коллеги просят прощения за все...

Никто не делает шага к гробу. Наконец Лика выходит вперед, целует мать в волосы и становится в ее изголовье. Все, как по команде, идут к гробу и кладут в него тощие букеты цветов.

Последним подходит Яков. Внимательно вглядывается в торжественное лицо матери и вдруг в ужасе отшатывается.

Б р и г а д и р.После того как мы опустим тело, каждый бросит три щепотки земли...

Кладет на гроб крышку. Рабочие начинают забивать ее гвоздями. Тупой звук молотков разносится по всему кладбищу. На специальных веревках гроб опускают в могилу. Он долго не хочет в нее влезать, упирается и тяжело раскачивается над бездной. Наконец с грохотом рушится вниз.

К краю подходит Лика и бросает вниз три комка глины. Глина влажная, липкая. Каждый из присутствующих делает то же самое.

Последним подходит к могиле Яков. Поскальзывается и почти падает вниз, но рабочие расторопно удерживают его за руки. Удерживают на самом краю. Яков бросает три щепотки и весь перепачканный отходит к автобусу.

Вытащив из кармана платок, он суеверно начинает оттирать руки от могильной земли. Замечает, что она на ладонях неестественно красная.

Рабочие начинают кидать лопатами тяжелые комья. Крышка гроба, будто от фортепьяно, отзывается на удары земли тяжелым гулом.

40. Квартира Якова.

В гостиной стоит поминальный стол. Блюда не слишком дорогие и не слишком обильные — открытые банки шпрот, вареная картошка, салат, водочка и минеральная.

Люди молча сидят за столом. Говорить особенно не о чем.

Л и к а (брату).Скажи что-нибудь...

Яков в черных очках встает со стула. Тупо смотрит на свои руки.

Я к о в.Глина... Красная!

Л и к а (потеряв терпение).Тогда пусть мама нам что-нибудь скажет!

Идет в ее комнату и ставит на радиолу пластинку. Резко выворачивает ручку звука. Из комнаты матери начинает звучать «Иоланта» Чайковского.

И в а н (В а н о) (растроганно).Э-эх!.. Помянем ее бессмертную душу!..

Со смаком срывает крышку с бутылки водки. Разливает по рюмкам. Все за столом оживляются и начинают есть.

Я к о в.Не могу слушать эту чертову оперу!

Уходит в коридор и садится на ящик с обувью. Через минуту появляется Лика. Присаживается рядом.

Я к о в.Да нет же! Этого не может быть!..

Лика, не отвечая, насильно снимает с его глаз очки. Несмотря на полутьму коридора, Яков щурится, как от яркого света.

Л и к а. Что «не может быть»? Остановка сердца. Одно мгновение — и всё.

Я к о в.А искусственное дыхание?

Л и к а. Какое искусственное дыхание? Тут реанимобиль нужен, а не искусственное дыхание!

Я к о в (упорно и тупо).Нет. Тут что-то не то!

Л и к а (теряя терпение).Что «не то»? Смерть всегда естественна, это всегда норма. (С ненавистью.) Бессмертие — вот что противоестественно. Вот что дико!

Яков, подслеповато щурясь, смотрит в упор на сестру. Лика энергична, приподнята. Даже в темноте заметен на щеках румянец.

Я к о в.Я, кажется, понял. Смерть тебе в радость! Тебе почему-то в радость то, что все мы умрем!

Лика молчит. Глаза ее блестят в темноте.

Я к о в.Только ты учти... Из истории известны случаи, когда люди вообще не умирали.

Л и к а (враждебно).Кто?

Я к о в.Апостол Иоанн. Иисус Христос...

Л и к а (уверенно).Умерли оба.

Я к о в (взрываясь).А мумии? Им несколько тысяч лет, а выглядят, как после шейпинга!

Л и к а. Это всего лишь имитация жизни.

Я к о в.Да они живее нас с тобой!

Л и к а (в раздумье).Я бы спасла Христа, если бы была рядом.

Яков тяжело вздыхает.

Л и к а. Нет, правда. Сегодня есть методы...

Я к о в.Вот бы на матери и попробовала! Знаешь, так не бывает! Или спасаешь всех, или никого не спасаешь.

Л и к а. Я хочу сказать тебе серьезную вещь… (После паузы.) Я решила усыновить одного мальчика.

Я к о в.А мальчику сколько лет? Под сорок?

Л и к а. Почти. Двенадцать с половиной.

Я к о в.И дура.

Л и к а. А Алина согласилась со мной.

Я к о в.Ну так она бы и усыновила!..

Л и к а (нежно). Так у нее уже есть дочь. Но, конечно, она даст этому мальчику все, что может. Ведь мы решили жить все вместе...

Я к о в.Как это?

Л и к а. Одной семьей.

Я к о в.Так. Так... (Интимно.) Но у нее ужасно воняет! Эти щенки... Они же мочатся куда попало!

Л и к а. У нас в больнице тоже мочатся куда попало.

Я к о в.Значит, Алине понадобился домашний доктор.

Л и к а. Возможно. (Доверительно.) Мне не нравится сосок на ее левой груди. Там какое-то затвердение.

Я к о в (взрываясь).Даже я... Даже я не знаю, какой у нее сосок на левой груди! А ты знаешь! По-моему, это странно, тебе не кажется?!

В прихожую входит Алина.

А л и н а (с нежностью).Вы о чем это шепчетесь?

Я к о в.У тебя правда есть сосок на левой груди?

А л и н а.Был. А что?

Инстинктивно трогает свою левую грудь.

Я к о в (проверяя свою грудь).А у меня... У меня...

Замолкает, будто открыл что-то необыкновенное.

А л и н а.Лучше вынеси мусорное ведро, дурачок ты наш!..

Вручает ему переполненное объедками синее пластмассовое ведро.

41. Интерьер. Лестничная площадка в доме Якова.

Яков идет с ведром к мусоропроводу, который расположен на лестничной площадке. Подходит к бетонной трубе и открывает стальной ковш. Вываливает туда содержимое ведра. Хлопает ковшом... Но внутри трубы какое-то засорение. Яков чувствует, что его мусор застрял, не провалившись вниз. Снова вытаскивает ковш и заглядывает в него. Потом пытается заглянуть в трубу. Вдруг замечает, что из глубины трубы торчит какая-то полная синеватая ступня в красной босоножке.

Яков снимает босоножку со ступни. Ногти аккуратные, в педикюре. Босоножка кажется знакомой. Яков некоторое время задумчиво смотрит на нее, как Гамлет смотрел на череп Йорика. Осторожно прикрывает ковш мусоропровода, перед этим возвратив босоножку на синеватую ногу.

Возвращается в квартиру. В прихожей сидят на ящике с обувью Алина и Лика, о чем-то тихо переговариваясь.

Я к о в.Ты когда в последний раз видела Мирабеллу?

А л и н а.Дня два назад.

Я к о в.А где она сейчас?

А л и н а.Не знаю. Шляется где-нибудь. А что?

Яков не отвечает.

Он идет по знакомой уже аллее, сжимая в руке две тощие гвоздики. На кладбище безлюдно. Денек выдался серый, дождливый, и посетители не хотят в такие дни навещать мертвецов. Лишь вороны на верхушках сосен наполняют реденький лес хоть какой-то жизнью. Яков подходит к свежевырытой могиле. Кладет на гору красноватой глины свои гвоздики.

Я к о в.Мама... Это я пришел.

Ч е й-т о г о л о с.Он не мой... Не мой!..

Яков вздрагивает. Инстинктивно оборачивается. Позади него проезжает мотоблок с прикрепленным легким прицепом. На прицепе сидит кладбищенский рабочий.

Р а б о ч и й.А он — немой... немой!

Оба смеются. Мотоблок проезжает мимо. Яков с подозрением смотрит на свежие комья земли.

Я к о в.Не мой... Не твой?!.

Могила подозрительно молчит.

Сын замечает, что над ней вьется горячий пар. Зелень берез через него струится и колеблется. Яков трогает землю и в ужасе отдергивает руку. Его пальцы снова испачканы красной глиной.

Яков нюхает указательный палец. Ему кажется, что это теплая кровь.

Я к о в (с подозрением). Мама... Ты что, еще живая?!.

М а т ь (из-под земли).А ты?!.

Я к о в (думая, что ослышался). Что «я»?

М а т ь (из-под земли).Я-то, слава богу, живая. А ты сам-то живой?

Яков отшатывается от могилы.

Падает в грязь.

В ужасе бежит по аллее кладбища.

Вороны на соснах кричат и плачут.

43. Залы офиса.

Стеклянный потолок. Стеклянные столы, на которых стоят компьютеры. Стеклянные стены.

Яков стоит посередине зала, перепачканный красной глиной. Замечает, что сотрудников в фонде почти не осталось. То есть в зале сидит один лишь Аввакум — сидит, уткнувшись в монитор, и делает вид, что не замечает Якова. Руки старика набивают на клавиатуре какой-то текст. Яков, немного подумав, решается зайти к Анаис.

У дверей кабинета сидит наголо бритая секретарша. Голова ее заклеена пластырем. Через стеклянные стены Яков пытается разглядеть, есть ли кто в кабинете. Как будто замечает в глубине какое-то движение...

Я к о в.Я к госпоже Анаис...

С е к р е т а р ш а (присматриваясь к его внешнему виду).Невозможно. Совещание с руководством.

Я к о в.А когда она освободится?

Секретарша пожимает плечами. Яков возвращается в зал. С подозрением смотрит на свое рабочее место. Решается присесть. Включает компьютер и заходит на порученную ему страницу в Интернете.

Он видит, как количество восточной вязи увеличивается на его глазах — кто-то неизвестный в пространстве набивает информацию, ее все больше, она растет как снежный ком.

Яков понимает, что с этим ему не справиться. Не перевести и не осмыслить. В тоске оглядывается. Видит, что Аввакум на другом конце зала увлечен делом: перед ним лежит открытая книга, пальцы его набивают текст в компьютер.

Яков берет со своего стола небольшие ножницы и осторожно подходит к нему со спины... Аввакум набивает ту же арабскую вязь, которую Яков тщетно пытается перевести. В сердцах Яков вытаскивает штепсель из розетки. Экран монитора гаснет, как искра в костре, залитая водой.

Я к о в (приставив ножницы к шее Аввакума).Чем на самом деле занимается фонд?

А в в а к у м (с готовностью).Освоением материальных средств.

Я к о в.Почему из работников остались только мы?

А в в а к у м. Все уволены.

