Мир без сложных отношений
Принято считать, что мир Толкина «затягивает», потому что он такой же реальный, как наш, что он кажется объемным, потому что в нем есть и языки, и мифология, и история, и география. Но может быть и наоборот: он проще мира реального — в нем нет любви, главной сути и главной «травмы» нашего мира. Толкиновский мир потому и соблазнителен, что он ярок, в нем есть добро, зло, красота, героика и юмор, есть саспенс — но нет сложностей любви и отношений.
Толкин видит мир в бинарной оптике: мир делится на сторону добра и сторону зла, страны — на хорошие и плохие, «Мордор», дети Эру — на прекрасных, творческих, бессмертных эльфов и «простецов», смертных людей, население Средиземья — на хороших существ, включая людей и эльфов, у которых есть мужчины, женщины, дети, у которых есть характер, и безличных, одинаково-уродливых орков. Даже языки делятся на красивые и уродливые. Во «Властелине колец» нет сложностей отношений — ни в политике (единственный политик тут Саруман), ни между мужчиной и женщиной. Отношения Арвен и Арагорна, Сэма и его жены формальны, любовь к Эовин к Фарамиру схематична (а у Фарамира и того нет). И это не художественный прием, но фундаментальная картина мира.
Толкин пишет в письме сыну Майклу, что «традиция романтической рыцарственности идеализирует “любовь”», что «возникла эта традиция как искусственная куртуазная игра, как способ наслаждаться любовью ради любви, безотносительно к (и даже вопреки) браку. В центре ее стоял не Господь, но выдуманные кумиры, Любовь и Дама».
Слово «любовь» Толкин употребляет здесь в кавычках — и он действительно относился к любви с презрительной усмешкой. Он пишет сыну Кристоферу, что эпизод с безумием Офелии «при чтении казался мне скукой смертной» — он понимает страдания Офелии еще меньше, чем Гамлет. Его раздражает, когда в традиционной литературной сказке у рыцаря есть дама сердца: «Рыцарь Пигвигген разъезжает верхом на норовистой уховертке и шлет своей возлюбленной королеве Маб браслет из мурашиных глаз, а свидание назначает в цветке калужницы. Однако сама сказка, напичканная всеми этими красивостями, сводится кзанудной любовной интрижке[курсив наш. — А. К., О. Б.-Ж.] и проискам хитрых сводней; благородный рыцарь и разгневанный супруг проваливаются в трясину, и ярость их успокаивает глоток воды из реки Леты. И лучше бы Лета поглотила все их амуры разом».
Толкину сложно изобразить и даже помыслить отношения мужчины и женщины как равных и Других. Дружба, преданность, вообще сколько-то живые отношения во «Властелине колец» свойственнытолько мужчинам, причем один из них «выше», «господин», а другой — подчиненный. Так, убедительно и объемно описаны привязанность Фродо к Бильбо и Гэндальфу, преданность Сэма по отношению к Фродо, веселая дружба Пина и Мэрри, Гимли и Леголаса. «В нашем падшем мире, — пишет он в том же напутственном письме сыну Майклу, — дружба, что должна бы связывать всех представителей рода человеческого, между мужчиной и женщиной фактически невозможна». Такая дружба, по мнению Толкина, — только прикрытие для любовных отношений. Потому что женщина, как он уверяет, по природе своей «практична» и будет рассчитывать на брак, а мужчина на самом деле ищет легко любви без обязательств, а «дружбы на самом деле и не ищет», потому что «вокруг, как правило, полно молодых людей». Это «полно молодых людей» ошеломляет. Как будто дружба — это не встреча личностей, а «покупка», расчет — и женщины априори имеют низшую ценность по сравнению с мужчинами.
В «Хоббите» единственный женский характер — жадная и вредная Лобелия, в «Листе кисти Ниггля» — жена мистера Пэриша: глупая, неблагодарная, требовательная. И если в раздражении на ее мужа Ниггль раскаивается после смерти, то о ней он не вспоминает, как и ее муж. Она не является Другим, по ней нельзя заскучать, по отношению к ней не может быть раскаяния. У нее даже нет имени, даже Пэриш называет ее просто «жена» — и это притом, что Толкин придавал имени огромное значение, и в конце рассказа Ниггль и Пэриш попадают в местность, которая носит их имя.
Толкиновская мизогиния особенно заметна в письмах. Так, когда Толкин гневно рассказывает о процедуре нецерковного бракосочетания, на котором он вынужден был присутствовать, он замечает: «регистратором в их случае оказалась женщина — на мой взгляд, это еще больше усугубило непристойность происходящего».
Даже само местоимение «она» — «she» — становится источником имени монстра. «Как думаешь, Шелоб — подходящее имя для чудовищной паучихи? Разумеется, это всего-навсего «she + lob» («она + паук»); но написанное слитно, выглядит вполне мерзко...» — пишет Толкин сыну Кристоферу.
Во «Властелине колец» героини-женщины — и Арвен, и Галадриэль — скорее декоративны. Нет ни одной сцены, где бы раскрылась их индивидуальность, их отношение к кому бы то ни было. В некоторой степени исключением является Эовин (и то — индивидуальность ее проявляется в том, что она переодевается мужчиной и бросается воевать). Но ее любовь с Фарамиром — чисто «для галочки». Они не перемолвились ни словом. У женщин, как пишет Толкин сыну Майклу, вообще нет «языка», чтобы говорить о любви. Романтическая модель, по его мнению, «насаждает раздутое представление о любви как об огне, дарованном извне», причем «сами женщины этому почти что и не причастны, хотя могутпользоваться(sic!) языком романтической любви, раз уж он настолько прочно вошел во всенаши идиомы».