Я к о в.За что?

А в в а к у м. За нарушение штатного расписания.

Я к о в.Переспали с Анаис?

А в в а к у м. За то, что не смогли рационально потратить заработанные деньги.

Я к о в (опуская ножницы). В каком смысле?

А в в а к у м. Один подал нищему полторы тысячи долларов. Другой закопал деньги на садовом участке. Третий выбросился из окна.

Я к о в.А вы?

А в в а к у м. Я купил совершенно бесполезные акции. И меня пока не трогают. (Шепотом.) А что собираетесь делать вы?

Я к о в.Я собираюсь сойти с ума.

А в в а к у м (лихорадочно).Сходите побыстрее. Может быть, это вас спасет. Здесь самое главное — как потратить деньги. Возьмите отпуск и езжайте на острова. Купите дорогой автомобиль. Переведите доллары в евро... Но только делайте что-нибудь!

Я к о в (задумчиво).А ведь их, наверное, убивают. Тех, кто не может перевести доллары в евро...

А в в а к у м (испуганно оглядываясь).Вряд ли. Но у нас есть специальная сеть осведомителей. Рациональная трата денег сотрудниками — одна из главных задач отцов-основателей нашего фонда!

Я к о в.Кто они?

А в в а к у м. Имена их держатся

в тайне. Но это фигуры — международные... (Бледнеет, услышав школьный звонок.) Опять зарплата!

Яков кладет ножницы на стол и спешит к выходу.

44. Двор перед домом Якова.

Перед подъездом родного дома стоит небольшая кучка взволнованного народа. Немного поодаль белеет машина «Скорой помощи». Рядом с ней пристроился милицейский «жигуль».

У б о р щ и ц а (гневно).Суют в мусоропровод черт-те чего! А мне их говно выгребать! Образованные!..

Яков видит, что дверца, в которую выходит труба мусоропровода, приоткрыта. Из нее двое санитаров выносят на носилках что-то большое и твердое, накрытое простыней.

У б о р щ и ц а.Подцепила крюком снизу, не идут! Сверху лопатой проталкивала, ни тпру ни ну! Ну, думаю, прожгу керосином. А они не горят!

Яков через плечи стоящих перед ним людей видит женскую босоножку. Она беззащитно и жалко высовывается из-под мятой простыни.

И в а н (В а н о) (оборачиваясь).Кто-то выбросил в мусоропровод ноги.

Я к о в.Маечка! Там должна быть еще маечка с надписью «Плацента». Была она или нет?

И в а н (В а н о) (с подозрением).Да вроде нет... А ты откуда знаешь про маечку?

Яков, тяжело дыша, коротко смеется.

И в а н (В а н о).Может, ты и выбросил эти ноги?

Я к о в (прижимая руки к груди и пятясь к подъезду).О нет, нет! Я бы никогда не мог. Я слишком люблю женские ноги, чтобы их выбрасывать!

Чмокает губами и оказывается на лестнице. Там переводит дух. Медленно поднимается в свою квартиру.

45. Квартира Якова.

Долго не может попасть ключом в замок, потому что руки трясутся. Наконец отпирает дверь. Квартира непривычно пуста. Только в ванной горит свет. Яков тихонько приоткрывает дверь... Над тазом с горячей водой склонилась Лика. На ней только бюстгальтер и юбка. Спина смуглая, с остро выступающими позвонками. Она собирается красить волосы и выливает в воду какую-то гадость из склянки.

Вода в тазу становится черной. Яков замечает, что волосы у сестры почти все седые.

Я к о в.Что это значит, когда мертвые говорят?

Л и к а (вздрагивая).Господи, как ты меня напугал! (Вытирает глаза полотенцем, чтобы лучше видеть брата.) На тебе лица нет! Что-нибудь случилось?

Я к о в.Мне слегка нездоровится. Где это написано: «Камни возопиют, мертвые заговорят»?

Л и к а. Нигде. Нигде не написано.

Я к о в.Не может такого быть.

Я ведь где-то читал...

Прислоняется к косяку двери, переводя дух.

Л и к а. Ты успокойся. Завари чайку и успокойся. Мертвые говорить не могут. И камни всегда молчат.

Я к о в.Слыхала, что у нас в подъезде произошло? Кто-то выбросил в мусоропровод ноги!

Л и к а (размешивая краску мочалкой).Ну и что? Какой-нибудь старикашка инвалид купил себе новые...

А эти выбросил.

Я к о в.Ты не поняла. Это живые ноги.

Л и к а (внимательно посмотрев на брата).А разве они бегают?

Я к о в.Конечно, нет.

Л и к а. Тогда откуда ты знаешь, что ноги живые?

Яков медлит с ответом, не найдя точных слов.

Л и к а. А в чем это у тебя штаны? (Осматривает его брюки, ощупывает рукой. Кричит истерично.) Да это же кровь! Кровь!..

Я к о в.Ошибаешься. Это глина.

Л и к а. Я что, по-твоему, кровь от глины отличить не могу?

Я к о в (примирительно).Ну и что же, что кровь? Господь создал нас из глины и крови...

Л и к а. Ну-ка снимай штаны!

С силой стаскивает с него брюки и с ужасом застывает, как статуя. Даже закусывает кулак, чтобы не закричать.

46. Больница.

Лика идет по длинному коридору городской больницы быстрым и твердым шагом.

Она тянет за собой упирающегося Якова. Волосы ее мокрые и до конца недокрашены, наполовину седые, наполовину черные. Сбитые, непричесанные... Она похожа на фурию. Подходит к ординаторской и вталкивает в нее брата.

Л и к а. Исаак Израилевич! Вот он, привела!

Врач лет семидесяти, слегка похожий на постаревшего Чехова, внимательно смотрит на Якова через пенсне.

И с а а к И з р а и л е в и ч.На что жалуется молодой человек?

Л и к а. У него обильное кровотечение.

Я к о в (истерично).Оставьте меня в покое. Я прекрасно себя чувствую!

И с а а к И з р а и л е в и ч.Боли в области живота?

Я к о в.Нет и никогда не было.

И с а а к И з р а и л е в и ч.Толчки и рези в заднепроходном отверстии?

Я к о в.Какое отверстие? Вы что, издеваетесь надо мной?

И с а а к И з р а и л е в и ч.Я знал вашу матушку. И искренне сочувствую постигшему вас горю.

Я к о в.Никакого горя. Она же не умерла.

И с а а к И з р а и л е в и ч (властно).Нуте-с, снимайте штаны!

Заводит Якова за ширму.

Лика садится на стул и ждет результатов обследования.

И с а а к И з р а и л е в и ч (из-за ширмы).Здесь больно?

Я к о в.Ни капельки.

И с а а к И з р а и л е в и ч.А здесь?

Я к о в.Нет.

И с а а к И з р а и л е в и ч.Тогда здесь...

Я к о в.Куда вы лезете?..

Через несколько минут врач выходит из-за ширмы. На лице его недоумение, смешанное с любопытством.

И с а а к И з р а и л е в и ч.Подождите нас в коридоре, молодой человек!

Яков, застегивая штаны, выходит из ординаторской.

Л и к а. Ну что с ним? Открытая язва?

Врач хмыкает и садится за стол. Начинает протирать пенсне носовым платком.

И с а а к И з р а и л е в и ч (после паузы).А почему вы думаете, что это его кровь?

Л и к а. А чья же?

И с а а к И з р а и л е в и ч.Да неоткуда ей взяться. Я промял желудок и ничего не нашел. Возможен, конечно, геморрой. Надо бы его отправить к проктологу, но... Это вообще не кровь. Вернее, кровь, смешанная с известными специфическими выделениями.

Л и к а. Какими?

И с а а к И з р а и л е в и ч.Очень странное дело. Очень... (Надевает пенсне на нос.) Вы не хотите защитить кандидатскую диссертацию?

Л и к а. Вот еще.

И с а а к И з р а и л е в и ч.Впрочем, этот случай тянет на докторскую.

Л и к а. Вот вы и защитите.

И с а а к И з р а и л е в и ч.А я и так доктор. Позовите-ка Яшу сюда.

Лика выходит в коридор. Через секунду возвращается в кабинет с братом.

И с а а к И з р а и л е в и ч.Присаживайтесь, молодой человек. А вы, Лика Иосифовна, подождите в коридоре. У нас сугубо мужской, приватный разговор.

Лика недовольно удаляется за дверь.

И с а а к И з р а и л е в и ч (тихо).Я не нашел у вас ни язвы, ни геморроя.

Я к о в.Геморроя и не может быть. (Подумав.) Разве что в голове...

И с а а к И з р а и л е в и ч.В строгом смысле, вам надо сделать УЗИ, я дам вам направление к специалисту. Однако... меня сейчас интересует другое... (Запинается, не зная, как начать.) Не было ли в вашей жизни в последнее время... неких экстраординарных событий?

Я к о в.У меня не было нормальных событий. А экстраординарные случаются каждый день...

И с а а к И з р а и л е в и ч (соглашаясь).Ну… это у всей страны... (Осторожно подбирая слова.) Вы ведь воспитывались без отца?

Я к о в.Ну да.

И с а а к И з р а и л е в и ч.Все время в окружении женщин?

Я к о в.Что вы имеете в виду?

И с а а к И з р а и л е в и ч.Спортом занимались? Каким-нибудь мужским делом? Рубили дрова, укладывали шпалы? Когда в последний раз дрались?

Я к о в.Я не дрался. Я играл на гобое.

И с а а к И з р а и л е в и ч.И зря.

Я к о в.Я понимаю, куда вы клоните. Но у меня все в порядке, уверяю вас!

И с а а к И з р а и л е в и ч (напрямую).Когда вы имели последний раз половой контакт?

Я к о в.Две недели назад.

И с а а к И з р а и л е в и ч.С… женщиной?

Я к о в.Она была намного старше.

И с а а к И з р а и л е в и ч.Насколько старше?

Я к о в (краснея).На несколько тысяч лет. (Доверительно.) Она была мумией.

Пауза.

И с а а к И з р а и л е в и ч (вновь протирая пенсне платком).В каком смысле?

Я к о в.Подтянута. Сухощава. А внутри — ничего нет.

И с а а к И з р а и л е в и ч (с облегчением). Ну, в этом нет ничего особенного.

Я к о в.Разве?

И с а а к И з р а и л е в и ч.Теперь это распространено.

Я к о в.Я, конечно, мог заразиться каким-нибудь древним вирусом...

И с а а к И з р а и л е в и ч.Думаю, не в вирусе дело... (Понизив голос.) Теперь вам придется высчитывать циклы.

Я к о в.Не понял.

И с а а к И з р а и л е в и ч (водружая пенсне на нос).Позовите Лику Иосифовну, а сами подождите в коридоре.

Яков в растерянности выходит.

И тут же в кабинет вбегает Лика.

И с а а к   И з р а и л е в и ч (тщательно подбирая слова).У вашего брата тяжелое расстройство гормональной и эндокринной системы...

47. Улица города.

Лика медленно идет мимо витрин магазинов. За ней, ссутулившись, весь погруженный в свои мысли, семенит Яков.

Я к о в.Какой-то наглый врач... Мне он не понравился.

Л и к а. Это последний настоящий еврей в нашей больнице. Когда не станет врачей-евреев, не будет и медицины. (Останавливается у витрины, в которой выставлено женское белье.) Можно, я тебе задам нескромный вопрос?

Я к о в.Угу.

Л и к а (указав на черные колготки).Ты ничего не чувствуешь, глядя на них?

Я к о в.А что я должен чувствовать? Эрекцию?

Л и к а (думая вслух).Значит, эрекцию ты все-таки не чувствуешь...

Я к о в.А ты чувствуешь?

Л и к а. Иногда. Может быть, ты ощущаешь, что они тебе очень нужны? Просто позарез необходимы?

Я к о в (горячо).Нет и нет. Тысячу раз нет!..

Л и к а. Ладно...

Идут дальше.

Я к о в.Тогда и я задам тебе нескромный вопрос. Можно?

Л и к а. Задавай.

Я к о в.Зачем ты закопала мать живой?

Лика оборачивается. С интересом смотрит на брата.

Л и к а (скороговоркой).А чего она лезет во всё... То не так, это не это... Надоело!

Я к о в (пораженно).Значит, действительно живой?

Л и к а (как бы просыпаясь от сомнамбулического сна).Ее смерть подтверждена «Скорой помощью». Я тебе ничего не говорила, слышишь?!

Я к о в (испуганно).Да, да. Ничего. Совсем ничего...

Л и к а. Слушай, не сходи с ума. Из каждого положения есть выход!

Я к о в.Только не из моего.

48. Квартира Якова.

Лика отпирает дверь квартиры и пропускает брата вперед.

Л и к а. Тебе надо хорошенько выспаться. Прими ванну и на боковую. Завтра все твои проблемы уйдут на второй план.

Я к о в.Потому что появятся новые?

Лика не отвечает. Идет в ванную первой и включает горячую воду.

Л и к а. По коням! И пока не покраснеешь как рак, не выходи!

Дает брату чистое полотенце и выходит в коридор.

Яков смотрит, как струя воды бьет на несвежую эмаль в ржавых подтеках. Раздевается. Разглядывает себя в зеркало. Собственное тело ему не нравится. Располневший и дряблый, лишенный мускулов торс. Нечистая кожа. Отвисшая грудная клетка.

Я к о в (трогая жировые отложения). А ведь эскулап был прав!

Садится в ванну. Закрывает глаза...

Ему слышится звонок. Яков прикрывает кран с бьющей водой, чтобы лучше слышать то, что происходит в прихожей.

Г о л о с Л и к и.Алиночка!.. Лапочка!..

Через дверь ванной комнаты слышны поцелуи и дружеское воркование. Яков весь превращается в слух. Даже слегка приоткрывает дверь, засунув в щель полотенце.

49. Квартира Якова (Продолжение).

Женщины сидят в гостиной. Лика наскоро накрыла стол: одноразовые пакетики чая опущены в кипяток, сушки лежат в старинной фарфоровой тарелке, в розетках темнеет малиновое варенье, похожее на камень.

А л и н а.Что с мальчиком?

Л и к а. Все то же. Я даже не думала, что будет столько проблем. Миллион бумажек, и все безнадежные.

А л и н а.Просто дай на лапу инспектору, вот и всё.

Л и к а. Я никогда не давала взяток. И давать не буду.

А л и н а.Ну хочешь, я дам?

Л и к а. А что давать?

А л и н а.Но ведь у Якова появились деньги...

Л и к а. Якову они понадобятся на операцию.

А л и н а.Что с ним?

Л и к а. Все очень плохо. (Размешивает в чае варенье. Пробует чай с ложечки.) Я была с ним у опытного терапевта... В общем, Яков теряет пол.

В сердцах выливает чай в фикус, стоящий в горшке на подоконнике.

А л и н а (не понимая).Пол... Чего?

Л и к а (раздраженно).Да не половина, а пол! Он перестает быть мужчиной!

А л и н а.А он никогда им и не был. Он даже через бретельку моего школьного фартука не мог переступить!

Л и к а (в сердцах).Да не об этом я, не об этом! (Понизив голос.) У него невероятная вещь...

Шепчет что-то на ухо подруге.

Алина давится чаем и начинает кашлять.

А л и н а (радостно).Ну да?!

Л и к а. Невероятно, но факт.

А л и н а.Но это страшно интересно! (Выливает свой чай в тот же фикус.) Где он сейчас?

Л и к а. В ванной.

А л и н а.Я хочу на него посмотреть!

Л и к а. Нет!

А л и н а.Ну пожалуйста!

Л и к а (властно).Говорю тебе — нет. Не сейчас.

Алина сникает и надувается.

Л и к а (после паузы). А Мирабелла нашлась?

А л и н а.Нет.

Л и к а. И ты ничего не предпринимаешь?

А л и н а.А что предпринимать? Лезть под одеяло к ее знакомым мальчикам? Сколько их в нашем городе? Сотня, две?..

Л и к а. Не знаю... Я бы с ума сошла.

А л и н а (вставая; как о деле решенном).А я все-таки посмотрю!

Решительно идет в ванную комнату. Лика бросается за ней, но поздно — Алина открыла дверь.

Увидев ее, Яков сразу же уходит под воду, пытаясь раствориться в мыльной пене.

А л и н а.Яков!.. Яшенька! Я пришла с тобой поздороваться!

Л и к а (тянет ее за руку).Пойдем, пойдем!..

Я к о в (садясь в ванной и прикрывая руками причинное место).Пошли вон отсюда!

А л и н а.Нет, нет. Я так не уйду. Дай я тебе спинку потру!

Берет мочалку и пытается потереть ему спину. Яков с проклятиями выскакивает из ванной. Прикрываясь полотенцем, бежит в свою комнату. Алина пускается вслед за ним. Разгорячилась, щеки пылают, и она вряд ли соображает, что делает. Лика пытается ее удержать, тянет за платье. Алина падает и тянет за собой Лику. Обе валятся на пол и начинают бешено хохотать.

Яков тем временем быстро надевает в своей комнате свежее белье. Напялив рубашку, высовывается из двери.

Я к о в.Умрите! Я собираюсь спать!

Л и к а. Всё, всё! Мы тебе мешать не будем!

А л и н а (возбужденно).Приятных сновидений!

Лика с силой усаживает ее за стол.

Л и к а. Ты можешь успокоиться? Можешь замолчать?

А л и н а.Молчу, молчу!

Яков прикрывает дверь в свою комнату. Несмотря на обещание спать, он надевает на себя все чистое — свежие отглаженные Ликой брюки, потертый пиджак, только что из химчистки... Подумав, поддевает под рубашку галстук-бабочку. Причесывает волосы у зеркала.

Выходит из комнаты в гостиную. Женщины уже утихомирились и мирно сидят за столом.

Я к о в.Ты не знаешь, где у нас спальный мешок?

Л и к а. На антресолях. А зачем он тебе?

Я к о в.Укроюсь. А то что-то знобит...

Идет в коридор. Встает на стул и вытаскивает с антресолей сложенный спальный мешок.

Я к о в (из коридора, обращаясь к Алине).Не ищи Мирабеллу у мальчиков. А ищи в морге!

Выходит из квартиры.

50. Кладбище.

Вечер, сумерки. Яков со спальным мешком идет по аллее к могиле матери. У груды наваленной глины замедляет шаг. Ревниво осматривает внешний вид захоронения. Поправляет ленточку на венке.

Я к о в (осторожно).Мама, ты здесь?

Над головой кричит ворона и взлетает с ветки. Могила молчит.

Я к о в.Это я... Сын твой Яков.

М а т ь (из-под земли ворчливо).Да слышу я, слышу!

Я к о в.Ну и хорошо. Извини, что нарушаю твой вечный сон.

Садится на спальный мешок, прислонившись к холму.

М а т ь.Зачем пришел?

Я к о в (уклончиво).У Лики дома ее подруга. Не хочу ей мешать.

М а т ь.Ты сегодня обедал?

Я к о в.Если честно, то не успел.

М а т ь.А завтракал?

Я к о в (вяло). Конечно...

М а т ь.Что ел на завтрак?

Я к о в.Извини, мама, не хочу тебе врать...

М а т ь (обреченно).Значит, не завтракал и не обедал... А белье, какое на тебе белье? Хоть стирает она?

Я к о в.Белье чистейшее. С ним полный порядок. Не волнуйся.

Мать под землей тяжело вздыхает.

Я к о в.А ты?

М а т ь (подозрительно).Что?

Я к о в.Ты не голодная?..(Одумавшись.) Извини, глупость сказал.

М а т ь.Да уж...

Я к о в.Как тебе там лежится?

М а т ь.Слегка влажновато...

Я к о в.У меня спальный мешок есть. Дать тебе?

М а т ь (со вздохом).Не нужно.

Я к о в.По-моему, ты раздражена. Тебя огорчает наваленная земля? Не волнуйся. Я на днях разгребу эту кучу и поставлю памятник. У меня есть деньги.

М а т ь.Дурак ты, дурак. Твой памятник провалится под землю. Ставь, но не раньше чем через полгода. Дай земле устояться...

Я к о в.А-а... Понял.

М а т ь.Тебе скоро пятый десяток. Пенсия и заслуженный отдых. Но почему я до сих пор все решаю за тебя?

Я к о в.Ты ошибаешься. Никакого отдыха. На сегодняшнюю пенсию жить нельзя.

М а т ь (тревожно). Тогда что же ты собираешься делать?

Я к о в.В этом-то и вопрос, мама. У меня есть одна идея...

М а т ь.И наверняка бредовая.

Я к о в (уходя от ответа). Как сказать, мама, как сказать...

М а т ь (после паузы).Ты уже начал репетировать с оркестром?

Я к о в.Нет.

М а т ь.Почему?

Я к о в.Я давно не видел своего дирижера.

М а т ь.А ты что, не можешь играть без дирижера? Сам по себе?

Я к о в.А для чего?

М а т ь.Для самого себя. Для души.

Я к о в.Я тебя не понимаю.

М а т ь.Я и говорю, ты не мой ребенок! (С угрозой.) Уходи.

Я к о в.И не подумаю.

М а т ь.Иначе я встану из могилы!

Я к о в.Да как ты встанешь? Крышка гроба забита, земля навалена... Не получится у тебя. Не боюсь.

М а т ь (с тоской).Хоть бы отпели меня!..

Я к о в.А кто тебя должен отпевать? Раввин или поп? Непонятно...

Мать под землею тихо плачет.

Я к о в (разворачивая спальный мешок и укладываясь в него).Нет. Никуда я не пойду. Довольно того, что я оставлял тебя при жизни. А после смерти не оставлю.

М а т ь (не очень уверенно).И зря. Живой должен быть с живыми...

Я к о в.Да какие они живые? Видимость одна. (После паузы.) Да мне, признаться, и некуда идти. (Застегивает молнию на спальном мешке. Говорит, перечисляя.) Личной жизни нет и не предвидится. Социальная жизнь опасна, как на войне. Дома — Алина, и скоро там будут все ее щенки... Спокойной ночи!..

Мать не откликается.

51. Кладбище.

Яков просыпается от звука работающего автомобильного мотора. Открывает глаза. В лицо бьет яркое солнце. Какая-то пичуга вспархивает с кучи могильной земли. На асфальтированной дорожке стоит милицейский «уазик».

М а т ь (из-под земли). Ты еще здесь?..

Я к о в (шепотом).Тихо, мама... Передо мной милиция.

М а т ь (с ужасом).Они тебя арестуют как бомжа!..

Яков осторожно вылезает из мешка. Заталкивает его ногою в глину.

Делая вид, что отстал от траурной процессии, спешит на звук похоронного марша. Милицейская машина начинает медленно двигаться вслед за ним.

У бетонного забора еще одна свежевырытая яма. На тележке стоит открытый гроб. Яков присоединяется к небольшой толпе скорбящих людей. Видит краем глаза, как «уазик» останавливается у контейнера с мусором, затем разворачивается и едет в глубь кладбища.

Чувствуя, что опасность миновала, Яков хочет отойти от скорбящих. Бросает взгляд на мертвеца в гробу... его профиль кажется знакомым. Короткая опрятная бородка, бесцветные волосы, красивый лоб... Да это же дирижер!

Впереди Якова сутулая спина в черном плаще, напоминающем сутану.

Я к о в (тихо).Еще один?

А в в а к у м (не оборачиваясь).Случайный разряд высоковольтного тока.

Я к о в.Кто на очереди?

А в в а к у м. Вы уже распорядились своими деньгами?

Я к о в.Не имел возможности...

А в в а к у м. Тогда ничего обещать не могу.

Яков отходит от толпы печальных людей. Возвращается на могилу матери.

М а т ь (из-под земли).Кто здесь?

Я к о в.Это Яков.

М а т ь.Проваливай, Яков.

Я к о в.Погоди. Дай мне сосредоточиться!

О чем-то думает, хмуря лоб.

Слышится звук мотоблока. По аллее едут двое кладбищенских рабочих в спецовках. Яков светлеет лицом и делает шаг навстречу им.

Я к о в.Ребятки... Погодите! Есть дело.

Рабочий, сидящий за рулем, останавливает свою колымагу.

Я к о в.Могли бы вы укрыть человека?

Р а б о ч и й.От чего укрыть?

Я к о в.От жизни. (Подыскивая слова.) Укрыть, спрятать... (Найдя нужное слово, радостно.) Зарыть!..

Р а б о ч и й (деловито). Какого человека?

Я к о в.Живого.

Мотор мотоблока чихает и кашляет.

Р а б о ч и й.Охренел, мужик?!

Жмет на газ, и трясучая колымага трогается с места.

Я к о в.А вот за это?

Вытаскивает из штанов толстую пачку долларов и кладет на дно мотоблока.

52. Кладбище.

Воскресный день.

Кладбище и прилегающая к нему площадь заполнены энергичным бодрым народом. Множество торговок продают осенние цветы, гладиолусы и астры. В пункте проката инвентаря широко распахнута дверь, и посетители выносят оттуда мотыги и лопаты. Почти праздничной колонной движутся по аллее, постепенно рассасываясь у близлежащих могил.

По асфальтовой дорожке чинно идет торжественно одетая Лика. В правой руке ее зажат букет гладиолусов. Левой она держит за руку мальчика лет десяти в широких рэперских штанах с многочисленными карманами

и черным платком на голове. Мальчик несет магнитофон-«мыльницу» Panasoniс. По другую сторону вышагивает бодрая Алина.

А л и н а.Сектор номер пятьдесят девять... Далеко еще?

Л и к а. У самого забора.

А л и н а.Надо хоронить по другому принципу. В одном секторе — грешники. В другом — праведники, а в третьем — обычные люди, как мы с тобой...

Л и к а (мальчику).Погоди. Дай я тебе поправлю платок... (Останавливается и тщательно поправляет мальчику платок на затылке.) А то у тебя второй нос вылезает... (Перевязывает платок аккуратным узлом. Через тонкую ткань угадывается резкий профиль со стороны спины: крупный нос и властный дантовский подбородок.) Теперь хорошо. Пойдем.

Мальчик покорно движется вслед за женщинами.

Впереди виден бетонный забор с проломанными секциями. За ним как продолжение кладбищенских монументов встают многоэтажные дома.

Л и к а. Вот и пришли... (Подходит к могиле со свеженаваленной землей. Торжественно.) Здесь лежит твоя бабка, знаменитая оперная певица.

Дает мальчику гладиолусы, и тот кладет их на холм земли.

А л и н а (втягивая ноздрями свежий воздух).Хорошо-то как! Я бы сама здесь легла!

Л и к а (мальчику).Включай!

Мальчик щелкает по кнопке магнитофона. Звучит симфонический оркестр, и красивый женский голос начинает петь арию Иоланты. Две женщины слушают музыку, скорбно опустив головы.

Алина нервно зевает...

Л и к а (мальчику).Выключай!

Тот покорно жмет на «стоп». Однако голос продолжает звучать, как прежде.

Л и к а (с раздражением).Я же тебе сказала: выключи!

Мальчик жмет на кнопку, но ария не прекращается.

А л и н а.Дерьмовая машина. Надо было Sharp покупать…

Л и к а. Да это...

Осекается. Только сейчас осознает, что голос звучит без оркестрового сопровождения. Причем идет из-под земли.

А л и н а (мальчику про магнитофон).Дай я его разобью...

Л и к а. Да тише ты!

Сжимает ее руку, как щипцами. Алина с подозрением смотрит на комья глины.

Голос замолкает.

Л и к а (нервно). Мама... Это ты?

Я к о в (из глубины).Дура ты, дура!.. Запись от живого пения отличить не можешь!

А л и н а (с веселым удивлением).Так это ж Яшка!

Я к о в (строго).Я тебе не Яшка, а новопреставленный Иаков!

А л и н а.Ну да... Извини. Это я так...

Л и к а. А когда ты успел?

Я к о в (злорадно).Бьюсь об заклад, что ты даже не заметила моего отсутствия! Ты всегда была законченной эгоисткой, зацикленной на своей неподкупности и на черном дамском белье!

Л и к а (приходя в себя).С чего это ты такой смелый? Думаешь, я тебя не достану?

Я к о в.Никогда.

Л и к а. Я с детства подтирала твои сопли, и ты называешь меня эгоисткой?

Я к о в.Называю.

Л и к а. Ты трус, а не новопреставленный. Ты закопал себя заживо, чтобы избежать решения своих проблем!

А л и н а (подсказывая).Эскапизм!

Л и к а (в ужасе).Чего?

А л и н а.Эскапизм, вот что это такое!

Л и к а (соглашаясь).Ну да, эскапизм.

М а т ь (из-под земли).Не смейте оскорблять моего ребенка!

Л и к а. А! И ты голос подала? С каких это пор Яков стал твоим ребенком?

М а т ь.С тех пор, как он лег рядом.

Л и к а. Это черт знает что! Куда смотрит администрация кладбища?

Мальчик тем временем равнодушно отходит в сторону и начинает тыкать веткой в неглубокую лужу.

А л и н а.Не кипятись. Ведь ее можно понять. Что нужно любой матери? Чтоб ее ребенок был рядом.

Л и к а (ревниво).Что же вы там делаете вместе?

М а т ь.Ничего. Стихи читаем. Смотрим на звезды...

Я к о в.Я пока доволен. Только ночами холодновато...

М а т ь (читает стихи).«Мы не смерти боимся, но с телом расстаться нам жалко. Так не с охотою мы старый меняем халат...» Кто написал?

А л и н а (наобум).Гораций?

М а т ь.Дельвиг.

Л и к а (потеряв терпение).Всё. Хватит! Уходим! (Хватает мальчика за руку и тянет его за собой. Возмущенно.) Вы только подумайте...

Дельвиг!

А л и н а (увязываясь следом).Да нет, их можно понять! Главное — чтобы тебя не трогали!

Л и к а (кричит).Да не они это! Не они!

А л и н а.А кто же?

Л и к а. Сложнонаведенная галлюцинация, вот кто!

Небо затягивается тучами.

А л и н а (не поспевая за Ликой).Может, и галлюцинация...

Л и к а. Так я и поверила!.. Нашли дуру. Дельвиг на сороковой день после смерти! Нет ни здравого смысла, ни законов времени и пространства...

М а л ь ч и к (наставительно).Время течет в противоположные стороны...

Звучит резкий удар грома. Небо прорезает кривая молния.

Л и к а(с ужасом). Сейчас долбанет! И конец всему!

Все трое быстро бегут к выходу.

КОНЕЦ

Сценарий охватывает события, происшедшие в оккупированной Японии с конца августа 1945 года по 1 января 1946 года.

1. Утро. Двор Императорского дворца.

Бритый наголо старый Слуга, похожий на буддийского монаха, идет в небольшой курятник, разбитый на территории дворцового сада. Минует аккуратный цветник с розами и огород, в котором должны расти помидоры, но сейчас не растет ничего — все уже собрано и съедено. Пустые без плодов листья, пучки сорной травы... Солнце на исходе лета подернуто легкими облаками. Птицы молчат, небосвод на западе сер от дыма. Зайдя в курятник, Слуга обнаруживает, что единственная курица, оставшаяся здесь, мертва. Она похожа на слежавшуюся грязную вату. Голова бессильно откинута набок, глаза подернуты пленкой. Слуга просовывает руку под ее еще теплое тело и вытаскивает одно-единственное яйцо. Кладет его в чистую тряпку и, аккуратно завернув, несет на кухню.

2. Кухня.

Бритый Слуга кладет перед Поваром свою тряпочку. Императорский Повар, в отличие от него, молод и годится ему в сыновья.

Повар. ...Есть?..

Слуга.Есть. Одно.

Разворачивает тряпочку, и они оба склоняются над продолговатым матовым шаром.

Слуга.Но мы, кажется, остались без птицы.

ПоварИ эта издохла?..

Слуга.И эта...

Повар.Нужно поставить в известность Его Величество!..

Слуга.Его Величество очень впечатлителен. Узнав об этой потере, он может совершить неверный политический шаг.

Повар....Но мне его нечем кормить! Осталась только рисовая мука...

Слуга.Главный Камергер сказал, что сегодня ожидается машина с продовольствием.

Повар.А если она опять не придет?..

Слуга вздыхает.

Повар(напоминая).Но есть еще рыба Намазу!..

Слуга.Намазу?..

Оба вдруг начинают громко хохотать.

Первым обрывает свой смех Слуга.

Слуга.Не говори об этом вслух. А то Главный Камергер отрежет тебе язык.

Молодой Повар опасливо затыкает свой рот ладонью. Вытаскивает из ящика предпоследнюю банку германской тушенки. Крышка ее покрылась налетом плесени и ржавыми пятнами. Победная свастика, оттиснутая на этикетке, побледнела. Повар оттирает полотенцем крышку, вскрывает ее консервным ножом. Осторожно пробует с ножа серой массы, зачерпнув еще и еще раз...

Повар.Опилки!..

Но все-таки кладет несколько кусочков сомнительного мяса на разогретую сковородку. Разбивает принесенное яйцо...

Слуга садится на стул около плиты.

Слуга. У тебя нету пожевать чего-нибудь?..

Повар, проявив милосердие, снимает с груди небольшой холщевый мешочек. Из него достает сушеный перец и отдает слуге. Склонившись над ним, заговорщически шепчет...

Повар....Была бы моя воля, я бы зажарил всю его научную лабораторию! Вместе с морскими ежами!..

Слуга.Какой же ты дурак, сын!.. Какой дурак!..

Пробует подаренный перец, откусывает маленький кусочек и начинает тщательно жевать.

Слуга(подумав)....И я бы, пожалуй, тоже!..

3.

Большую квадратную тарелку с яичницей и двумя маленькими горячими чайниками Слуга вносит на подносе в столовую комнату, расположенную на втором этаже одного из зданий дворца. Поднос опускает на деревянный столик. Встает у стены и начинает ждать, покуда часы укажут восемь. Как только стрелка часов касается восьмерки, из двери в глубине выходит невысокий невзрачный человек лет сорока, одетый в халат, с усиками на одутловатом сером лице. Вслед за ним идет Главный Камергер, на голову выше, с величественно-непроницаемым выражением лица. Близоруко щурясь, невзрачный человек садится за столик, вяло ковыряет вилкой поставленную перед ним яичницу, неохотно съедает несколько кусочков и отодвигает тарелку в сторону. Слуга тут же убирает остатки еды и наливает зеленого чая.

Император(высоким и тонким, как у подростка, голосом).Включите, пожалуйста, радио.

Камергер(слуге, соблюдая субординацию).Включите немедленно радио!..

Слуга вздрагивает, как бы очнувшись от тяжелых дум.

В столовой находится немецкий радиоприемник с зеленым глазом лампы, отделанный по бокам дорогим красным деревом. Слуга включает его. Звучит громкая патриотическая музыка. Человек за столом вяло машет рукой.

Камергер(переводя язык жестов в слова).Найдите американцев или англичан!..

Старый Слуга вертит ручку настройки. Комнату наполняют трески и шорохи радиоэфира.

Диктор(на английском)....Заняты острова Кюсю, Фукуокой, Оита, Миядзяки. Жители префектуры Кумамото вышли на улицы, встречая войска приветствиями. Подавляя отдельные очаги неорганизованного сопротивления, союзная армия вступила в город Исэ, расположенный в ста пятидесяти милях от Токио...

Император машет рукой, уставившись в чашку зеленого чая.

Камергер(слуге, одними губами).Выключите!..

Слуга щелкает ручкой. Зеленый глаз радиоприемника гаснет.

Камергер(громко, будто ничего не случилось).Напоминаю Вам распорядок дня. В десять ноль ноль Его Императорское величество встречается с членами кабинета министров и начальниками штабов вооруженных сил. Мои соображения по поводу разговора были представлены Вам накануне в письменном виде. В двенадцать ноль ноль — научные изыскания, посвященные гидробиологии мирового океана. В четырнадцать ноль ноль — обед. С пятнадцати до шестнадцати — послеобеденный сон. С шестнадцати ноль ноль — уеденинные размышления и литературная работа. Его Величеству предстоит написать новое стихотворение, а также безотлагательно ответить на письмо Императрицы и сыновей...

Император(прерывая его).Исэ... Но там же находятся божественные реликвии моей власти!..

Камергер.Его Величеству не о чем беспокоиться. Верные ему люди позаботятся обо всем.

Император(задумчиво).А если сюда войдут американцы, что станет с распорядком дня? Вы будете его менять или все останется как есть?..

Камергер.Императору должно быть известно, что, покуда жив хоть один японец, американцы сюда не придут. Особенно после обиды, нанесенной нашему народу в одна тысяча девятьсот двадцать четвертом году.

Император.В каком году?..

Камергер.В одна тысяча девятьсот двадцать четвертом.

Император.Ах да...

Камергер.А если Император согласен с этим доводом, то как должно называться то, что Император услышал сейчас по радио?..

Человек за столом молчит.

Камергер.Пропагандой государственного департамента США, озвученной британским форейн офисом.

Император.Вне всякого сомнения...(Думает).Но если последний японец будет мертв, не значит ли это, что враг войдет в город Императора?

Камергер.Вероятность гибели последнего японца крайне мала.

Император(с подозрением).А вы сами-то хоть японец?.. Камергер(уходя от прямого ответа).Я — ваш слуга и раб.

Император.Тогда нас ожидает поражение.

Камергер.Пока Императора ожидает только встреча с военными.

Император.Это то же самое...

Камергер.Не забывайте о личной преданности верных Вам войск. Не забывайте об образовательном цензе доблестных камикадзе...

Император(думая о другом)....об образовательном цензе?

Камергер(напоминая).Среди них семьдесят процентов — лица с высшим образованием и тридцать процентов — доктора наук.

Император(неожиданно вскипает).Всё неправильно! Все ваши выкладки неправильны!..

Камергер(чуть нагловато).Какие еще выкладки?..

Император. Все! Кто сказал Императору, что американцы никогда не будут воевать с Германией? Потому что среди них половина немцев?!.. А среди немцев, живущих в Германии, половина американцев?..

Камергер(оправдываясь).Это не я. Это, наверно, посол Оосима сказал...

Император.Но если среди американцев половина немцев, а среди немцев половина американцев, то это значит, что две нации когда-то обменялись своими половинами!.. Когда и каким образом это произошло?..

Камергер.Это все посол Оосима!..

Император. А где теперь посол Оосима?..

Камергер.Неизвестно. Но я могу выяснить.

Император. Не надо ничего выяснять. Вы выясните, а он возьмет и явится перед Императором со своими расчетами! И загубит все дело!..

Камергер.Не загубит. Потому что все уже загублено без него.

Император.Вот именно(неожиданно остывает).Это все к тому, что последний японец — это, по-видимому, я сам...

Камергер.Допущение Императора — из области фантастики.

Император.Почему же? Ведь вы не назвали себя японцем, а он(показывая на слугу),как мне говорили, маньчжурец...

Камергер.Фантастикой является утверждение, что Император может быть человеком. Пусть и японцем. Хотя каждому ребенку известно — Император является солнечным богом.

Император(миролюбиво).Но мое же тело такое, как у вас.

Камергер.Я этого не знаю.

Император.Нету ничего, что должно быть у бога. Нету перепонок между пальцев... Нету клыков и синей кожи. Ну ладно, ладно, не обижайтесь!.. Я так... Шучу.

Камергер обиженно сопит.

Император.Это все моя изжога. И чай какой-то... Не такой, как всегда.(Встает. Шепчет слуге)А что было в одна тысяча девятьсот двадцать четвертом году?..

Слуга пожимает плечами.

Император идет переодеваться в соседнюю комнату.

Камергер подходит к приемнику, открывает заднюю крышку и вывинчивает из него радиолампу.

Камергер.Если он еще раз захочет послушать радио, то лучше дайте ему газет. Желательно, вчерашних.

4.

В специальной комнате близорукому человеку старый Слуга помогает облачиться в европейский костюм, предназначенный для официальных церемоний. Пиджак топорщится, брюки оказываются непомерно широки. Слуга вытаскивает иголку с ниткой и начинает наскоро ушивать брюки в талии.

Слуга(опечаленно).У вашего величества талия, как у подростка.

Император тяжело вздыхает.

Слуга.Худеть дальше некуда. Мы все взволнованы и убиты.

Император.Императору не хочется кушать.

Слуга.Лепешки из рисовой муки!.. На ночь. Ячменный отвар и крепкий здоровый сон!..

Падает на колени, обнимает ноги Императора и утыкается в них лицом.

Император.Встань, старик. Ты не в святилище Исэ!..(отталкивает и брезгливо переступает).

Слуга остается на полу в согбенной позе.

Император дышит в ладонь и нюхает собственное дыхание.

Император.Во рту какой-то запах и вкус... Нехороший.(добавляет, подумав)Меня никто не любит. Кроме жены и старшего сына.

Слуга(с пола).И других членов династии.

Император.И других членов династии...

Слуга.И кроме простого народа.

Император(смягчаясь).И кроме простого народа... Из-за этой любви я и не смог остановить войну.

Подходит к зеркалу и внимательно смотрит на свое отражение.

Император. Если бы он посмел это сделать и не убивать свой народ, то народ в тот же бы день перерезал ему горло...

Слуга(не вставая с пола).Кому это «ему»?..

Император(в раздражении).Да Императору!.. Императору!

Слуга на полу воет от ужаса. Император морщится, как будто бы в рот залетела муха. Причесывает усы гребешком.

Император.Ты не знаешь, почему Папа Римский не отвечает на мои письма?

Слуга(успокаиваясь).Письма, наверное, перехватывают кардиналы.

Император.Ну и ладно.

5.

По специальному подземному туннелю Камергер проводит Императора в соседнее здание, где должна состояться важная государственная встреча.

...Император входит в просторную комнату и садится в приготовленное ему кресло. Военные и члены кабинета стоят перед ним навытяжку. Император вдруг понимает, что перед встречей забыл протереть очки. Все фигуры перед ним слегка расплывчаты и неопределенны. Камергер делает незаметный знак Статс-секретарю. Статс-секретарь взмахивает рукой, дозволяя говорить. Премьер-министр стоически спокоен. Взгляд внимателен и вдумчив. Говорит медленно, взвешивая каждое слово.

Премьер-министр.Ваше величество! В условиях полной дезорганизации тыла, в условиях отсутствия единого командования вооруженными силами и имея в своем распоряжении сведения о подготовке очередного мятежа группы военных офицеров я не могу больше исполнять обязанности премьер-министра. Я вынужден подать Вам прошение об отставке с подробным изложением причин, ее вызвавших. Остаюсь при этом верным Вам, Вашему дому и Вашей семье.

Передает Статс-секретарю запечатанное письмо.

Статс-секретарь передает письмо Камергеру.

Император, не отвечая, смотрит в пол. Вперед выдвигается начальник штаба сухопутных войск. Это маленький подвижный человек с выражением ярости и одновременно подобострастия на круглом, каку кота, лице.

Начальник штаба сухопутных войск(громко, отрывисто).Ваше Величество! Имею счастье доложить, что сохранившиеся части регулярной армии оказывают яростное сопротивление превосходящим силам противника. В отличие от военно-морских сил, которые сдали оборонительные рубежи в рекордные сроки.

Начальник штаба военно-морских сил(с величайшей ненавистью ко всему сухопутному).Стаким техническим обеспечением кораблей мы могли бы воевать на деревянных лодках!..

Начальник штаба сухопутных войск.Прошу меня не перебивать!.. Люди не сдаются и умирают с улыбкой на устах. Патриотический подъем небывалый. Линия фронта прорвана противником по всем направлениям. При этом коммуникация «тыл-фронт» работает бесперебойно. Голод в войсках не оказывает решительного влияния на боевой дух. Существенную помощь в боевых операциях оказывают собаки-подрывники, что свидетельствует о высокой разумности немецких овчарок. Ряд офицеров и солдат представлены к высоким наградам. О чем и имею честь доложить в рапорте, поданном на Ваше имя.

Пока он говорит, Император в задумчивости ёрзает на стуле. Статс-секретарь принимает из рук начальника штаба принесенный документ.

Император(после паузы, тихим безучастным голосом).Покойный Император Мэйдзи... Написал незадолго перед тем, как оставить нас в безутешном горе и отчаянии(протягивает руку в пустоту).

Статс-секретарь(отдавая приказание застывшему рядом слуге).Свиток номер четыре.

Слуга достает из специального ящика лист толстой желтой бумаги, свернутый в трубу. Протягивает его Статс-секретарю, тот отдает Камергеру. Камергер, разворачивая, вручает Императору.

Император(читает медленно и щурясь).

Море на севере и на юге,

на западе и на востоке

вздымается волнами.

Наш народ ожидает, когда утихнет буря...

Император сворачивает свиток и отдает Камергеру.

Тот по цепочке протягивает Статс-секретарю...

Слуга укладывает свиток обратно в ящик.

Император поднимает глаза на начальника штаба сухопутных войск. Замечает, что у того дергается щека. Случайно встретившись с его прямым и готовым на все взглядом, тут же прячет свои собственные глаза, уставившись в пол...

Император.Что хотел сказать покойный Император Мэйдзи своими великолепными стихами?(после паузы)II хотел ли он что-то сказать вообще?..

Плечи начальника штаба сухопутных войск вздрагивают.

Император(устало).Будут ли на этот счет какие-то предположения?..

Собравшиеся молчат. Слышно, как о стекло бьется случайно залетевшая в дом бабочка.

Император.В этих великих стихах покойный Император Мэйдзи говорит о долгожданном мире. Которого хочет простой народ. И ради которого умирает в страшных муках...

Все стоят, скорбно склонив головы.

Император.Покойный Император Мэйдзи завещал нам мир. С Америкой и Англией,(подумав)Но не любой ценой завещал нам мир покойный Император Мэйдзи. И цена этого мира может оказаться чрезвычайно высока.

Камергер(подсказывая на ухо Императору).События одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года...

Император.Незабываемые события одна тысяча девятьсот двадцать четвертого года(замолкает, впадая в прострацию).

Нервный тик, словно молния, искажает Начальника штаба сухопутных войск.

Начальник штаба сухопутных войск(отрывисто, так, что изо рта вылетает слюна).

Лилия ткет свой волшебный букет,

лотосы зреют.

И западный ветер стихает, меняясь

на юго-восточный.

Император пробуждается от думы. Переводит взгляд на Камергера. Тот молчит. Глаза его напоминают стеклянные.

Император(подыскивая слова).Это верно... Юго-восточный ветер приносит тепло.

Кто-то из застывших навытяжку людей облегченно вздыхает.

Император.Но бывает, что тот же ветер приносит продолжительные осадки. Рыба Намазу уходит на глубину. Бабочки складывают свои крылья...

Присутствующие снова погружаются во внутренний мрак.

Император.И потом...(обращается взглядом за помощью к Камергеру и Статс-секретарю)

Статс-секретарь(шепотом).Капитуляция...

Император.Ну да, капитуляция. Император же объявил нам о капитуляции десять дней назад. Но, оказывается, нет никакой капитуляции. Мы по-прежнему гибнем за своего Императора!..

Премьер-министр.Радио и телеграфное сношение затруднено. Люди не знают, что сказало ваше величество!..

Император.Но вам же объявили о капитуляции и мире! Под давлением обстоятельств. Во избежание лишних неоправданных жертв!..

Посетители кивают головами, соглашаясь.

Император.Капитуляция, идущая вразрез с историческими традициями моей страны и моего народа... К которой вынудили меня недобросовестные люди...(замолкает, стараясь справиться с эмоциями)...Хотя всем известно, что Император всегда стоял за эволюционное развитие, как это принято в живой природе. За борьбу видов в условиях невмешательства и мира. Но мира на выгодных для моего народа условиях. Пусть еще волнуется море на севере и юге, на западе и востоке(Премьер-министру)Я не принимаю вашей отставки.

Премьер-министр.Значит ли это, что мы обязаны жестоко пресекать всякое сопротивление оккупационным войскам?

Император(устало).Это значит, что всякие войны оканчиваются миром. Но несправедливый мир снова приводит к войне. В этой ситуации ваше решение должно быть взвешенным и мудрым...

Слуга подходит к Камергеру и что-то шепчет ему на ухо.

Камергер(на ухо Императору).Морские гады прибыли!..

6.

Во дворе стоит запыленная грузовая машина, из которой слуги выносят свежий биологический материал, необходимый для естественнонаучных изысканий Императора: аквариумы, колбы, кюветы... Усталый шофер сидит на подножке кабины и жадно курит, с тоской наблюдая за разгрузкой даров океана.

Старый Слуга.А где же машина с продовольствием?

Шофер.Какое продовольствие?.. В городе не работает ни один магазин.

Из дворцового здания выходит Главный Камергер.

Камергер(обращаясь к слугам).Только не вздумайте это есть. Коли подобное повторится, я дам делу ход.

Шофер(с отвращением).Неужели такое возможно?

Камергер.Из прошлой партии исчезли две морские звезды и одна медуза. Кто-то съел их вместе с формалином.

...Из окна дворца за разгрузкой полуживых гадов наблюдает Император. Впервые за утро на его осунувшемся лице проступает оживление и даже подобие энтузиазма. Он радуется, как ребенок.

7.

В научной лаборатории Император жадно склоняется над специальным столиком, на котором лежит небольшой панцирь с торчащими из-под него неподвижными лапками.

Император.Какое чудо!.. Какая божественная красота!.. Ассистент в белом халате подает скальпель. Император делает небольшой надрез в лапке ракообразного и помещает ткань под микроскоп.

Император(диктуя Ассистенту).Пишите!.. Семейство Brachyura. Короткохвостые ракообразные из группы десятиногих раков. Отличаются укороченным, уплощенным и расширенным брюшком, подвернутым под широкий грудной панцирь. Представлены множеством родов и видов...

Лежащее ракообразное кусочком своего бессмертного существа видит со стола, как над ним склонился великан в очках и с усами, сам похожий на рака...

Император(диктуя).Перед нами вид Dorippe granulata, рыбаки Японского моря зовут его «голова самурая» или «стыдливый краб». Если снять с него раковину, то в выпуклостях и бороздках панциря можно увидеть сходство с классической маской злобного самурая, каким его изображают наши актеры в театре,(скальпелем пытается снять раковину)Ничего не вижу... Краб Dorippe укрывается раковиной от какого-нибудь погибшего моллюска, находясь на дне, и потому его не видят враги. Но я почему-то не могу снять с него эту раковину...(ковыряется скальпелем)

Ассистент.Может быть, это не Dorippe granulata?

Ассистент бледен, глаза его слипаются, ему очень хочется спать.

Император.А кто же это?.. Ничего другого быть не может. Пишите дальше. Миграция Dorippe происходит обычно весной и осенью, когда популяция мигрантов направляется по морю с севера на юг, чтобы...

Император замолкает. Смутная мысль пронзает его мозг, но ее пока невозможно выразить...

Император.Миграция(с тревогой).Ладно. Пойдем дальше.(Взгляд его падает на морскую звезду, лежащую рядом с телом краба.)А вот это уже верх совершенства. Твое место в святилище!(Ассистенту)Пишите! Морская звезда Patiria pectinifera.(трогает скальпелем).Жесткое тело с короткими и широкими лучами с верхней, спинной, стороны. Окрашено в яркий синий цвет и покрыто алыми пятнами неправильной формы. Брюшная сторона(переворачивает скальпелем звезду)розово-оранжевая. На каждом луче имеется примитивный глаз, необходимый для отличения света от тьмы. Не могу удержаться от того, чтобы вновь не сравнить ее окраску с костюмами наших театральных актеров... Вдоль каждого луча до самого его конца идет глубокий желобок. Все желобки сходятся в центре у ротового отверстия...

Ассистент, сидя за столом, покорно заносит наблюдения Императора в толстую тетрадь.

Император....В каждом желобке находятся сотни полупрозрачных трубочек-ножек, каждая с присоской на конце. Эти ножки — часть амбулакральной, или водоносной, системы, свойственной только иглокожим животным... Миграция по циклам совпадает с ракообразными, но отличается от их миграций тем, что...

Император(перебирая в задумчивости слова).Сезонная миграция видов... Миграция, происходящая два раза в год...

В задумчивости подходит к большому аквариуму, накрытому полотенцем. Поднимает его. В серой воде видит огромную рыбу с усами и толстыми серыми губами. Рыба печально смотрит на него и вдруг вздыхает, выпуская из себя пузырьки воздуха.

Император закрывает аквариум полотенцем.

Император(себе под нос).Миграция видов... Миграция... Эмиграция!(в голове его что-то соскакивает)Дискриминация!.. Несправедливый эмиграционный закон!..

Кровь приливает к его щекам. Он смотрит на своего Ассистента и вдруг понимает, что тот спит с открытыми глазами. Так спят опытные солдаты, не выходя из строя: глаза открыты и бессмысленны, нижняя челюсть отвисла, обнажив неровный ряд зубов...

Император.Я вспомнил... Пишите! О причине, повлекшей Великую азиатскую войну...

Ассистент, проснувшись, послушно ставит очередной иероглиф...

Император(диктует)....Идея расового равенства, отстаиваемая Японией после Первой мировой войны, не нашла отклика у других стран — участников мирных переговоров,(все более воодушевляясь)Инцидент расовой дискриминации, случившийся в американском штате Калифорния в одна тысяча девятьсот двадцать четвертом году, когда власти штата запретили въезд японских эмигрантов, был достаточным основанием для искреннего негодования и возмущения нашего народа. На фоне этой волны протеста поднялись военные. И подавить это всеобщее настроение было задачей неисполнимой...

В дверях лаборатории появляется Главный Камергер.

Камергер.Ваше величество! По данным противовоздушной обороны, в ближайшие минуты будет совершен авиационный налет на Токио. Вам надо немедленно пройти в бункер.

Император(не слыша, продолжая диктовать )....Я посоветовал Премьер-министру Тодзе обратить внимание Германии не на войну с СССР, а на Африку. Были ли переданы мои слова в Берлин, я не знаю, поскольку с послом Оосима у меня постоянного контакта не было...

Камергер(вовлекаясь в геополитику).Но в Африке слишком много песка. Жерла орудий забивались от песчаных бурь...

Император(диктуя)....Жерла орудий забивались от песчаных бурь, и они трескались при выстрелах бронебойным снарядом... Пишите дальше. Во время правления кабинета Сайто Макото стал широко обсуждаться вопрос об институте государственной власти...

Слышатся далекие взрывы.

Император.По моему мнению, государство можно уподобить человеческому телу, а его Императора можно и нужно уподобить мозгу...

Камергер(Ассистенту).Кончайте писать. А то он не остановится никогда...

Нежно и одновременно властно берет Императора за талию.

Камергер.Вам нужно пройти в бомбоубежище!..

Увлекает Императора в коридор. Ассистент идет следом, не закрывая тетради.

Император(диктуя).В ответ на утверждение то ли Хонузе, то ли Усами Окииэ о том, что Император является божеством, я сказал, что мое тело почти ничем не отличается от человеческого. И этим замечанием насторожил и обидел всех членов кабинета министров...

Камергер(как если б обращался к ребенку).Ну, хватит!.. Будет вам, будет!..

Взрывы нарастают, и под их натиском исчезают все остальные звуки.

8.

Старинный город горит. Деревянные низкие домики сгорают быстрее соломы. Налет союзной авиации мощен и жесток. Обезумевшие люди мечутся по узким улочкам, пламя, перекинувшись через широкий ров, подбираются уже к Императорскому дворцу. Пожарные пытаются спасти деревянный дворец, но усилия их тщетны. Слуги тем временем выносят из научных лабораторий оборудование с образцами флоры и фауны океана — все, что могут вынести на руках... Они переводят самое необходимое в каменное здание библиотеки, которое должно устоять под напором огня...Авиация улетает, оставив после себя корчившийся в пожаре город. Под напором людей пламя начинает стихать. Среди черной выжженной земли остается нетронутым лишь здание библиотеки на территории Императорского дворца.

9.

Тишина. Непроглядная темнота за окнами. Город молчит, будто вымер... Император сидит на кровати в пижаме и смотрит на сотни книг и манускриптов, расставленных перед ним. Теперь библиотека будет заменять ему и спальню, и столовую, и научную лабораторию. От других помещений он отделен ширмами. На письменном столе перед ним стоят его кумиры — бюстики Наполеона, Дарвина и Линкольна. В пламени масляной лампы их лица кажутся живыми. Император, не задувая пламени, ложится на кровать, закрывает глаза, и пытается заснуть. Но сон не приходит. Тогда он встает и носовым платком протирает головы бюстикам. Садится за стол. Берет ручку и ставит на бумаги первый иероглиф стихотворения, которое он должен сочинить исходя из распорядка дня.

Император(пишет).Цветущая вишня весной напоминает сугроб снега...

Задумывается. Придуманная строчка ему не нравится. Зачеркивает ее.

Император.Цветущая вишня в мае, как снег в январе...

Сосредоточенно думает.

Император....Цветущая вишня весною и снег в январе быстротечны. Смерть забирает и то и другое...

Морщится. Перечеркивает написанное.

Рассеянно смотрит в пространство и вдруг пишет заглавие...

«Дорогая жена! Позволь мне сказать несколько слов о чувствах, которые я испытываю, находясь в разлуке с тобой...».

Тупо смотрит в черное окно. Мысли разбегаются, продолжение письма не складывается... Подумав, пишет на другом листе бумаги.

«Дорогой сын!.. Позволь мне сказать несколько слов о причинах нашего ужасного поражения...»

Громко, навзрыд всхлипывает.

«Наш народ слишком верил в силу нашей империи и презирал Америку. Наши военные сделали чрезмерный акцент на психологический подъем солдат и забыли о техническом оснащении армии...»

Слезы душат Императора. Он откладывает ручку и громко сморкается в платок, которым до этого протирал пыль с бюстиков. Чтобы отвлечься и успокоиться, открывает толстый фотоальбом. Внимательно смотрит снимки императорской семьи, сделанные личным фотографом. Останавливает взгляд на самом себе, сидящем на белом коне. Нежно гладит коня указательным пальцем, щекочет его гриву. Переводит взгляд на фотографии жены и детей. Целует их. Затем, подумав, оттирает губы носовым платком. Пролистывает несколько страниц...

В конце альбома размещены фотографии американских актеров, в основном комиков, — Макса Линдера, Бастера Китона, Чарли Чаплина... Взгляд Императора задерживается на усиках Чаплина. Погладив машинально кустик собственных усов, Император переворачивает страницу... Вдруг в компании кинозвезд второй величины он замечает фотографию Гитлера в безукоризненном черном фраке и белоснежной манишке. Бог знает, как она сюда попала... Гитлер стоит с тревожно-меланхолическим выражением лица, на губах его застыла какая-то очень важная, но недовыраженная мысль — вот-вот сорвется с губ, вот-вот потрясет окружающих своей глубиной... Но нет, не может. Не может сорваться, и от этого человеку во фраке очень больно, душа его скорбит...

Император, тревожно оглянувшись, быстро берет эту фотографию и переворачивает наизнанку, так, чтоб она глядела физиономией в картон альбома... Гасит лампу и ложится в постель.

10.

Забытье Императора тревожно и чутко.

Ему видится, что в город вступила иностранная военная техника. На узких улочках — глубокие колеи от гусениц бронемашин. Под их колесами трещат старинные книги и гравюры. Где-то плачет ребенок. Навязчиво шипит заезженная граммофонная пластинка с музыкой из фильма «Серенада солнечной долины»...И м пера т о р открывает глаза. В окна глядят бледные лучи солнца. С улицы еле слышно несутся звуки оркестра Глена Миллера, искаженные треском граммофонной пластинки.

11.

По длинному коридору пустого дома, где до войны размещалось американское посольство, идут трое американских штабных офицеров, прикидывая на ходу, как можно обжить это мертвое здание. Под их ботинками трещит битый фарфор. На стене висит покосившаяся картина, изображающая предыдущего американского президента Рузвельта. Левый глаз его проколот насквозь. Один из офицеров достает из планшета фотографию нынешнего президента Трумана и прикалывает ее иголкой поверх портрета Рузвельта. Где-то рядом за стеной солдат, раскалив утюг на углях, гладит американский флаг. Из палатки фронтового госпиталя, размещенного во дворе, слышатся стоны. Полевая кухня дымит трубой. Недалеко от нее обустраивается походный туалет. Четверо фронтовых журналистов пытаются прорваться в комнату главнокомандующего, чтобы задать ему свои досужие вопросы, но их оттесняет охрана...

12.

Радиорубка, оборудованная на скорую руку в одной из комнат бывшего посольства. Из нее выходит Адъютант, зажав в руках папку с документами, которые он должен передать главнокомандующему союзными войсками. В чертах молодого лица Адъютанта есть нечто азиатское — кожа с желтоватым отливом и чуть раскосые глаза. Он проходит в смежную с радиорубкой комнату, открывает дверь и застывает на пороге. За письменным столом в кресле развалился лысоватый человек лет шестидесяти с запрокинутым в потолок лицом. На глазах его лежит платок, пропитанный раствором марганцовки. Нижняя челюсть тяжела и готова раздробить в порошок все, что встретится на пути...

Адъютант.Вас хотят видеть журналисты. Что им передать?..

Главнокомандующий(устало, не снимая платка с глаз).Передайте, что я приказал их расстрелять.

Адъютант кладет перед лысоватым человеком папку с документами и выходит из кабинета в прихожую.

Адъютант(обращаясь к журналистам).Господа!.. Главнокомандующий только что отдал приказ о вашем расстреле. Но если вы зайдете к нему через сутки, то он, возможно, предоставит вам всю необходимую информацию...

Возвращается в кабинет. Главнокомандующий сидит все в той же позе с платком на глазах.

Адъютант.Моя бабушка, когда у нее болели глаза, промывала их черным чаем.

Главнокомандующий.Чушь. Где вы теперь найдете настоящий черный чай?

Адъютант.Но вы находитесь в стране чая.

Главнокомандующий.Опять чушь. Страна чая — это Китай.

Адъютант.Зеленого чая, господин генерал. Но не зеленого и черного...

Главнокомандующий отнимает платок с лица и с некоторым удивлением смотрит красными воспаленными глазами на резонера, возникшего передним.

Главнокомандующий.Вместо чая я бы выпил русской водки. Что в папке?

Адъютант.Сообщение разведки. И депеша из Вашингтона.

Главнокомандующий.Доложите. Я ничего не вижу. Он обмакивает платок в блюдце с марганцовкой и снова кладет на глаза.

Адъютант(вытаскивая из папки лист и читая донесение разведки).«Здание Императорского дворца взято под усиленную охрану. Вооруженного сопротивления не оказано. Главный военный преступник жив».

Главнокомандующий(после паузы).Читайте следующую.

Адъютант.Из Вашингтона. «Доносим до вашего сведения: генералиссимус Сталин требует сохранения жизни главного военного преступника любой ценой...»

Главнокомандующий.Вот как?..

Адъютант.Это еще не все. «...Чтобы суд из представителей союзных держав вынес приговор о повешении».

Главнокомандующий.Так... А что думает по этому поводу президент?

Адъютант.Об этом здесь ничего не сказано.

Главнокомандующий.Тогда я отдаю приказ о немедленном аресте.

Адъютант(как бы не веря своим ушам).Немедленном аресте?.. На территории дворца?..

Главнокомандующий.Как вы догадались?..

Адъютант.Это невозможно.

Главнокомандующий от удивления отнимает платок с лица.

Адъютант.Это совершенно немыслимо. Я вам сейчас объясню.

Главнокомандующий.Не надо мне ничего объяснять!.. Идите!

Адъютант отдает честь и направляется к дверям.

Главнокомандующий.Стойте!

Адъютант застывает посередине комнаты.

Главнокомандующий.У вас минута на объяснение.

Адъютант(ровным голосом, стараясь скрыть собственное волнение).Дело в том, что главный военный преступник является солнечным богом. В шестьсот шестидесятом году до Рождества Христова Император Ниниги-но Микото получил сакральные знаки власти от богини солнца Аматерасу: бронзовое зеркало, яшмовые подвески и меч с напутствием. Вследствие этого обстоятельства вся династия превратилась в воплощение солнца на земле. А солнце невозможно арестовать среди его подчиненных. Этим вы смертельно оскорбите нацию и настроите людей против себя...

Главнокомандующий.Ваша минута на исходе.

Адъютант....Пригласите солнце в ставку и, оказав ему знаки почтения, арестуйте. Без свидетелей и летописцев этого кошмарного происшествия

Главнокомандующий(после паузы).И этому вас учили в Оксфорде?..

Адъютант.В Кембридже, господин генерал.

Главнокомандующий.Вы сами верите в эту галиматью?..

Адъютант.Я наполовину японец. А для моей японской половины это не вопрос веры. Это вопрос крови.

Главнокомандующий.А что говорит вам американская половина?

Адъютант.Она молчит.

Главнокомандующий(с отвращением к себе и подчиненному).Еще в боях за Бирму я понял, что попал в центр галиматьи...

Адъютант.Если вы прикажете, я буду молчать.

Главнокомандующий.Тогда зачем вы мне нужны?.. Встает с кресла и оказывается на две головы выше своего Адъютанта. У генерала небольшое брюшко и узкие плечи. Он немного сутуловат. В раздумье начинает ходить по кабинету.

Главнокомандующий.А где сейчас эти реликвии?

Адъютант.В святилище Исэ.

Главнокомандующий.Но при штурме города мы ничего подобного не обнаружили.

Адъютант.Значит, их украли до нас.

Главнокомандующий.Значит, их и не было никогда.(после паузы)Если он — солнце, то я буду разговаривать с ним в черных очках.

Адъютант покорно склоняет голову.

Главнокомандующий.Я отдаю приказ об аресте. А журналистам сообщите, что, по непроверенным данным, интересующая их особа случайно погибла при штурме дворца...

В дверях появляется один из офицеров и кладет на письменный стол только что расшифрованную радиограмму. Уходит.

Главнокомандующий(поднеся к слезящимся глазам документ).Ничего не вижу...

Адъютант(берет бумагу в руки и зачитывает).Из Вашингтона. «Мнение президента. К вопросу о главном военном преступнике президент полностью доверяет мнению главнокомандующего».

Главнокомандующий.Мерзавец!..

Видя смущение Адъютанта, спохватывается...

Главнокомандующий.Да это я не о нем!..

13.

Перед Императором в библиотеке ставят тарелку с растворенной в ней рисовой мукой, потому что другой еды не осталось.

В это время во дворе слышится какой-то шум...

В комнату входит старый Слуга, хочет что-то сказать, но не может.

Император.Что?..

Слуга стоит, опустив голову.

Император.Американцы?..

Слуга не может вымолвить ни слова.

Промокнув рот салфеткой, Император поднимается из-за стола.

Император.Передайте солдатам, что я должен переодеться...

Уходит за ширмы. И вдруг понимает, что рядом никого нет, что он должен одеваться один, без посторонней помощи.

Император.Слуги! Эй!..

Никто не идет. Тогда он начинает одеваться сам. Рубашка, брюки, которые непомерно велики... Их приходится закалывать булавкой. Пиджак... Расчесывает короткие волосы деревянным гребнем. Подносит ладонь ко рту, дышит на нее, чтобы убедиться в свежести дыхания. Медленно выходит во двор к ожидающим военным. Его безмолвно пропускают в черный бронированный автомобиль, сажают на заднее сиденье и вывозят за территорию дворца.

14.

Он давно не бывал в городе, давно не ездил в автомобиле.

Несмотря на свое положение, ему вдруг становится интересным внутреннее устройство машины. Незаметно для окружающих Император осторожно щупает кожаные кресла, гладит железные ручки двери, уважительно проводит кончиком пальца по стеклу... Потом переводит глаза на то, что творится за окном автомобиля. И впервые видит, какому разорению подвергся его город. Император съеживается, коротко и печально вздыхает. Начинает елозить на сиденье, как ребенок...

15.

Его ведут по коридору миссии. Подводят к двери кабинета Главнокомандующего, открывают и оставляют одного. Комкая в руке шляпу, пленник делает шаг вперед. Видит, что за письменным столом восседает, набычившись, лысоватый человек с красными воспаленными глазами. Он в упор смотрит на вошедшего. Рядом с ним застыл навытяжку молодой офицер азиатского вида, но в американской форме. Увидев Императора, он меняется в лице и делает еле заметный полупоклон. На письменном столе лежит недоеденный кусок хлеба с консервированным беконом. Император, против своей воли, задерживает на хлебе взгляд... На лице Главнокомандующего появляется брезгливость. Он как будто понял, кто находится перед ним, — насекомое. К тому же главный военный преступник годится ему в сыновья...

Главнокомандующий(отрывисто и грозно).Вам известно, что по совокупности деяний вы заслуживаете расстрела?

Адъютант втягивает голову в плечи от этого рыка.

Адъютант(очень тихо).Господин генерал! Так нельзя... На священную особу нельзя кричать...

Главнокомандующий.Заткнитесь и переводите!..

Адъютант(переводит с английского на японский, тщательно подбирая слова).Согласны ли вы, Ваше Величество, покориться воле союзного командования?..

Император(по-японски).Я приму любое ваше решение.

Адъютант(по-английски).Его Величество не просит о снисхождении.

Главнокомандующий.Вот как?..

Встает с кресла, обходит Императора кругом, глядя на него сверху вниз, словно на редкий экземпляр фауны.

Главнокомандующий.Не понимаю, как такие ничтожества могут управлять миром? И посылать на смерть миллионы людей?..

Адъютант.Я этого переводить не буду.

Главнокомандующий (вприступе ярости).Спросите его, почему он не надел кимоно!..

Император(тонким голосом на безукоризненном английском).Я ношу кимоно только в дни национальных торжеств. Но сегодня для меня — день позора и скорби.

Главнокомандующий(в крайнем изумлении).Это что такое!?(Адъютанту).Он знает английский?!..

Адъютант.Вне всякого сомнения.

Император(по-английски).А также немецкий, французский, немного итальянский, испанский, китайский...

Адъютант(по-японски).Ваше Величество! Говорите, пожалуйста, на японском. Говоря с ним по-английски, Вы роняете свой статус!..

Главнокомандующий.Вы что?!.. Вы о чем там сговариваетесь?!..

Адъютант(доканчивая свою мысль по-японски).Божество в этом падшем мире может говорить только на японском!..

Главнокомандующий(по-английски).Все?!.. Закончили?..

Адъютант.Так точно.

Главнокомандующий.Десять суток ареста!.. Кругом, шагом марш!..

Император(на английском).Ваш слуга советовал говорить на родном для вас языке. И это совершенно верно. Этого требует элементарный такт, о котором Император от волнения позабыл...

Главнокомандующий (вярости).Он мне не слуга!.. Он мне не слуга!.. Это у вас — одни слуги!.. А у нищих слуг нет!..

Император.У Императора много слуг. И это чрезвычайно обременительно...

Главнокомандующий. У какого еще императора?!(сообразив)Ах да!..

Адъютант.Разрешите идти?..

Главнокомандующий(остывая).Погодите...

Глаза его начинают слезиться. Чтобы унять резь, он надевает черные очки. Возникает томительная пауза.

Главнокомандующий.Есть ли у Императора дети?..

Император(задумчиво рассматривая кусочек хлеба на столе).У Императора?..

Главнокомандующий.Ну, у вас! У вас!!..

Император.Не далее, как вчера вечером Император написал письмо старшему сыну.

Главнокомандующий(устало).И что Император написал ему?..

Император.Он написал, что война проиграна из-за национальной спеси. Гнев — плохой советчик в вопросах войны и мира. А национальная спесь — тем более...

Глаза его в задумчивости стекленеют. Лицо становится бессмысленным. Он как будто впадает в транс...

Император(по-японски обращаясь к Адъютанту, то ли диктуя, то ли оправдываясь)...Министр Мацуока предлагал Императору продвигать войска до Иркутска. Но я воспрепятствовал этому, может быть, и разумному предложению...

Адъютант смотрит на Главнокомандующего, ожидая от него какого-нибудь приказа. Но генерал молчит.